Они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень.

Они сошлись–Волна и Камень, Стихи и Проза, Лед и Пламень. Не столь различны меж собой. Сперва взаимной разнотой Они друг другу были скучны; Потом понравились; потом Съезжались каждый день верхом И скоро стали неразлучны. Джон и Джодах были не слишком то различны, стоило посмотреть на них со стороны. Их презрительные, колкие взгляды за спиной были с каким-то одинаковым оттенком. Оба смотрели высокомерно, надменно и свысока. Оба бранились в пламенной, горячей смеси эмоций и всегда до последнего отстаивали свое. Было время, когда в ссорах они могли спорить ночами, пока не осипнет голос хоть у кого-то. Ло, спустя один раз, как после такого в доме закончились чернила на то, чтобы дописать гневную тираду, начал прятать на ночь все перья. Днем сколько угодно, но ночью ему кошмары снились после чужих выражений, на тот момент еще ему неизведанных в значении, и постоянно на фоне нервировал скрежет перьев. Ло не обращал внимания на Джона, как бы тот не старался. В плане, только если негативно на него ругался. Джона это бесило и он, иногда, пускал колкости в сторону Джодаха, с которым Ло был снисходительней и явно мягче. Джон искренне не хотел признавать, что звать с наглой улыбкой человека красавицей и шлепать его иногда по бедрам как хорошую кобылу не было лучшим методом общения, чем, может, излишне высокомерное, но прохладно спокойное лицо Джодаха. Причем это была не единственная причина, по которой Джона искренне оскорблял факт, когда его, ЕГО имя, очерняет какая-то драная курица! Вот именно, настоящий петух. Ло, к сожалению, был бессилен в ситуации, где он не мог уйти и просто закрыться от начинающихся споров этих двух, если они вдруг начинались. Он мог только присесть на корточки и максимум закрыть уши, чтобы эти двое между собой еще бы подрались, но без его участия. Он даже не пытался их успокаивать, отдергивать, вразумить. Эти двое были буквально настоящим камнем, который не пробьешь и который водой не заточится. Невозможно было угомонить яркий пыл Джона и холодную, молчаливую, но угрожающую натуру Джодаха. Ло мог разве что вовремя выкинуть Джона из окна, чтобы тот умер от рук своей "более-менее достойной копии", чем от настороженно раскрытых крыльев представителя рода Ави. Джон, что удивительно, почему-то отказался от такой страховки. Со временем они свыклись по причине того, что у них было кое-что общее: это Ло. Со временем, Ло даже не был обязательным фактором присутствия рядом, чтобы эти двое по одной себе только понятной причине иногда молча пересекались и шли назад. Это всегда было что-то обыденное, но внезапное. Путь в одно место, поиск одной книги в библиотеке, внезапная попытка навестить Ло. Все молча. Им не стоило даже пытаться открывать рот в сторону друг друга, они терпели только молчаливое присутствие рядом и любое слово могло эту напряженную, молчаливую тишину разрушить. ...все было ново, Он охладительное слово В устах старался удержать И думал: глупо мне мешать Его минутному блаженству; И без меня пора придет, пускай покамест он живет Да верит мира совершенству; Простим горячке юных лет И юный жар и юный бред. Джодах не был сильно красноречив с Джоном. Да, он был раздражен рядом с ним, но считал столь низшее существо не особо достойным его слов. Он хмурил брови, бурчал себе под нос, закатывал глаза и просто с серьезной настороженностью слушал Джона под боком. Его выбешивал этот парень, но он слишком много говорил, хотя молчание это золото. В этом и была причина, почему Джодах понимал, что он вообще несет, потому что Джон в порыве своих тирад мог нести все трактовкой автомата. Ло редко понимал его тараторящую манеру. А Джодах начал понимать. В душе он понимал, что по молодости даже такой доктор психологических наук как Джон Дейви Харрис на самом деле лишь смертное человеческое создание. Он снисходительно относился к нему и его поступкам, постепенно привыкая к этой колкой манере и остроте глаз. Джон же впервые получил не затыкающую его 24/7 личность, а настоящего спарринг-партнера, если можно так сказать. Он, в какой-то момент, заметил, что начал намеренно выводить Джодаха сцепиться языками. Неизвестно, из чистого желания и любопытства принести ему неудобства и раздражения, вывести из себя и посмотреть за эмоциями такого как это практически божество или из-за чего-то еще. Джон не умел заткнуться вовремя. Он специально говорил, что-то твердил тебе на ухо, постоянно колко шутил, мерзко усмехаясь и любым своим языком тела выводил из себя. Цыкал, шикал, стучал ногой, мотал коленом. И каждый раз, выводя Джодаха из себя, Джон с издевательской ухмылкой протягивал: –сда-ался, опять на свою человеческую натуру подда-ался... И он не знал, насколько в этот момент сильно Джодах хотел пройтись по его лицу своими крыльями или кулаком в целом. Лишь бы заткнуть эту наглую рожу, испепелить его и просто заставить его глаза больше никогда не смотреть в сторону этого достаточно болезненного на тему человеческого Ави. Еще и выводил так, будто слова от Джодаха имели низкосортный вес. Хотя у Джодаха был, на самом деле, очень даже неплохой голос. Джону, возможно, совсем немного, он даже нравился. А Джодаху со временем начал нравиться голос Джона. Они ссорились в пылу и жару, так, что тарелки бы летали, если бы была возможность. Но это если ссорились. Чаще они стали холодно молчать. Но за этим молчанием скрывались вещи и куда хуже, а может лучше, чем казались. Например, когда Джон наведывался к Джодаху под покровом ночи. Без слов, в холодном молчании смотрел на него пару секунд и его пускали внутрь за чужую дверь. С холода Джон поджимал губы, когда ему помогали стянуть свой пиджак и повесить его так же небрежно, по его мнению, обращались к нему. Небрежно в его плане всегда означало не как к высшей ценности. Он бы никогда не опустился достоинством ниже, чем отношение к нему как к бриллианту, но, к сожалению, в их паре он явно не выигрывал. Хотя своеобразно заботился. Например чистил Джодаху его перья в крыльях, выдергивая те, что застряли в рядах других. Иногда даже лишние, может даже молодые, с корнем. Те, которые были более болезненными. Джодах шипел, чуть не пришлепывал его крыльями каждый раз и сквозь зубы цедил: –осторожнее. Джон же ухмылялся сзади него и дергал новое перо, без разбора выкидывая те назад, даже не заботясь о порядке в чужой то квартире. Он смотрел наглыми прищуренными глазами в чужие и улыбался шире. –потерпишь. Пожалуй, этим и можно было описать их отношения. Потерпишь. Потерпишь его наглые слова, потерпишь его подножки и попытки укольнуть. Потерпишь, когда он дергает тебе перья, как не в себя. Кажется, надо действительно было быть настоящим терпилой для того, чтобы выдержать такого, как Джон. А потом заставить его жалеть об этом же. Джон не любил ласки в интиме. Ему казалось это лишним, только если они были не в сторону его шикарного тела и комплиментов по поводу каждой его частицы. Джон цыкал и намеренно пытался выворачиваться из чужих рук, которые шершаво и медленно оглаживали его бока. Его гладили размеренно, как будто входя во вкус и пробуя его. Обходили бедра, бока, проходились по позвоночнику вдоль, массировали поясницу, будто зная, куда заглянуть, чтобы расслабить и тщательно проработать его тело. Он не мог терпеть мучения, а он знал, косясь в эти прищуренные серьезные глаза, что его именно мучают. Его гладят не из ласки и нежности, не из большой любви, а из факта, чтобы помучать. Джону все равно было, одет он или был нагим. Но под взглядом Джодаха он чувствовал себя всегда голым в глубине души. Не в раздраженном или зацикленном, в его настоящем взгляде. Его взгляде хищника, многолетнего ястреба и вестника беды. Поэтому, возможно, он никогда не сопротивлялся чужим его мучениям. Но зато это засчитывалось как факт, что Джодах выигрывал в сотню очков больше, заставляя самого Джона Дейви Харриса чувствовать себя неуютно временами. Особенно в сексе. Джона возмущало отчасти, что это он прогибался. Его возмущало, что его ставили специально на колени, прогиная его спину вниз. Ниже его достоинства оглаживали действительно неплохие бока и ягодицы, раздвигая те и заставляя забубнеть нижнего в подушку. Джодах заставлял его замолчать четким шлепком по одной из округлостей, утихомиривая только открывшийся рот. Джон обычно ерзал коленями, устраивая себя удобнее и, возможно, пытался задушить себя своим же собственным галстуком, когда происходило нечто подобное, что было и сейчас. Растягивали его долго, мучительно нежно, но при этом как с издевкой. Джон ругался, грязно ругался под то, как пальцы скользили в нем. Он косился назад на эту довольную ухмыляющуюся куриную морду и пытался выдавить из себя хоть оскорбление, но униженно был сражен на стон каждый раз, как эти пальцы уже знающе утыкались в одну чувствительную точку. Он стонал сжато, сквозь зубы, мычал сжатыми губами и старался впринципе не давать ничего, кроме сбивчитого дыхания. Получалось плохо, даже чересчур плохо, на самом деле. –что, не больно, заходящее солнце?–издевательски нежно усмехался над чужим состоянием Джодах, загоняя пальцы сильнее. Джон молчал. Отвечал ярыми взглядами и сбивчитым дыханием. Его грудная клетка буквально вздымалась в попытках сопротивляться приятному покалыванию по телу, начиная с пальцев ног и заканчивая ушами. И искренней злости, что Джодах все таки был сильнее. Даже если молчал больше, чем говорил. И в члене тоже был больше. Джон каждый раз проклинал эту птицу за размеры и за то, как грубо он терся достаточно обширной головкой о растянутое начало входа в чужое нутро. Джона всегда корежило внутри от мысли, что его унизительно открыто видят. Он чувствовал под кожей взгляд, скользящий изучающе по его дрогающим плечам, впивающимися в кровать пальцам, красивым бедрам и такому сжимающемуся, почти с жалкой попыткой сохранить свою честь, небольшому отверстию. Было в этом что-то грязное и будоражущее, но определённо унизительное. И не ясно, Джона унижало то, что его ситуация всегда была такой, или то, что ему нравилось оказаться вжатым этим крылатым. Джодах входил постепенно. Не потому, что не хотел больно, а потому что так тянул удовольствие сильнее, вжимая за загривок Джона в подушку и заставляя прогибаться в тщетных попытках оттолкнуть его бедра подальше. Он слышал сквозь стоны эти блядские "сука, осторожнее, не козу ебешь, блядь, тебя самого мало трахнуть, курица общипанная". И ему нравилось улыбаться и не останавливаться ни на сантиметр, пока его сжимали внутри плотно и тщательно. Так же, как Джон хотел бы, чтоб сжимал он, но не получал этого. Он держался в этом темпе ровно минуту. Ровно минуту Джон выдерживал состояние своим неровным дыханием и прерывчатыми ругательствами на Джодаха. А после, стоило в нем лишь двинуться, едва ли с хлюпом выйти и загнать пульсирующую плоть обратно, начинал с подвываниями царапаться. Сначала на кровати, но после с злым блеском слезящихся глаз поворачивал голову в сторону Джодаха. Он лишь довольно ухмылялся, смотря, как Джон кусает губы и закатывает глаза в попытках противостоять давящему чувству сзади. Еще толчок, мягкий шлепок о бедра. –су-ука ты...т-тварь ты. Настоящая...–кряхтит Джон, когда его вжимают щекой в подушку и заставляют сквозь зубы шипяще застонать, когда входят до упора. –я знаю, мне до тебя говорили это тысячи...что, разве что-то поменялось? А твой грязный рот все еще не меняется и не перестает затыкаться.–нависает Джодах выше, смотря прямо в чужие глаза своими. Искра, мелькающая между ними, то, что заставляет Джона еще держаться. Ведь более униженным, чем стоя на коленях, открытый, с вытекающей смазкой с каждым толчком изнутри его анала. И ему было пиздец как хорошо и плохо одновременно. До слез в глазах, предательски обжигающих его щеки. Джодах двигался рвано, специально тогда, когда Джон сквозь его непроницательный блеск глаз и улыбку не мог понять, когда сдержаться. Он любил измываться над ним. За каждую его блядскую черту, за каждый его переход границ, за каждый раз, когда он выводил его собой. Своим телом, своим языком, своими глазами. Джодах остервенело бил Джона по бедрам и ягодицам, выудивая из него каждый скулеж силой, равной, пожалуй, стегом кнута для лошади. Царапался, покрывая его бедрами алыми следами за когтями. И Джон за это смел даже иногда в такие разы натурально плевать ему в лицо. Джон не выдерживал спустя минуты 4 настоящих издевательств. Он вертелся как червяк, который застрял меж камнями и еще был жив. Он выдергивался, но его руки оказывались прижаты к кровати. Он не мог видеть из-за слезящихся глаз и мог только рычать чужое имя, явно не в ласковом тоне. То ли со всем удовольствием, то ли со всей ненавистью и злобой. Джон в какой-то момент все таки сваливался на бок. Он делал это не для побега от дразнящих рук, а для свободы. И мести. Его прижимали опять, но теперь он хватался за чужую шею руками, как будто спасался. Но на деле лишь подбирался ближе. Царапался что есть силы, от души, как будто кошка, вцепившаяся от страха в шторы. Он мычал прямо в чужие уши, но каждый стон стоил нового шипения от Джодаха. Джон дрожаще улыбался своему превосходству в том, что не мог божество отказаться от человеческого. Не мог отказаться от него. От его остроты, от его живости. От его энергии, бьющей через край. И, хоть и звучало бы со стороны странно, Джон упивался самолюбием, что его готов трахать сам представитель рода Ави. Потому что в отличии от практически идентичного Ло, не было ни в ком еще той наглости, что зацепила бы Джодаха. Джон не орал бы на каждом углу, что вот, его ебет крылатое нечто, сильнее вас всех вместе взятых. Потому что кто такой этот Джодах на его фоне? Но сама хвальба себя в том, что его тело такое соблазнительное, а энергия притягательная, заставляла идти каждый раз на все эти унижения. Каждый раз изгибаться под чужой член, изнывающе скулить и царапаться так, что живого места не останется. Джона вжимают сильнее и он пытается оторваться лишь на вдох. Легкие горят от недостатка кислорода и нужде в том, чтобы выдавливать из себя громкие, возмущенные стоны и обрывки ругательств. Джон пытается сказать, как ненавидит, как мог бы помягче, какой Джодах сукин сын и что он презирает его существование как таковое. Но Джона уже никто не слушает, Джона вдруг внаглую хватают за шею с той стороны, притягивая ближе и под его попытки взвизгнуть о том, чтобы были осторожнее и не сломали кости, кусают. Собственнически, присваивая себе, так, как не кусали бы любовницу. Видно будто пытаясь оставить метку. По-животному. Отпускают, Джон дышит пару секунд и снова грубо вжимают под очередное громкое "блять!" поплотнее в подушку. Джон всхлипывает и плечи дрожат как и бедра. Унизительно, но как же хорошо. Самое непростое было в оргазме. Джона подминали под себя, хватали его ноги выше, прижимали где-то коленями к кровати и трахали так, что искры из глаз летели. И Джон задыхался, утопая в чувствах и мягкой мужской груди, давящей на него. Он слушал, слушал это большое, стучащее быстрее, чем паровоз, сердце. Слушал его дыхание, спертое и частое, слушал, как он мычит и шипит от боли, что Джон доставлял ему. И может не физическую столько, сколько моральную. Осознание, что Джодах человечен, что чувствует каждую царапину, что ему неприятно, что он испытывает эту пекущую и ноющую боль впринципе. За это Джона и давили как в последний раз и он даже не мог вскрикивать. Его крики заглушались мощной грудной клеткой, в которой он по-настоящему задыхался, хватался за чужие ребра, намеренно неприятно игрался с сосками и ореолами и кусался за них же, когда была возможность заглушить свои постыдные звуки. Пожалуй, если и выбрать смерть, то Джон правда выбрал бы задохнуться в этом тепле. Настоящем, мягком и будто успокаивающим, будто не его прямую кишку раздалбливает большой член какого-то напыщенного петуха, которого Джон выводил намеренно, чтобы упиваться своим самодовольством. Каким? Тем, которым он лапает чужую грудь, задыхаясь в ней? Тем, которым его задницу докрасна исцарапали и забили? Тем, которым его блядское жалкое нутро трахают так грязно, животно, что в отличии от Джодаха, Джон чувствовал это человечески плохо. И хорошо. Безумно хорошо. Плохо было потом. Когда внутри было горячо, грязно и липко. Но Джон ощущал себя счастливо, когда его дрожащие ноги даже не могли свестись обратно и чужое семя с смазкой вытекало по бедрам, на постель. И Джон чувствовал себя ужасно грязным. Оскверненным. Но очень счастливым. Даже если ноги ныли от царапин, даже если его нутро сжималось, пытаясь сдержать всю эту блядскую смесь, даже если его глаза болели от слез. Он был доволен. Улыбался.

***

–не в силах Ленский снесть удара; проказы женские кляня, выходит, требует коня, скачет. Пистолетов пара, две пули — больше ничего – вдруг разрешат судьбу его...эй! Ло вскидывает руки, когда у него выдергивают книгу. Он щурит недовольно глаза, смотря на то, как Джон с задумчивым видом пробегается по строкам глазами и после снисходительно закатывает их, захлопывая книгу. –читать любовные романы это в твоем репертуаре, краса-авица.–насмешливо тянет он и кривит губы в улыбке, прежде чем бросить книгу под чужие ноги, проходя мимо недовольного Ло.–я бы никогда не счел эту чушь достойной... –тебя недостойны даже слова о любви, Джон Дейви Харрис. Ты невыносим, ты знаешь это? –о, красавица, я знаю. Я этим горжусь.–хмыкает Джон и ведет походку от бедра, ярко цокая языком и улыбаясь недоумевающему Ло. Как в этом человеке может вообще поместиться хоть что-то любовное? Вот именно, невозможно, теоретически это слишком невозможная вероятность. Как и невозможно, чтобы квантовая теория сошлась на ярком, выделительном, красном следе укуса сзади. Джон лишь поправил воротник.