«Помнишь меня?»

Первый съёмочный день дорамы «Сцена для двоих» напоминал отлаженный, но пугающе бездушный конвейер. Огромный павильон киностудии утопал в полумраке, сквозь который, словно лучи чужого солнца, пробивались массивные осветительные софиты. Они заливали искусственную больничную палату холодным, хирургически стерильным светом. По рельсам плавно, почти бесшумно скользили тяжёлые операторские краны, похожие на механических чудовищ, а ассистенты с рациями шныряли между штативами, переговариваясь приглушёнными, заговорщицкими голосами. Внутри этих декораций время словно замедлило свой ход. Руби Хошино сидела на краю декоративной больничной койки, укутавшись в простую тонкую пижаму своей героини Хотару — светлую, великоватую в плечах, которая нарочито подчёркивала её болезненную хрупкость. В левом глазу Руби по-прежнему остро и ярко сияла каноничная белая звезда айдола, но взгляд был устремлён в пол, затуманенный нахлынувшими воспоминаниями. Вокруг пахло свежей краской и пылью свежевыкрашенных стен, но её подсознание упрямо подсовывало совершенно другой, фантомный запах — резкий аромат антисептиков из её далёкого детства, из настоящей палаты в Миядзаки. Этот запах преследовал её годами, напоминая о темноте, которую она так отчаянно пыталась заглушить блеском сцены. — Внимание, приготовились к съёмке! Пятнадцатая сцена, первый дубль! — зычно объявил в мегафон помощник режиссёра. — Амамия-сан, в кадр! Руби вскинула голову, чувствуя, как сердце совершило болезненный кульбит и забилось где-то у самого горла. Из полумрака павильона, словно материализовавшись из самой темноты, в круг яростного света софитов вошёл её партнёр по фильму — Рен Амамия. На нём был белоснежный докторский халат, наброшенный поверх безупречного, строгого костюма-тройки в тонкую полоску, а руки скрывали неизменные чёрные кожаные перчатки. Этот образ, призванный транслировать холодную, отрешённую харизму его персонажа — доктора Акиры, заставил Руби судорожно сжать пальцами край простыни. Из-за пластических операций и глубоких шрамов, оставленных когда-то клинком сталкера на пороге смерти, лицо этого мужчины казалось чужим, пугающе идеальным, словно высеченным из бледного мрамора. В нём не осталось ничего от прежнего провинциального врача. Но его осанка, манера держать левую руку в кармане халата и этот тяжёлый, меланхоличный взгляд, скользивший по ней с затаённой, вековой тоской, выдавали его с поличным. Для всей Японии он был новой востребованной звездой, загадочным и недосягаемым актёром. В нём не осталось ничего от прежнего провинциального врача. Но его осанка, манера держать левую руку в кармане халата и этот тяжёлый, меланхоличный взгляд выдавали его с поличным. Руби знала, что её доктор Горо Амамия пропал много лет назад, и все считали его погибшим. Но сейчас, глядя на Рена Амамия, она видела слишком много пугающих совпадений. Та же фамилия. Тот же жест. Тот же взгляд. Неужели её доктор выжил, изменил внешность и теперь стоит прямо перед ней, скрываясь под именем Рен? В её душе бушевал ураган: она отчаянно хотела верить, что это он, но боялась ошибиться. Рен подошёл к койке и остановился, глядя на неё сверху вниз. Его тень упала на её колени, укрывая от безжалостного студийного света. Но Рен не знал правды. В его памяти Сарина Тендоджи навсегда осталась двенадцатилетней, измученной болезнью девочкой, которая угасла на больничной койке в Миядзаки. Он понятия не имел, что Сарина реинкарнировала. Для него Руби Хошино была лишь дочерью покойной Аи — сияющим, успешным айдолом, купающимся в лучах славы, девушкой из совершенно другого, сытого и благополучного мира. Он согласился на эту роль только потому, что сценарий о неизлечимо больной Хотару болезненно напоминал ему о Сарине, которую он не смог спасти. Рен смотрел на Руби и видел в ней лишь черты её знаменитой матери, даже не догадываясь, что под маской суперзвезды скрывается душа его маленькой пациентки. — Камера! Мотор! — скомандовал режиссёр из глубины темноты. Гул в павильоне мгновенно стих. Остался только тихий, едва слышный, гипнотизирующий стрёкот камер. Грань между настоящим и вымышленным начала стремительно истончаться. Рен сделал шаг вперёд, присел на край стула рядом с кроватью и взял со стола бутафорскую медицинскую карту. Его голос, ставший после ранения и долгих недель на аппаратах ИВЛ более глубоким, бархатным и с едва заметной хрипотцой, зазвучал в тишине павильона с мягкой, но строгой интонацией: — Вы снова отказываетесь от процедур, Хотару-сан. Я ведь просил вас не упрямиться. Вашему организму нужны силы. Руби замерла, её дыхание перехватило. Этот голос... Даже изменившись после травмы, его интонации, эта ворчливая, но глубокая забота в точности повторяли голос Горо из её детства. Чужой текст сценария сейчас казался ей абсолютной, пугающей реальностью. Прошлое и настоящее столкнулись в этой точке. Руби посмотрела прямо в его тёмные, непроницаемые глаза и произнесла свою реплику, вложив в неё всю скопившуюся за долгие годы детскую обиду Сарины: — Какая разница, доктор?.. Зачем тратить лекарства на то, что уже нельзя исправить? Вы ведь всё равно... всё равно уйдёте и оставите меня одну в этой темноте. Этих последних слов не было в сценарии. Руби добавила их от себя, неосознанно сорвавшись на едва слышный, дрожащий шёпот, предназначавшийся только ему. Она заглядывала в его лицо, пытаясь отыскать в Рене своего Горо. В её глазах мгновенно вскипели настоящие, непритворные слёзы. Одна крупная капля сорвалась и медленно покатилась по бледной щеке. Оператор плавно приблизил камеру, ловя этот момент пугающей искренности крупным планом. Режиссёр у монитора затаил дыхание. Рен застыл. От этих слов и от этого взгляда, полного невыносимой, взрослой боли, в его груди фантомно заныл старый шрам от ножа. Его сердце пропустило удар. Перед ним сидела Руби Хошино, но Рен вдруг явственно почувствовал, как сквозь её образ проступил призрак Сарины. Сарина говорила ему точно такие же слова в Миядзаки. Точно так же упрямилась. Рен растерялся — откуда у этой изнеженной, популярной девушки-айдола в глазах столько подлинного, глубокого страха перед одиночеством и смертью? Как она могла выдать такую эмоцию?Выстроенные им за годы изоляции стены дали трещину. Забыв про сценарий, ведомый лишь внезапно обострившейся старой болью по своей умершей пациентке, Рен медленно протянул руку в чёрной кожаной перчатке и аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, стёр слезу с её щеки. Его рука слегка, но ощутимо дрожала. — Не оставлю, — тихо, в обход всех написанных сценаристами реплик, ответил он, глядя ей в самую душу, словно через Руби он пытался дать это обещание покойной Сарине. — В этот раз — ни за что не оставлю, Хотару. Он произнёс имя персонажа, но его взгляд оставался потрясённым и растерянным. Он пытался понять, почему эта чужая девушка заставила его вспомнить о той, кого уже давно нет в живых. — Снято! — оглушительно выкрикнул режиссер, разрушая гипнотическое оцепенение павильона. — Боже мой, Амамия, Хошино, это просто шедевр! Какая глубина, сколько скрытой боли и мистики! Объявляю перерыв двадцать минут, технической группе переставить свет для общего плана! Павильон тут же ожил, наполнившись суетой: зашумели люди, задвигались декорации, вспыхнули рабочие лампы. Но ни Руби, ни Рен не сдвинулись с места. Они продолжали сидеть в эпицентре этого хаоса, глядя друг на друга. Руби почти не сомневалась, что перед ней её Горо, но не знала, как заставить его признаться. А Рен был глубоко встревожен и смятен тем, как сильно эта незнакомая девчонка-айдол напомнила ему Сарину. Роман на площадке начался, и этот сложный, полный призраков и недомолвок сценарий им теперь приходилось писать вдвоём, блуждая впотьмах среди чужих масок.