Токсин правды

      Кажется, они следят друг за другом. По крайней мере, Занка знает это наверняка: в любой момент его жизни — из темноты, из-за каждого тёмного угла, за ним наблюдает пара безумных сиреневых глаз. Это знание въелось в подкорку сознания, стало фоновым шумом его существования. Сначала непрошеное внимание, конечно, бесило, раздражало, заставляло сжимать кулаки. Но со временем... оно начало жутко, извращённо поднимать самооценку. Невзирая на всю абсурдность и неадекватность ситуации, Занке это даже нравилось.       Порой, чтобы лучше разглядеть своего надзирателя, Ниджику специально потягивался долго, томно, с кошачьей грацией демонстративно прогибаясь в пояснице и украдкой бросал короткий взгляд на вылезавшего из укрытия Вонгера. Тот выползал точно змея, поддавшаяся гипнозу, — медленно, текуче, не отрывая горящего взгляда от объекта охоты.       И Занку это веселило, заводило, — ровно до того момента, пока условная чаша весов с раздражением не перевешивала, нарушая и без того чертовски хрупкий баланс. Сегодня баланс не просто дал трещину — он разлетелся вдребезги.       «Нужно придумать способ выудить его на чистую воду» — мысль проносится в голове усталого парня, пока он бредёт в свою комнату. Он чертовски вымотан: каждое движение даётся с трудом, но азарт охотника, смешанный с чем-то более тёмным и постыдным, гонит его вперёд, пересиливает. Зайдя к себе, Занка специально не закрывает дверь полностью, оставляет заметную щель, искренне надеясь, что сталкер клюнет на эту откровенную провокацию.       Сбрасывая с плеч одежду, отяжелевшую от грязи и пота, он на мгновение замирает посреди комнаты. Занка проводит ладонью по лицу, прогибается назад, запрокидывая голову, и замирает так на несколько ударов сердца. Пальцы сами собой зарываются в густые волосы, сжимают пряди у корней, тянут — от усталости, от напряжения.       Чувство освобождения, когда влажная ткань перестаёт липнуть к телу, накатывает волной; Занка прикрывает глаза, позволяя себе насладиться этим редким мгновением. Конечно, по-хорошему ему бы надо в душ, но он боится, что от усталости заснёт прямо там, под успокаивающим шумом воды.       «Лучше пойду посплю, а с утра всё постираю», — решает он, натягивая пижамные брюки низко на бёдра так, что выступают острые косточки таза.       И в этот момент парень чувствует знакомый до боли взгляд. Он не просто касается кожи — он въедается, проникает под эпидермис, царапает нервы, заставляет мурашки бежать по рукам, по шее, по позвоночнику. Ядовитый соперник, хоть и прячется, выдаёт себя этим нездоровым вниманием.       Занка готов поклясться: глаза этого психа его сейчас просто жрут. Не просто смотрят — а прямо пожирают. С головы до пят, не оставляя нетронутым ни один миллиметр тела, которое, справедливости ради, было безусловно красивым.       Сделав вид, что занят какой-то ерундой, Занка точно высчитывает момент, периферией следя за сталкером. Резкий рывок головы — и он заглядывает в щель, в упор встречаясь взглядом со своим сумасшедшим наблюдателем. В полной тишине общежития голос блондина звучит почти как гром среди ясного неба.       — Нравится вид? — осведомившись с усмешкой, он подаётся вперёд, опираясь плечом о косяк. Взгляд синих глаз в упор, насмешливый, холодный, но под этим холодом закопана клокочущая где-то внизу живота темнота. — Долго смотреть будешь?       Вонгер не дёргается. Не прячется. Наоборот, он делает шаг вперёд, выступая из полумрака как призрак, материализовавшийся из кошмара. Парень медленно наклоняет голову, так что темные дреды падают на лицо, рассматривая Занку так, будто тот — произведение искусства, выставленное на аукционе. Губы его растягиваются в улыбке, но это не улыбка — это оскал. Хищный, голодный, едкий.       — Заметил-таки. И как давно? — он скользит в комнату без приглашения и, развернувшись, запирает эту несчастную дверь. Щелчок замка в этот миг звучит похоронным маршем. Голос равнодушен, потому что ответ парня на самом деле не интересует.       Занка не двигается. Смотрит, как соперник обводит взглядом его комнату — медленно, собственнически, будто уже помечает территорию.       — Почти месяц. Достал уже всюду за мной таскаться, — Занка даже не думает бояться. Он смотрит на темноволосого, и в его голосе звучит скорее усталая насмешка. — У тебя совсем личной жизни нет?       Острый язык царапает чужое эго. Занка видит, как дёргается скула соперника — мельчайшее движение, но он замечает. Он всегда замечает.       Вонгер отлично переносит подобные уколы, но этот попал в цель. Темноволосый задорно смеётся — совсем ни к месту, громко и хрипло. Джаббер хохочет, запрокинув голову, обнажая кадык, и Занка невольно провожает взглядом линию его шеи, ключиц — и тут же злится на себя за это. Смех обрывается так же внезапно, как и начался. Один рывок — и Джаббер оказывается вплотную. Теперь между ними нет воздуха и Занка чувствует жар его тела — сухой, обжигающий, как разведённые угли. Джаббер наклоняется, почти касаясь губами его щеки, и шепчет:       — Поздравляю. Ты стал этой самой личной жизнью.       Он резко отстраняется, продолжая безумно смеяться и отходит к окну.       — Надеюсь, ты доволен, потому что возврат не предусмотрен. — Вонгер окидывает блондина быстрым, но ужасно красноречивым взглядом. — Вид, кстати, и впрямь потрясный. Мог бы и подольше без одежды постоять.       Занка взбешён. Внутри всё закипает от наглости этого типа. С твердым намерением выкинуть паршивца на улицу он делает шаг следом, хватает того за плечо... Но не учитывает своей усталости. Тело ватное, непослушное.       Вонгер пользуется этим, с поражающей лёгкостью он припечатывает Занку к холодному стеклу. Окно вибрирует от удара, и на мгновение темнеет в глазах. Разгорячённая кожа блондина прилипает к ледяной поверхности — он шипит от контраста, выгибается, пытается вырваться, но Джаббер нависает сверху, зажимая его между своим горячим телом и ледяным окном. Одна его рука на запястье блондина — держит, не давая двинуться, другая же располагается на пояснице, пальцы по-хозяйски впиваются в кожу. Лицо так близко, что Занка видит каждую ресницу, каждый блик в безумных глазах.       — Куда собрался? — шепчет Вонгер ему в самое ухо, и его дыхание обжигает, такое жаркое, влажное, сбивчивое. — Ты же сам меня позвал, оставив дверь открытой. Разделся передо мной. И теперь хочешь выгнать?       Дыхание Ниджику сбивается, но не от страха, не от напряжения, — от самого факта их запретной близости. От того, как пальцы Джаббера медленно, испытующе скользят по позвоночнику вверх, считая позвонки и испытывая терпение.       Блондин выглядит точь-в-точь как редкая, а оттого драгоценная бабочка, по трагичному стечению обстоятельств попавшая в лапы извращенца-коллекционера. Эта мысль заставляет глаза Вонгера вспыхнуть, а губы тронуться в ухмылке. Да, Занка будет прекрасным экспонатом его самой дорогой, сокровенной, почти интимной коллекции.       — Даже не попытаешься меня ударить? — ласково, почти нежно, спрашивает он, хотя в голосе сквозит явное: попробуй, мне же будет веселее.       Но ответа не получает. Джаббер замечает, что взгляд блондина скользнул куда-то в сторону — туда, где из расстёгнутого ворота выглядывает край любимой татуировки Вонгера. Чёрная саламандра на смуглой коже. Синева глаз залипает на этом изгибе хвоста, с восторгом оглядывает крошечные чешуйки, проработанные с пугающей детализацией. Пазл в тёмной голове Джаббера складывается мгновенно. Он довольно хмыкает — низко, гортанно.       Мгновение — и призванный дзинки с тихим шелестом разрубает ткань. Испорченная кофта падает на пол, любезно открывая вид сразу на всё тело.       Тёмная кожа, отливающая в тусклом свете бронзой, не перекачанные, но рельефные мышцы. Чёткие линии пресса, твёрдые грудные мышцы. И несколько незаконченных татуировок — змея на ребре, крылья на лопатках, какие-то руны на предплечьях. И шрамы — старые, белые полосы, пересекающие живот и плечи. Странно эстетично. Притягательно. Дьявольски красиво.       — Нравится? — вкрадчиво интересуется Вонгер, наблюдая, как Занка впивается взглядом в его торс, наплевав на все нормы приличия.       — Заткнись... — выдыхает блондин, сам не понимая, как оказался намертво припечатан к стеклу. Какого чёрта он рассматривает чужие рельефы словно под гипнозом?       Осознание приходит вместе с болью — запоздалой, тупой, пульсирующей в районе рёбер. Маленькая, едва заметная, но кровоточащая царапина красуется на боку парня. Вонгер атаковал в тот же момент, когда прижал его к стеклу — быстрый, как гадюка.       — Блять, Джаббер... — злобно тянет Занка, но голос его слабеет, ведь действие токсина расползается по крови вражеским захватчиком. Тон получается почти умоляющим, словно парень требует не освобождения, а более крепкой хватки на шее. — Что ты мне вколол, псих?       — Расслабься, — шепчет тот, поглаживая место укола подушечкой пальца. — Это просто... сыворотка правды. Всего на полчаса, ведь ты слишком много врёшь, Занка. Даже себе. А я хочу слышать правду.       Темноволосый сжимает пальцы на пояснице сильнее, почти до боли, и Занка невольно выгибается навстречу, ведь неожиданно честное тело предаёт здравый смысл.       Становится противно от самого себя. Занка снова недооценил соперника, — или, возможно, переоценил себя. Джаббер — этот редкостный подонок — знает каждую мелочь, каждую слабость этого порой до невыносимого высокомерного парня. И от осознания, что он может это применить, становится стремно. Не страшно. Просто до омерзения неприятно.       — Теперь понимаешь, что должен был избавиться от меня ещё в первые дни моего становления твоей тенью? — Джаббер усмехается. — А, Занка?       — А мне нравилось, — едва шевеля губами, отвечает Ниджику. Он сам себе удивляется больше, чем Джаббер. Зудящая рана пульсирует жаром с каждым ударом сердца. Именно эта дрянь не позволяет лгать, — оказывается, она действительно работает.       Вонгер подозрительно долго молчит. Он прикидывает, какую ещё полезную информацию можно выудить из парня, пока тот не вырубился. А затем резко отпускает его. Занка сползает по стеклу, как раздавленная букашка, но подоконник ловит его, позволяя перевести дыхание.       — Занка, — Джаббер садится на корточки перед ним, заглядывая в лицо. — Раз уж ты такой честный... отвечай: у тебя когда-нибудь возникала мысль лечь под меня?       Блондин кривится. Внутри всё восстаёт против этого вопроса. Занка хочет рассмеяться ему в лицо, хочет плюнуть, ударить, но... яд не даёт. Он отворачивается и стискивает зубы, но Джаббер ловит его подбородок пальцами — прохладными, с металлическим холодом колец — и поворачивает к себе. Не грубо, но властно, требовательно. Рот от такого открывается сам собой, и слова падают в тишину как приговор:       — Только чтобы разглядеть татуировки поближе, — цедит Занка сквозь зубы.       Компромиссный ответ, — вроде и не соврал, но и правды всей не сказал. Мастерски умолчал об истинном масштабе личной трагедии.       Занка никогда не страдал повышенным либидо — ему казалось, что его нет вообще. Но после «знакомства» с Джаббером всё перевернулось. И если в течение дня в блондинистую голову не лезла картинка того, как этот псих травмирует себя своим же дзинки, значит, ночь окажется судной. Сон будет настолько реалистичный, что первая мысль при пробуждении, всплывающая в голове: «когда он успел уйти?»       — Думаю, я схожу с ума по твоей вине, — неожиданно роняет Занка, нарушая священную тишину, давящую на нервы.       — Это взаимно, — серьёзно отвечает Вонгер. Он не смеётся, не скалится. Просто смотрит в упор. — Мы должны попросить друг у друга прощения. Что скажешь?       Занка не знает, с чего он больше в шоке — со слов или с действий, потому что Джаббер отпускает его подбородок... и медленно, не отводя взгляда, опускается на колени перед ним, прямо на холодный пол. Взаимно? Попросить прощения? А зачем для прощения вставать на колени?       Осознание бьёт по вискам, вызывая потемнение в глазах. Увильнуть невозможно ведь даже тело стало чрезмерно честным. Занка лишь упирается макушкой в окно и ждёт.       — Эй, — Вонгер касается пальцами его колена. Легко, почти невесомо. — Подвинься ближе к краю.       — Тебе надо — ты и двигай, — сипит Занка, пытаясь сохранить остатки достоинства.       Воздух застревает в лёгких. Джаббер никуда не спешит; его пальцы — длинные, смуглые, унизанные кольцами — смыкаются на его бедре так жёстко, что хочется заскулить. Другая рука ложится на поясницу, приподнимает. Пижамные брюки сползают вниз без сопротивления — ткань шелестит по коже, застревает на лодыжках. Занка зажмуривается, ведь не хочет видеть, как его телом так легко манипулируют. Но контролировать это он просто не в силах.       Пурпурные глаза не отрываются от лица Занки, жадно ловят каждую эмоцию: страх, стыд, желание. Всё то, что блондин так отчаянно пытается скрыть.       — Посмотри на меня, — шепчет Джаббер. — Не отворачивайся.       Занка не может двинуться. Спина приклеена к стеклу, руки безвольно лежат по бокам, ноги дрожат. Он словно парализован — то ли ядом, то ли собственным бессилием, то ли тем, как этот безумец смотрит на него снизу вверх. С обожанием. С голодом. С чем-то, что похоже на... Мысль прерывается чужим голосом.       — Видишь? — тихо смеётся Джаббер. — Ты не холодный недотрога. Просто к тебе нужно найти подход.       Джаббер опускает голову — его губы касаются внутренней стороны чужого бедра, мягко, почти нежно. Занка вздрагивает, пальцы впиваются в подоконник. А потом Джаббер кусает. Резко, сильно, до следов-полумесяцев.       Боль вспыхивает и тут же тонет в волне жара, разливающегося по низу живота. Занка невольно выгибается, подаваясь навстречу. Его грудная клетка замирает на секунду — от неожиданности, от новой порции возбуждения, бьющего в голову — а потом начинает глубоко, жадно раскрываться, хватая горячий воздух тесной комнаты.       — Хороший мальчик, — Джаббер поднимает голову, широко улыбаясь. В уголке его губ блестит слюна. — Сам подвинулся ко мне навстречу.       Его рука, словно поощряя хорошее поведение, перемещается с бедра на возбуждённый орган. Пальцы обхватывают, сжимают — не сильно, в самый раз.       — Тебе бы подошёл пирсинг, — задумчиво бормочет Вонгер, сжимая уздечку большим и указательным пальцами. Вертит, изучает реакцию.       — Занка-а... — он поднимает глаза на чужое лицо, скрытое хаосом растрёпанных волос. — Ну поговори ты со мной. Чего ты действие сыворотки коту под хвост...       — Заткнись, — голос Занки раздаётся неожиданно резко, словно приказ, который Джаббер успешно пропускает мимо ушей.       — Ты всё ещё дуешься?       Но Ниджику не помнит, на что должен дуться. Голова занята только одним — как бы не кончить прямо сейчас. От пальцев. От треклятых колец, которые так и не сняты — металл холодит кожу, контрастирует с жаром ладони и вызывает неконтролируемую дрожь во всём теле. Джаббер улыбается шире и закидывает чужие ноги себе на плечи — движения уверенные, отточенные, будто он делал это сотни раз. Он устраивается между бёдер так, словно это его законное место.       Но спустя пару безумно долгих мгновений Ниджику всё же находит в себе силы. С глухим стуком парень въезжает поясницей в окно — боль отрезвляет, возвращает контроль на секунду, парень отстраняется и с размаху пинает Вонгера в плечо, валя его на пол.       Некоторое время они оба молчат. Вонгер не двигается, — он лежит на спине, грудь вздымается, на лице застыла улыбка — не злая, нет. Восхищённая, что ли. Безумная. Занка смотрит на него сверху — на смуглую кожу, на шрамы и татуировки, на блеск хищных глаз, на приоткрытые губы. И внутри него что-то ломается окончательно и бесповоротно в этот момент.       Он садится на Джаббера сверху. С размаху, тяжело, всем весом. Холодные ладони ложатся на чужую шею — пальцы смыкаются, давят на кадык, но недостаточно сильно. Просто чувствуя, как бьётся под пальцами пульс.       — Я тебя... ненавижу, — шепчет блондин, и голос его срывается. — Но и... убить не могу.       Джаббер не сопротивляется, не пытается сбросить. Он с восхищением смотрит снизу на чужое лицо, и в ежевичных глазах пляшет тот самый безумный огонь.       — Знаю, — выдыхает он, и его адамово яблоко дёргается под чужими пальцами. — Ты не можешь меня убить, Занка. Потому что я — единственный, кто видит тебя настоящего.       Джаббер вообще много чего знает: и то, что у Ниджику пунктик на татуировки, и то, что он любит позу наездницы, в которой они оказались по счастливому стечению обстоятельств. А ещё он знает, что за ненавистью прячется бессилие, а за невозможностью нанести решающий удар — странная, ломающая изнутри привязанность.       Ещё Занка до одури любит быть громким, но из страха он всегда затыкает себя либо свободной рукой, либо утыкается своим красивым лицом в подушку, хныча максимально сдержанно. Ведь он не хочет, чтобы его, такого делового аристократа, поймали за таким порочным делом, как дрочка. Джаббер всё это видел лично. Он узнал про этого парня всё, что можно и нельзя, и всё запомнил. А теперь он хочет применить полученные знания на деле: поймать стон, который Занка так и не научился сдерживать, поцелуем и трахнуть его прямо на полу, потому что матрас — это слишком мягко. Это слишком нежно для презирающего нежность аристократа.       Дальше — омут, состоящий из одной только боли и жуткого желания завладеть чужим телом, разумом. Всем. Пальцы входят резко, словно не с целью растянуть, а просто для галочки, следуя плохо усвоенной инструкции, — это больше похоже на истязание, чем на попытку доставить удовольствие, но Занка лишь кусает губу, ведь он-то точно знает, что боль в их отношениях — это бетонный раствор, из которого отлит прочный фундамент. От неё не избавиться, ведь иначе рухнет само мироздание, отличающееся своей невероятной хрупкостью. Так что с болью этой можно только смириться, терпеливо прикусив губу.       Но даже в этом случае должное терпение будет вознаграждено по достоинству: в конечном итоге даже Занка понимает, что, рассмаковав вкус боли и поняв саму её структуру, можно получить наслаждение, не сравнимое ни с чем иным в этой жизни.       Даже их поцелуи не нежные, не ласковые. Это голодные, почти звериные попытки сожрать друг друга — Джаббер алчно впивается в чужие губы, кусает нижнюю, но тут же зализывает языком, как будто пытается вымолить прощение. Занка стонет ему в рот — против воли, потому что не может сдержаться. Пальцы вцепляются в чужую грудь, ногти оставляют следы на смуглой коже.       Вонгер отрывается от его губ, спускается ниже — на подбородок, на шею, на ключицы. Кусает, лижет, дует на влажную кожу, заставляя Занку выгибаться и хрипло дышать. Его пальцы тем временем блуждают по чужому телу — скользят по рёбрам, сжимают талию, опускаются ниже.       — Ты даже не представляешь, — шепчет дредоголовый в изгиб шеи, — Как долго я этого ждал.       Когда волна безумного наслаждения накрывает с головой, Занка сам подаётся навстречу, принимая в себя члена Джаббера полностью. Словно он тоже всю жизнь ждал только этого.       Как яркая вспышка фотоаппарата боль на секунду затмевает всё. А потом приходит привыкание, и тяжесть смешивается с чем-то ещё, тёмным, тягучим, бесконечно сладким.       Джаббер, толкаясь бёдрами, двигается в парне нарочито медленно, даже слишком, словно испытывает терпение блондина. Его руки, устроившись на чужой талии, сжимают её, не позволяя Занке ускориться, заставляя прочувствовать каждую клеточку, входящую в него. Каждое движение — внутрь, наружу — растягивает мгновение в вечность. С упоением Джаббер глядит в лицо Занки — на закушенную губу, на закрытые глаза, на то, как дрожат ресницы. И улыбается.       — Открой глаза. Смотри на меня. Хочу видеть, когда ты кончишь.       Занка мотает головой, не в силах подчиниться даже под действием яда. Но Джаббер перехватывает его лицо ладонью, пальцы вжимаются в щёки, заставляя распахнуть затуманенные синие очи. Оргазм накрывает Занку волной — горячей, солёной, выбивающей остатки мыслей из головы. Он выгибается, вцепляется в чужие плечи, оставляя на них красные полосы, и где-то на периферии сознания слышит, как Джаббер рычит — глухо, удовлетворённо — и замирает внутри него, вздрагивая в такт последним толчкам.       А потом наступает тишина. Тяжёлая, влажная, пахнущая потом и сексом.       Вонгер, словно одичавший, лижет чужую кожу на запястьях и ладонях. Кисти парня приходится придерживать, чтобы они вновь не опустились на шею, которая и так болит от прошлой неуверенной попытки придушить. На впалом животе брюнета красуется беловатая лужица, которую Джаббер издевательски перемешивает указательным пальцем, а потом переводит взгляд на нахмуренное, но даже так по-прежнему красивое лицо, которое ужасно сильно хочется зацеловать.       — Занка... — шепчет Джаббер, перенося ослабевшего парня на кровать. — Ты простишь меня за то, что я свожу тебя с ума?       Он замирает, понимая: действие яда прошло. Соответственно, ответ вполне может оказаться ложным, — значит, Занка снова может ранить его без ножа.       — Прощу. А ты?       Тишина звенит в ушах. Слишком откровенно. Слишком честно. Занку мутит от собственной искренности, но он не может остановиться.       Джаббер улыбается. Не хищно, не безумно. Почти по-человечески. Тепло. Он наклоняется и целует Занку в уголок губ — легко, почти невесомо.       — Тогда и я тебя прощаю. Своди меня с ума чаще, красавчик.       Джаббер падает на кровать рядом — не сверху, не придавливая, а рядом, на бок, и тут же притягивает Занку к себе. Его пальцы блуждают по чужой спине — успокаивающе, почти нежно. Губы касаются мокрого виска.       — Я убью тебя, — шепчет Занка в его плечо. Голос срывается, дрожит. — Когда-нибудь. Обязательно.       — Обещаешь? — Джаббер усмехается. Его пальцы сжимают чужой затылок, массируя и заставляя провалиться в дрёму. — Тогда у нас впереди ещё много времени.       Он переворачивает Занку на спину, нависает сверху, изучает. Взгляд скользит по лицу — нахмуренному, красному, с припухшими губами и влажными дорожками от слёз, которую Вонгер, поддавшись порыву, сцеловывает.