Часть 1
26 мая 2026 г., 23:08
Ничто не стояло между Кимом Кицураги и краем всего сущего.
Там, где кончается тротуар – где обломки асфальта срываются в водопад на краю света, падая вниз, вниз, всё ниже и ниже, пока в самом низу не оказываются одни лишь черепахи.
Туман пах корицей и сигаретным дымом. Ким гадал: а что, если этот туман создает он сам? Что, если струйки дыма от его единственной за день сигареты улетают прочь и оседают над целыми частями света, замыкая его в этой изоле?
Даже если виной всему был он, одной лишь этой мысли оказалось недостаточно, чтобы разорвать порочный круг зависимости – привычку курить ровно столько, чтобы выглядеть круто, и каждый раз, когда всё заканчивалось, оставлять свои легкие горящими от раздражения и злости; ровно столько, чтобы приходилось растирать грудь, пытаясь выдавить из себя этот дискомфорт.
Он оперся о перила «Танцы в тряпье» и втянул очередную порцию сладковатого пепла. Перила холодили предплечья; форменные ботинки РГМ, как всегда, давили на кончики пальцев ног. Бледность цвета волос, поседевших слишком рано, окутывала небо, пока океан таял на горизонте. Ким выдохнул с тихим вздохом и с легким удовлетворением наблюдал, как дым, вырвавшийся из его легких, завитками поднимается вверх, сливаясь с облаками.
Позади раздался лязг, и Киму даже не пришлось оборачиваться: он точно знал, что существует лишь один человек, который вечно забывает о том, что балконная дверь открывается слишком широко, и каждый раз с грохотом впечатывает её в перила. Вибрация от удара пробежала по рукам Кима, но он не отрывал глаз от облаков, пока лейтенант-ефрейтор Гарри Дюбуа оседал на перила рядом с ним.
— Привет, Ким, — пробормотал лейтенант унылым, невнятным голосом. Глаза Кима мгновенно сузились. Гарри вообще имел обыкновение «глотать» слова, так что подозревать его в пьянстве не приходилось; однако обычно он приветствовал Кима с такой долей жизнерадостности, которой в этот раз, казалось, и след простыл.
— Лейтенант, — вежливо обратился к нему Ким и сделал еще одну затяжку; никотин ударил прямо в мозг.
Гарри не ответил, и какое-то время они так и стояли в тишине, опершись о перила и глядя на край света. Ким выдохнул через нос, смакуя жжение, когда волоски в ноздрях опалились и скрутились.
Кима тишина ничуть не тяготила. Напротив – он сам её искал. Его единственная за день сигарета должна была стать моментом душевного покоя, ощущением безопасности, даруемой дымом. Но тишина была не в стиле Гарри; она его нервировала. Вопреки здравому смыслу, Ким повернул голову к лейтенанту и вопросительно приподнял бровь. Вопрос. Предложение.
— В чём смысл всего этого? — спросил Гарри; в его голосе сквозило тяжелое раздражение. Это звучало как вопрос, который ему уже надоело задавать самому себе – первые строки внутреннего спора, который он прокручивал в голове уже бессчетное количество раз.
— Этого? — уточнил Ким.
— Всего этого! — Гарри широко развел руками, обводя ими воздух. — Убийство, хостел, Мартинез, Ревашоль – всё подряд! Почему я вернулся именно в такой мир? И почему я в нём нахожусь?
— Чтобы… жить? — предположил Ким. Он понимал, что ответ этот вряд ли кого-то удовлетворит, но, стоя здесь, на самом краю бытия, и наблюдая, как дым – этот слабый отголосок его попытки уцепиться за жизнь – уплывает в никуда, он просто не знал, какой еще ответ можно дать.
— Но зачем жить? — воскликнул Гарри. — Зачем я жив, если мне так больно, а я даже не помню, что именно причиняет эту боль? Я больше не хочу быть раненым зверем, Ким. Я просто хочу, чтобы эта боль прекратилась.
Ах, вот оно что. Ким развернулся, оперся спиной о перила и скрестил руки на груди. Теперь, когда Гарри начал говорить, всё остальное, вне всякого сомнения, тоже полезет наружу.
— Я просыпаюсь каждое утро с привкусом абрикосовой жвачки во рту, Ким. Не алкоголя, не сигарет, а именно абрикосовой жвачки. Я помню её запах, но совершенно не помню, кем она мне приходилась. Бывшая… кто? Женщина? Её невинность? Долорес Деи?
Одна из рук Гарри потянулась к его растрепанным бакенбардам; он принялся растирать щеку – то ли от нервного напряжения, то ли пытаясь себя успокоить. — Я хочу пасть к её ногам и поклоняться ей. Я хочу предать проклятию само её имя. Как же её звали? Всякий раз, когда я пытаюсь вспомнить, в груди словно разверзается бездна чёрной гнили, и оттуда высыпаются полчища саранчи, готовые сожрать меня целиком.
Голова его поникла, и рука плавно скользнула ко лбу – жест досады, который Ким наблюдал уже не раз: когда Гарри никак не удавалось открыть какую-нибудь ёмкость или когда он вступал в перепалку, что-то бормоча себе под нос. Ким беззвучно вдохнул и выпустил изо рта очередное облачко дыма.
— Я хорошо делаю свою работу, Ким? — спросил Гарри, словно тревожный младший офицер.
— Хорошо, — ответил Ким; и, несмотря на то, что слова его прозвучали не слишком убедительно, он говорил совершенно искренне. — Твой подход... не совсем обычен, но эффективен. Ты всегда делаешь новую попытку – до тех пор, пока не находишь то, что ищешь. Немногие офицеры РГМ способны на такую самоотдачу.
— Тогда почему мне всё ещё больно? Здесь, внутри... так... шумно, — Гарри указал на собственную голову, и в этом жесте чувствовалась какая-то вялость.
Ким разглядывал горящий кончик своей сигареты – мерцающую желто-оранжевую искорку. Соблазнительная, опасная штука, сулящая забвение – стоило лишь податься к ней поближе и позволить поглотить себя. Раз в день. Лишь столько он позволял себе этого l’appel du vide – «зова бездны». — Думаю, — осторожно произнес он; смысл этих слов был горькой истиной, которую даже ему самому было нелегко принять, — такова природа скорби. Напоминать нам о том, что нам больно, чтобы мы знали, что сумели пережить.
В груди, чуть выше сердца, ныло. Болело именно там, где пуля должна была оборвать его жизнь – если бы «Глаза» не заметил её первым. Не бросился под выстрел, заслонив его собой. Он до сих пор слышал этот резкий щелчок – звон в ушах. Тиннитус.
Ким поморщился и сделал самую глубокую затяжку за всё время курения – такую, что ноющая боль в груди стала неотличима от жжения дыма в легких.
Гарри удрученно скрестил руки на груди и опустил на них подбородок, словно капризный ребенок. — Скорбь — это просто грёбаное дерьмо.
— Да, лейтенант, — Ким издал пустой, невеселый смешок. — Ещё какое.
Нервные окончания на указательном и среднем пальцах протестующе закололо, когда сигарета догорела почти до самого фильтра. Ким вздохнул, позволил окурку выскользнуть из пальцев и раздавил его каблуком.
Вокруг них нависала Бледность – холодная, отчуждающая. Оцепенелая, бессмысленная скорбь по воспоминанию, которого никогда не существовало.
Внезапный импульс охватил его – резко, словно сердечный приступ. Ким подался вперед, схватил Гарри за галстук и потянул на себя, прижимаясь к нему лицом. Нижняя губа Гарри была пухлой и мягкой; Ким заключил её между своими губами в поцелуе, горьковатом на вкус – с привкусом его собственного сигаретного дыма и тех долгих лет, что Гарри травил себя алкоголем.
Ким крепко зажмурился, заранее ожидая увидеть в глазах Гарри выражение отвращения и ужаса – того самого взгляда, с которым лейтенант неизбежно оттолкнет его от себя.
Но этого толчка так и не последовало. Вместо этого Ким, пошатнувшись, подался вперед и отстранился от перил балкона, когда Гарри схватил его за плечи и ответил на поцелуй, он притянул Кима к себе вплотную, касаясь языком его верхней губы и требуя доступа внутрь. Ким уступил и вздрогнул, когда язык Гарри скользнул по его нёбу – сигналы дофамина устремились прямо в мозг, гораздо быстрее, чем от никотина.
Плотно прижатый к телу Гарри, Ким мог лишь неуверенными шагами следовать за ним, пока тот пятился назад – лишь бы не пришлось прерывать поцелуй. Его руки оказались зажаты между их грудями, и Ким обнаружил, что его пальцы отчаянно шарят по галстуку Гарри, пытаясь его развязать. Он чуть изменил положение рта, чтобы раскрыть губы шире, пока его язык проникал всё глубже.
Поцелуй завершился внезапным отрывом, когда Гарри отвернул лицо в сторону. Ким открыл глаза, тяжело дыша – смесь ужаса и возбуждения, и увидел, что щека лейтенанта раскраснелась. Горячее дыхание Гарри вырывалось из раздутых ноздрей; Ким уже открыл рот, чтобы извиниться, как вдруг услышал щелчок двери и они снова, спотыкаясь, подались назад; теперь, когда Гарри нащупал дверную ручку, его взгляд вновь вернулся к Киму.
Ким ахнул, когда Гарри перешел к его горлу, присасываясь к яремной вене и дразня её легкими касаниями языка. Каким-то чудом лейтенанту удавалось продолжать вести их обоих через верхний этаж, активно занимаясь при этом шеей Кима. Теперь, с открытыми глазами, Ким мог видеть, куда именно ведет его Гарри.
Прямо перед тем, как они достигли двери в комнату Гарри, Ким успел перевести дыхание и выдохнуть короткое: — Подожди.
Реакция была мгновенной. Гарри замер, ослабив хватку на плечах Кима и оторвав губы от его шеи. Он выпрямился, отойдя от своей сутулой позы, и нервно посмотрел на Кима сверху вниз.
— Нам лучше пойти ко мне в комнату, — объяснил Ким. — Я не собираюсь заниматься сексом на твоем захламленном полу.
Напряжение схлынуло с плеч Гарри, сменившись наигранной обидой. — Эй, у меня же есть диван!
— Твой заплесневелый диван никогда и не рассматривался как вариант, — будничным тоном ответил Ким. Лицо Гарри расплылось в ухмылке – словно его только что поддразнил тот самый объект школьной влюбленности.
— Веди, — Гарри убрал руки с плеч Кима и сделал небольшой шаг назад, выражая этим жестом почтение.
Ким поправил большим пальцем очки, которые изрядно съехали во время их импровизированных поцелуев, подошел к двери и принялся возиться со старым замком. Всё это время он ощущал за спиной присутствие Гарри – словно чувствовал исходящее от него электрическое напряжение. Ким сглотнул; в голове у него царило легкое головокружение, постепенно растекавшееся по всему телу, и он открыл дверь.
Его комната в «Танцы в тряпье» была маленькой и скромной, но Киму большего и не требовалось. На письменном столе, освещаемые маленькой настольной лампой, были разложены материалы его дела; кровать же была застелена лишь мягким одеялом и одной-единственной подушкой. Опустившись на колени, чтобы развязать шнурки, Ким прочистил горло.
— Кхм... и ты не против, что я... то есть, что мы...
— Ким, — произнес Гарри. — Мы только что целовались.
— Да, и это было… нормально? — поинтересовался Ким. — Я думал, ты… — он запнулся, подбирая слова, — …не принадлежишь к «подполью», так сказать.
— Я же говорил, что перестал зацикливаться на этом, — уточнил Гарри. — Мои предпочтения или их отсутствие – перестали меня волновать. И ты мне нравишься. Очень. Так что да, всё было нормально.
Ким почувствовал, как его сердце исполнило идеальное тройное сальто с нырком – прямо ему в живот. — Понимаю. — Он снял ботинки и снова выпрямился. — Ты и мне очень нравишься, лейтенант.
Гарри сбросил свои ужасные салатовые туфли из змеиной кожи и ухмыльнулся: — Ну, это уж точно верный способ положить конец «соревнованию пиписьками» между участками.
Ким рассмеялся. Эта реплика ни при каких обстоятельствах не должна была показаться очаровательной в сложившейся ситуации – и всё же она такой была. — Что ж, — произнес Ким, снимая очки, аккуратно складывая их и кладя на стол. Он шагнул вплотную к Гарри – настолько близко, что ощутил его затаённое дыхание. — А я – неисправимый «портящий всё веселье».
Он протянул руку, схватил уже ослабленный галстук Гарри и одним плавным движением сорвал его; галстук взвился в воздухе, словно мазок кисти, когда Ким небрежно отбросил его через плечо.
Гарри изумлённо ахнул, и Ким воспользовался этим моментом, чтобы поцеловать его в приоткрытые губы; одна его рука скользнула вверх, обхватывая затылок Гарри, а пальцы запутались в его длинных волосах. Гарри податливо ответил на поцелуй – на этот раз более нежный и чувственный: они наслаждались тем, как их губы ласкают друг друга. Рука Гарри переместилась на спину Кима, скользя вверх и вниз по его куртке-бомберу, пальцы цеплялись за складки и неровности оранжевой ткани.
Словно обретя собственную волю, рука Гарри проворно скользнула к правому плечу Кима и начала тянуть за воротник куртки. Ким наклонил голову, чтобы не прерывать поцелуй, и сбросил куртку с плеча, позволяя Гарри стянуть рукав с его руки. Они повторили этот танец с левым плечом, и оранжевый бомбер бесцеремонно рухнул на пол. Под одеждой на Киме была белая майка в рубчик, плотно облегавшая его тело. Сам он утверждал, что она служит исключительно практическим целям – как легкое нижнее белье на случай погони или если придется чинить что-нибудь в капоте его автомобиля, – но на самом деле она предназначалась и для таких вот ситуаций. Ким Кицураги прекрасно знал, как выгодно эта майка подчеркивает острые выступы его плеч и гибкие мышцы рук.
Чего он, однако, не знал – так это того, насколько же приятным окажется прикосновение теплых, огрубевших пальцев Гарри к его коже. Ким удовлетворенно вздохнул, на мгновение оторвавшись от поцелуя, чтобы прижаться лицом к шее Гарри, словно растворяясь в нем. Гарри принялся поглаживать руки Кима – вверх и вниз по бокам, и этот плавный, ритмичный танец движений вызывал приятное ощущение, похожее на легкий разряд статического электричества.
— М-м-м… — медленно, с наслаждением простонал Ким; его тело слегка задрожало, когда волна ощущений скатилась прямо к паху, который с каждой секундой становился всё твёрже. В молодости одного лишь прикосновения губ Гарри было бы достаточно, чтобы он мгновенно возбудился и затвердел, но теперь Киму даже нравилось, что процесс занимает больше времени – нравилось, что приходится по-настоящему смаковать каждое ощущение, чтобы извлечь из него максимум удовольствия.
Он почти физически ощущал, как Гарри ухмыляется над ним; и это ощущение – в сочетании с тем, как его нос касался пульсирующей жилки на шее Гарри, позволяя чувствовать бешеный ритм его сердца, пробудило в Киме дух соперничества. Он приоткрыл рот, позволяя губам скользить по шее Гарри. Пульс лейтенанта участился еще сильнее, и Ким ухмыльнулся в ответ, впиваясь пальцами в волосы Гарри и погружая зубы ему в шею.
Гарри застонал, и они едва не потеряли равновесие, когда его ноги подогнулись. Ким взял ситуацию под контроль: покусывая шею Гарри, он потянул его за волосы, увлекая через всю комнату назад. Киму не нужно было смотреть, чтобы знать, куда он направляется; он безошибочно вел их вперед, пока не подвел к кровати. Гарри первым коснулся её подколенными ямками и, подкосившись, опустился на постель. Ким последовал его примеру, оседлав Гарри и устроившись прямо у него на коленях.
Оказавшись наконец именно там, где и хотел, Ким расплел пальцы и отстранился от шеи Гарри, чтобы взглянуть на него с довольной ухмылкой и приподнятой бровью.
Лейтенант тяжело дышал, пытаясь перевести дух; его глаза были широко распахнуты, а рот слегка приоткрыт. Лицо его пылало ярко-красным румянцем – таким, какой бывает лишь после долгих лет злоупотребления алкоголем, и Ким был почти уверен, что ощущает очертания эрекции Гарри, зажатой в его тесных вельветовых брюках-клеш и прижатой к бедру Кима.
— Черт возьми! — выдохнул Гарри, и по спине Кима пробежала легкая дрожь гордости. — Ты... Как?..
— Мой стаж в «подполье» – это уже практически антиквариат, — подразнил его Ким.
Гарри усмехнулся тому, как свободно Ким шутил в столь интимной обстановке. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга: Ким жадно впитывал взглядом зеленые глаза Гарри – глаза, в которых плясала такая живая искра, столь непохожая на ту бледную дымку, что клубилась у них над головами, за стенами помещения.
Гарри нарушил молчание: — Я должен предупредить, я уже и не помню, когда в последний раз…
— Всё в порядке, — успокоил его Ким. — Твоё тело помнит.
— Но я даже не знаю, делал ли я это вообще когда-нибудь…
— Гарри, — Ким строго прищурился, резко обрывая собеседника. — Мне всё равно. Мы можем двигаться в любом темпе, какой потребуется. Мы оба уже не те юные спидфрики.
Гарри усмехнулся: — Спорю, в своё время из тебя вышел отличный спидфрик.
Ким улыбнулся; мыслями он перенёсся в те дни, что проводил за рулём своей «Кинимы», переключая передачи так же естественно, как дышал, мчась по трассе 8/81 в глухую полночь, когда ветер свистел у него в волосах. Он провёл немало ночей в переулках за клубами Джемрока, глядя сквозь полуприкрытые веки на парней и мужчин, чьи лица освещали лишь огоньки сигарет да уличные фонари. Он танцевал с ними; он вставал перед ними на колени. В «Курильщике на балконе» он узнал отголоски той своей прежней жизни. Как же давно это было…
— Так и было, — простым тоном ответил он, и в этих словах сквозила ностальгия.
Под грудиной у него нарастало нетерпение; не желая ждать своей «дозы» ни секундой дольше, Ким Кицураги сделал пробное движение бёдрами. Когда его пах соприкоснулся с пахом Гарри, их твёрдые члены потёрлись друг о друга – разделённые лишь слоями ткани: карго и вельвета.
Гарри тихо вскрикнул; плотно сжав губы и нахмурив брови, он принял то самое жалкое, виноватое выражение лица – типичный «грустный коп». Ким самодовольно улыбнулся, глядя в его широко распахнутые, блестящие глаза, и снова качнул бёдрами – на этот раз с большей силой.
Руки Гарри снова легли ему на спину, пальцы впились в ткань белой майки-алкоголички, пока Ким двигался, оседлав бёдра Гарри, и в голове у него всё гудело от этого дразнящего трения. Гарри снова вскрикнул, но на этот раз дольше – это был протяжный, жалобный стон, полный мольбы и страстного желания.
— Тш-ш-ш… — ласково зашептал Ким, поднимая руку, чтобы нежно обхватить лицо Гарри; он легонько почесал его в области бакенбард – совсем как кота за ушком. — Я знаю.
Гарри буквально таял под его прикосновениями, хватка на спине Кима ослабла. Ким одобрительно и тихо мыкнул, поглаживая Гарри по щеке большим пальцем. — А что, если сегодня вечером, Гарри… боли не будет? Ты сможешь сделать это ради меня?
— Ты имеешь в виду – поддаться этой теплой, первозданной черноте? — Гарри говорил с некоторой запинкой, но слова эти не были для него в новинку. — Окутаться Бледностью, словно одеялом, и позволить всему остальному растаять, пока не останется лишь это?
L’appel du vide.
— Что-то в этом роде. Просто… Никакой вины. Никакого горя. Только это. Хотя бы ненадолго.
— Хорошо, — ответил Гарри.
— Обещаешь? — спросил Ким, слегка приподняв бровь. Это был не вопрос.
— Да». Гарри сглотнул; воздух вокруг них снова стал густым и вязким. — Да, лейтенант.
Ким усмехнулся: что-то глубоко внутри него нешуточно возбудилось от этой покорности. Для человека, который – в буквальном смысле – не мог вспомнить, когда в последний раз занимался сексом, Гарри Дюбуа определенно обладал нужными инстинктами.
Всё так же сидя верхом на Гарри, Ким принялся его раздевать. Он стянул с его плеч зеленый пиджак, а затем взялся за пуговицы нижней рубашки. Пока он расстегивал одну за другой, Гарри подавался вперед, осыпая Кима нежными поцелуями – по щекам и предплечьям.
Когда Ким расстегнул рубашку до пояса, Гарри сбросил её с плеч. Ким на мгновение откинулся назад, разглядывая мощную мускулатуру груди Гарри и округлость его живота. Это было зримое наследие «Тренера Дюбуа», запечатленное в его плоти.
Проводя ладонями по груди Гарри, Ким вдруг поймал себя на мимолетной мысли: пожалуй, это самая густая растительность на мужской груди, которую ему когда-либо доводилось видеть. У него самого волосы на теле почти не росли, а большинство его юношеских любовных увлечений были гладко выбриты. Он с удовольствием ощущал эту жесткую текстуру, пропуская сквозь пальцы спутанные пряди волос.
Впрочем, не особо отвлекаясь на то, чтобы убирать с языка прилипшие пряди волос, Ким тщательно выбирал места для поцелуев. Сперва – верхняя часть груди Гарри, прямо над сердцем: там кожа была плотной и упругой. Затем, отстранившись от Гарри и опускаясь на пол – сначала на одно колено, потом на другое, Ким поцеловал мягкую плоть живота Гарри, легко захватывая её сомкнутыми губами и зубами. Он с задумчивостью отмечал, с какой лёгкостью может оставлять на коже маленькие красные отметины, перекатывая складки между зубами.
Гарри низко и протяжно застонал. Ким крепко удерживал его за бёдра; Гарри вздрагивал каждый раз, когда Ким оставлял на его теле очередной засос. Точки, где пальцы Кима впивались в «спасательные круги» Гарри, буквально горели от прикосновения. Это было то, за что можно ухватиться, когда из-за тумана не видишь даже собственной руки перед лицом. Нечто, дающее опору – словно пепел в лёгких.
Теперь Ким стоял на коленях на полу, между бёдрами Гарри; однако, подняв взгляд на мужчину напротив и потянувшись расстегнуть его ремень – и судя по тому, как Гарри, откинувшись назад и опираясь на руки, смотрел на него, могло показаться, что роли у них поменялись местами. Гарри смотрел на него с абсолютной преданностью и благоговением, словно Ким был изваян из витражного стекла. Его грудь медленно вздымалась и опускалась; всё его внимание было сосредоточено на этом взгляде – взгляде, устремлённом на Кима с безграничной, неистовой жаждой.
Киму не хотелось отрываться от этого взгляда, но было кое-что ещё, что ему очень хотелось увидеть. Расстегнув вельветовые брюки Гарри, он одновременно ухватился за их пояс и за край белых боксеров, надетых под ними, и стянул брюки вниз, открывая пах.
У Гарри Дюбуа был член, вполне достойный его «диско-прошлого».
Толстый, обрезанный и вполне стандартной длины, член Гарри выделялся прежде всего густой порослью волос у основания – что вполне соответствовало той густой растительности, что покрывала его грудь. Что же поразило в нём Кима, так это то, в каком прекрасном состоянии он находился для мужчины такого возраста – особенно если учесть годы зависимости. У Гарри была здоровая, неспадающая эрекция; член налился кровью до предела. Внезапно Кима захватила мысль о том, каково это будет – когда Гарри наконец кончит. Глядя на столь внушительную эрекцию, Ким мог представить, что Гарри – в душе, по крайней мере – всё ещё довольно молод, глуп и «полон спермы», как говорится.
Это открытие пробудило в глубине нутра Кима нечто пугающее. Похоть, которую он обычно старался подавлять, теперь поселилась по соседству с той самой тягой к адреналину – той, что заставляла его ночами гонять на «Киниме» и дарила то самое чувство удовлетворения, которое он испытывал всякий раз, наказывая малолетних преступников за пятнадцать лет службы в отделе по делам несовершеннолетних.
Он вспомнил обещание, которое взял с Гарри. Сегодня ночью – никакой стыдливости.
Ким Кицураги отпустил сцепление.
Он опустился к Гарри стремительно, словно гадюка, смыкая губы вокруг внушительной плоти его члена. Гарри изумленно ахнул. Там, внизу, он пах не алкоголем и не сигаретами, а чем-то куда более первобытным – чем-то, присущим лишь самому Гарри. Мягкая упругость плоти, тепло и солоноватый привкус пота – предвестие того, что должно было случиться. Ким не стал терять времени даром: быстро скользнул вниз, к самому основанию, чтобы принять его целиком – так, что кончик члена Гарри коснулся задней стенки его глотки.
Ким Кицураги не подавился. За плечами у него была целая жизнь подобных тренировок. Вместо этого он просто скользнул обратно вверх, содрогаясь от удовольствия, пока его язык скользил по нижней стороне члена, оставляя за собой влажный след.
Было нечто особенное в том, чтобы делать минет другому мужчине: это позволяло ему сохранять контроль над ситуацией, одновременно отбрасывая в сторону привычную сдержанность. Ему приходилось размеренно дышать носом – рот был полон, пока он двигался вверх-вниз по всей длине ствола, инстинктивно выделяя слюну. Слюна стекала по подбородку, пока язык Кима описывал круги вокруг члена, зажатого у него во рту. Гарри протянул руку, и его дрожащие пальцы вцепились в волосы Кима. Он держался за Кима так крепко, словно боялся сорваться с края тротуара, стоит ему лишь разжать ладони. Это было порочно. И Ким упивался этим.
— Ким, — сдавленно выдохнул Гарри; звук получился каким-то пережатым, хриплым. Ким отстранился, оставив во рту лишь головку члена Гарри, и поднял на него взгляд сквозь полуприкрытые веки.
— Ммгх… — простонал Гарри; его глаза закатились от одного лишь вида Кима в этой позе. — Ким, я сейчас…
Ах. Ну конечно. Человек, начисто лишенный воспоминаний о сексуальном опыте, просто не способен сдержать оргазм. И как бы Киму ни хотелось узнать вкус спермы Гарри, ощущения от плотной, каменной твердости его эрекции породили в Киме совершенно иное желание касательно того, как именно должна завершиться эта ночь.
Он стремительно скользнул вверх и вниз по члену Гарри еще пару раз, а затем отстранился; его рот разомкнулся с легким чмокающим звуком, и между ним и членом потянулась ниточка слюны, пока наконец не оборвалась, соскользнув с языка Кима.
Ощущение пустоты во рту возникло мгновенно. Ким плотно сжал губы в тонкую, поджатую линию и сглотнул остатки бурлящей слюны. Он вытер рот тыльной стороной ладони и поднял глаза на Гарри.
Гарри Дюбуа предстал перед ним всего несколько дней назад – пропахший протухшим потом, с пятном рвоты на рубашке и взъерошенными после сна волосами; за душой у него не было ничего, кроме выражения упрямой решимости на лице. И всё же сейчас он выглядел самым растрепанным из всех, что когда-либо доводилось видеть Киму. Одна его ладонь прилипла ко лбу – словно эхо того знакомого, исполненного бессильного раздражения выражения: «в моей голове слишком шумно»; вот только в этот раз оно окончательно капитулировало перед натиском его собственных фантазий. Гарри смотрел куда-то очень далеко, и всё же его взгляд ни на мгновение не отрывался от Кима – лейтенант использовал его как точку опоры, чтобы удержаться в приступе головокружения.
Ким почувствовал, как его лицо заливает краска под тяжестью этого затяжного зрительного контакта. Редко когда именно он первым сдавался под подобным напряжением, но та открытость, с которой Гарри смотрел на него, обладала поистине сокрушительным магнетизмом; очень скоро Ким поймал себя на том, что отводит взгляд в сторону — страшась того, что может оставить позади, если позволит себе навсегда утонуть в «Бледности» глаз Гарри. Его отстраненность разрушила чары, и к Гарри, казалось, снова вернулся дар речи. — Прости, я что…
Ким резко рассмеялся, полностью его перебив. — Прости? Я только что вел себя с тобой совершенно бесстыдно – и ты считаешь, что извиняться должен ты?
— Я… э-э… — Гарри растерялся, застигнутый врасплох. — Тогда почему ты остановился?
— Потому что, лейтенант-ефрейтор, — произнес Ким, понижая голос и снова поворачиваясь, чтобы встретиться с Гарри взглядом, — я с тобой еще не закончил.
— О! — Гарри, казалось, не знал, что еще сказать. Да и не требовалось. Ким поднялся и подался вперед, снова прижимаясь губами к губам Гарри. Гарри принял поцелуй как должное, поднимая руки и запуская их под белую майку Кима. Ким подался навстречу прикосновению и легонько прикусил нижнюю губу Гарри. Ногти Гарри скользнули вниз по позвоночнику Кима – достаточно сильно, чтобы оставить на коже ощущение легкого царапанья. Большие пальцы Гарри очертили нижние края лопаток Кима; тот вздрогнул, выгибая спину дугой, словно кот. Гарри пришлось встать, чтобы потянуться вслед за ним, но лейтенанта это, похоже, ничуть не смутило: он сбросил штаны, которые Ким успел стянуть лишь до щиколоток. Одна из рук Гарри скользнула ниже. Он сжал ягодицы Кима.
Гарри слегка отстранился, прерывая поцелуй, и вопросительно посмотрел на Кима. — Слушай, Ким, знаешь, что я только что понял?
— И что же?
— Я тут стою совершенно голый, а ты, кажется, всё еще полностью одет, — произнес Гарри так, словно это было обвинение.
Ким изобразил удивление. — И что же ты собираешься предпринять, чтобы это исправить?
— О, даже не знаю… — протянул Гарри низким, тягучим голосом, который не оставлял сомнений: он прекрасно всё знал. Он снова сжал ягодицы Кима – на этот раз так, что Киму пришлось оторвать правую ногу от пола. Гарри перехватил его за бедро снизу, удерживая в неустойчивом положении – с ногой, повисшей в воздухе. — Но я уверен: я что-нибудь придумаю.
— Ты всегда что-нибудь придумываешь, — подтвердил Ким, и они снова слились в поцелуе. Гарри не стал терять времени: схватив Кима за вторую ногу – прямо за бедро, он целиком оторвал его от пола. Ким изумленно ахнул, обвил руками шею Гарри и сомкнул ноги у него на талии, так что их губы ни на мгновение не разомкнулись. Привкус алкоголя и сигарет начал смешиваться во что-то приятно-терпкое – вкус, от которого Киму хотелось поморщиться, что лишь делало его поцелуи еще более напористыми. Тяжелыми, неуклюжими шагами Гарри понес его через всю комнату. Ким едва сдержал смех, ощущая, как их общий вес раскачивается из стороны в сторону в этом знакомом «Джемрок шаффле», пока Гарри пробирался к свободной стене, чтобы прижать Кима спиной к окрашенной поверхности.
Казалось, благодаря чуть более устойчивому равновесию, Тренеру Дюбуа требовалась лишь одна рука, чтобы поддерживать худощавую фигуру Кима Кицураги; и он принялся за дело, помогая Киму выбраться из его белой майки в рубчик. Ким услужливо поднял руки, и майка была победно стянута у него через голову и брошена на пол.
Ощущение голой груди Гарри, прижавшейся к его собственной – кожа к коже, стало для Кима чем-то большим, чем он мог вынести. Волоски на груди Гарри щекотали его кожу; они делились друг с другом своим теплом, а их сердца бились в унисон.
Ким крепко зажмурился и поцеловал Гарри – долго, напористо; обхватив его шею руками, он мог углублять поцелуй так, как ему хотелось, исследуя языком ротовую полость Гарри и чувствуя, как язык Гарри отвечает ему тем же. В темноте, с закрытыми глазами, мир сводился лишь к чувственным ощущениям: нервы и центры удовольствия вспыхивали, словно фейерверки, в черноте у него перед глазами.
Он простонал прямо в губы Гарри и почувствовал, как всё тело лейтенанта в ответ содрогнулось. Он посасывал нижнюю губу Гарри, зажимая её пухлость между зубами. Гарри лизнул твёрдое нёбо Кима – его язык скользил по бугоркам плоти, словно по гитарным струнам. Выстукивая мелодию в стиле диско – музыку, слышную лишь им двоим; шаги в их незримом танце.
Они отстранились, чтобы перевести дыхание, в одно и то же мгновение – им не требовалось предупреждать друг друга о том, что пора сделать паузу. Ким тяжело дышал; горячие вздохи с шумом вырывались из его ноздрей, пока он пытался подобрать слова.
— Я... Кхм... — Ким с трудом пытался закончить фразу, захлёбываясь от желания и от того пульсирующего ощущения твёрдости в своих брюках-карго, прижатых теперь вплотную к обнажённой эрекции Гарри. Это было единственное, на чём он мог сосредоточиться.
— Что такое? — прошептал Гарри. Вероятно, он даже не осознавал, что понизил голос; вопрос сорвался с его губ просто как вздох, пока он смотрел на Кима взглядом, полным ожидания – словно преданный щенок.
Этот взгляд практически добил Кима. Он издал тихий, жалобный стон, чувствуя, как рушится его самообладание, и уронил голову в изгиб шеи Гарри. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, пока я буду себе дрочить.
Он произнес эту просьбу, уткнувшись лицом в напряженные мышцы шеи Гарри. Словно услышав его слова, пульс Гарри под пальцами Кима дал сбой. — Ч-что?
— Я сказал… — Ким втянул носом холодный воздух и откинул голову назад, чтобы встретиться с Гарри взглядом. — Трахни меня, пока я буду дрочить, лейтенант-ефрейтор.
Гарри стоял, слегка приоткрыв рот от шока. Ким же с трудом, словно укрощая дикую лошадь, взял себя в руки.
Молчание затянулось. — Мне повторить? — спросил Ким, предостерегающе приподняв бровь.
Гарри резко сорвался с места, словно чересчур рьяный младший офицер. — Да! То есть нет! Нет, лейтенант, повторять не нужно! Как скажете! Приступаю немедленно! Сэр!
Ким позволил себе расслабленно рассмеяться, запрокинув голову назад, пока Гарри нес его к кровати и осторожно укладывал на жесткий матрас. «Танцы в тряпье» исправно выполнял свои функции, но неудивительно было и то, что хостел в Мартиназе отнюдь не был образцом роскоши. Впрочем, в этот момент, по ощущениям Кима, это вполне мог быть пентхаус-люкс в Гран-Куроне – настолько ему было хорошо.
Он принялся расстегивать свой ремень, пока Гарри опустился перед ним на колени, чтобы стянуть с Кима белые носки. Вместе они быстро разделались с остатками одежды Кима; и вот, когда он выскользнул из своих брюк-карго, а Гарри заботливо стянул с него боксеры за эластичный пояс, они стали равны. Два обнаженных мужчины, нашедшие друг друга посреди тумана – такого густого, что в нем не было видно даже собственных рук. Вырвавшись из бесконечного распада Бледности, они стояли здесь – с членами, налитыми жаром и живой кровью. Словно бросая вызов этой Пустоте и крича: «Смотри! Смотри на меня! Я жив!»
Руки Гарри скользили по изгибам талии и бедер Кима, исследуя их с восхищенным любопытством. Ким часто испытывал некоторую неловкость из-за своего довольно худощавого телосложения – тела, которое наотрез отказывалось наращивать хоть какую-то мышечную массу, сколько бы усилий он ни прилагал. Но то, как Гарри скользил ладонями по бокам Кима, с совершенно завороженным взглядом впитывая каждую плавную линию и каждый острый изгиб его тела, не оставило Киму иного выбора, кроме как отпустить эти комплексы. Если Гарри смотрит на него так – значит, он и вправду красив. Гарри нежно поцеловал Кима в бедра, а затем откинулся назад, опускаясь на корточки.
— Итак. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.
Лицо Кима вспыхнуло; смущенный, он отвернулся.
— Нет-нет-нет. Никакого стыда, — повторил Гарри слова, которые Ким сам говорил ему ранее; он протянул два пальца и осторожно повернул подбородок Кима к себе, пока их взгляды снова не встретились. — Покажи мне, как именно ты меня хочешь. Я буду следовать твоему примеру.
Ким кивнул. Гарри… вернее, ощущение его неопытности лишало Кима понимания того, с чего же начать – хотя к этому моменту они оба прекрасно осознавали: Ким вполне способен «освежить» память Гарри касательно механики полового акта, учитывая, насколько удачно складывалась вся их близость до сих пор.
Не проронив больше ни слова, Ким повернулся к ящику прикроватной тумбочки. За запасным блокнотом, салфеткой для очков и дежурным фонариком стоял маленький флакончик лубриканта. Он выдавил немного прохладного геля себе на пальцы, а затем бросил тюбик Гарри. Эту часть процесса он предпочитал выполнять самостоятельно.
— Подготовься, — велел он, уже начиная круговыми движениями прорабатывать свой анус прохладными, смазанными пальцами, втирая в него лубрикант.
Гарри не требовалось дополнительных понуканий: он быстро принялся за дело, выдавливая свою порцию смазки прямо на член и скользя рукой вверх-вниз по своей эрекции.
То, как они сидели рядом, размеренно лаская себя в ожидании грядущего, создавало странный контраст с той хищной жадностью, с которой они мгновениями ранее набрасывались друг на друга. Если те предыдущие моменты были полны бурных ощущений и первобытной похоти, то сейчас всё ощущалось гораздо мягче. Уязвимые, обнаженные, открытые тела рядом друг с другом – картина, в которой было что-то удивительно домашнее.
Ким сдержал стон удовольствия; его веки трепетали, когда он погрузил два пальца в себя, плавно и уверенно растягивая отточенными движениями. Гарри то и дело приходилось останавливаться рядом с ним, чтобы выровнять дыхание, размеренно вдыхая через нос и балансируя на грани разрядки даже в процессе нанесения смазки – совсем как Ким, когда он брал Гарри в рот.
Когда оба были уже достаточно смазаны – или, быть может, просто слишком возбуждены, чтобы ждать дольше, Ким положил ладонь поверх руки Гарри, чтобы привлечь его внимание. — Я не могу выразить словами, как сильно я этого хотел. С той самой минуты, как я встретил тебя, я знал, что не смогу отвести взгляд. Это было не столько похоже на автокатастрофу, сколько на восход солнца. Ты показал мне, как можно жить в стиле… «диско». Спасибо тебе, Гарри.
Глаза Гарри широко распахнулись и увлажнились; на мгновение Киму показалось, что он испортил всю атмосферу своим искренним признанием, но тут Гарри отбросил сентиментальность ради своего куда более привычного спутника – юмора. — Так ты всё это обдумывал?
— Ой, заткнись и трахни меня, — резко бросил Ким; его лицо пылало жаром. Впрочем, он говорил совершенно серьезно.
Ким развернулся и вытянулся на кровати, выгнув спину, словно кошка; его лицо было повернуто в сторону и прижато к подушке, а зад задран вверх. — В любое время, — ответил Гарри; его голос был полон гордости и удовлетворения.
Ким почувствовал, как под ним прогнулся матрас: Гарри опустился на колени на кровати, прямо позади него. Теплые, огрубевшие ладони Гарри обхватили Кима за бедра. Ким не смог сдержать порыва – он подался назад, прижимаясь к прикосновению Гарри, отчаянно жаждая контакта «кожа к коже». Он нашел его: твердость эрекции Гарри стала пульсирующим центром ощущений между его ног. Ким глухо застонал, уткнувшись лицом в подушку, и начал двигать бедрами вверх-вниз, скользя ягодицами по всей длине члена Гарри.
Он почувствовал, как Гарри вздрогнул, прижимаясь к нему, а затем детектив сжал бедра Кима чуть крепче – ровно настолько, чтобы зафиксировать его на месте. На мгновение Гарри отстранился – и этот просвет между ними показался Киму бесконечной пустотой, холодной и бесчувственной бледностью; но тут же он вернулся, и кончик его члена уперся Киму в задницу. Медленно и осторожно он вошел внутрь.
Голова Кима затуманилась от блаженства, когда Гарри вошел в него; нежная наполненность и тепло в анусе вызвали низкий, рычащий звук – почти мурлыканье, вырвавшийся из самой глубины его груди. Угол был выбран идеально, и Гарри вошел так легко, что Ким даже пожалел, что тот ведет себя столь осторожно. Они идеально подошли друг другу: кости таза Гарри прижимались к плоти бедер Кима – словно два фрагмента пазла, сошедшиеся вплотную, без единого зазора. Позади Ким услышал прерывистый вздох Гарри; хватка детектива на его бедрах ослабла, когда по телу прокатилась волна наслаждения.
— Это... ты ощущаешься... — выдохнул Гарри, не в силах подобрать слова.
— Невероятно, — протянул Ким; слово это сорвалось с его губ в интонации, удивительно напоминавшей привычную, расслабленную протяжность речи самого Гарри. По его коже пробежала дрожь – словно по оголенному проводу.
— Словно сама Невинность, — прошептал Гарри; его голос был полон благоговения и изумления. Ким мечтал увидеть это обожание в глазах детектива – увидеть тот взгляд, отстраненный, задумчивый и непостижимый, который, он знал, непременно там отыщет.
Вместо этого широко распахнутый взгляд Кима был прикован к двери его комнаты в хостеле – хотя, по правде говоря, он в этот момент почти ничего не видел. Все его чувства были всецело захвачены ощущением присутствия Гарри внутри. Зрение свелось лишь к эйфорическим всполохам цвета – танцующим огонькам.
Гарри медленно, словно пробуя почву, откачнул бёдра назад. Кожа скользила по коже – тёплая и влажная. Ким вздрогнул; с его губ сорвались непроизвольные звуки. Гарри снова вошёл в него, и одна из его рук, до того лежавшая на бедре Кима, поднялась вверх, чтобы прикрыть ему рот и заглушить рвущийся наружу стон. Кончик члена Гарри пришёлся точно в ту самую, идеальную точку. Ким жалобно вскрикнул, сглатывая нахлынувшее наслаждение, и закатил глаза.
— Ты в порядке? — Голос Гарри, звучавший над ним, был нежным; пробиваясь сквозь пальцы, он сохранял свой привычный, знакомый тембр.
— Да, — выдавил из себя Ким сквозь стиснутые зубы. Одной рукой он вцепился в мягкую податливую подушку под головой – опора слабая, но всё же опора. Другая рука нащупала его собственный обнаженный член – к этому моменту твердый до предела, пульсирующий от желания. Ким взял себя в руку – хватка была крепкой. — Сильнее.
Гарри не потребовалось ничего, кроме этого единственного слова-инструкции. — О-о, — с его губ сорвался сладострастный возглас удивления, и рука вернулась к бедру Кима; подушечки пальцев стали точками восхитительного контакта «кожа к коже».
В унисон они начали совершать толчковые движения: Гарри – бедрами, а Ким – рукой. Гарри входил в него и выходил, отбивая ритм – внутренняя сторона его бедер раз за разом ударялась о ягодицы Кима. Рука Кима методично скользила вверх-вниз по его собственному члену, стараясь по мере сил подстроиться под этот темп. Было трудно сохранять сосредоточенность, когда Гарри раз за разом попадал в ту самую, идеальную точку, посылая волны эндорфинов прямо в мозг. Но Ким был настоящим адреналиновым наркоманом, и его тело взяло управление на себя – подобно тому, как срабатывает мышечная память, когда он сидит за рулем автомобиля.
И сейчас они жали на газ до упора.
Ким дрочил с той же сосредоточенной ритмичностью, с какой переключал передачи во время погони на трассе 8/81. Он крепко сжимал основание члена, но ослаблял хватку у головки, легонько щелкая по ней указательным пальцем, прежде чем стремительно скользнуть вниз и снова сжать плоть.
Член Гарри был полным и горячим внутри него; плоть скользила по стенкам ануса Кима, толчками отдаваясь в простату – словно биение сердца.
Простое, украденное удовольствие от единственной сигареты, выкуренной посреди ночи, было ничем по сравнению с этим ощущением: оба мужчины беззвучно, тяжело дышали, пьянея от того, как на их коже выступали бисеринки пота в тех местах, где их тела соприкасались друг с другом.
Кровать скрипела, занавески шелестели на ветру, а вокруг них продолжал вращаться мир – даже несмотря на то, что они совершенно забыли о его существовании. Внизу, за стойкой, Гарте протирал стаканы и изо всех сил старался притвориться, что не слышит того, что слышал. Потолок скрипел. Кто-то стонал – Ким или Гарри; это было неважно – сейчас они были единым целым. Гарте вздохнул и включил караоке-аппарат. «Танцы в тряпье» залилась калейдоскопическими красками.
Наверху – холодная постель, где всего неделю назад Лели и Классье искали острых ощущений – точно так же, как сейчас это делали Ким и Гарри. Лели закашлялся, и брызги крови окропили лицо Классье, когда пуля застряла у него в горле. Он рухнул на неё сверху, всё ещё не вынув член.
Снаружи, во дворе, Куно раз за разом выводил на земле примитивные контуры пенисов. — Тупые свиньи-трахальщики. Вот Куно вас оттрахает – тогда и посмотрим, кто тут главный, посмотрим! — бормотал он в пустоту; это был припадок, вызванный «спидами», от которых тряслись руки, пока наркотик пульсирующим ознобом пробегал по жилам, и каждый нарисованный пенис выходил всё более кривым и нелепым.
Ниже по побережью затрепетал тростник: Инсулиндийский фазмид расправил свои немыслимые конечности и осторожно зашагал вдоль берега. Его многочисленные мраморные глаза впитывали цвета, свет, ощущения. Простая жизнь – в безопасности, вдали от мира людей. Мира, где скорбят и продолжают жить.
Ещё дальше – Бледность. Его амнезическая анархия поглощала всё вокруг, окрашивая в белый цвет. Бесконечное серое вещество между синаптическими островами. Цвет дыма, вьющегося от сигареты. Цвет майских колокольчиков – цвет революционного цветка.
Для них этот миг был бесконечен. Всё остальное утратило смысл перед лицом этого трения, этого соития – этого самого человеческого из всех ощущений. Миг был бесконечен – и всё же длился совсем недолго.
Задница Кима сжалась вокруг члена Гарри; нервные окончания вспыхнули в экстазе. Гарри глухо застонал, когда Ким сжался вокруг него ещё сильнее. — Кх... Ким...
— Да, детектив? — выдохнул Ким, чувствуя, как кружится голова. Его мышцы расслабились – и снова сжались.
— Кажется, я сейчас... ммнг... — Гарри не смог закончить фразу; слова рассыпались в бессвязное мычание.
— Да, — Ким почувствовал, как к нему возвращается ясность сознания, а внутри вздымается волна ликования. — Хорошо. Кончи в меня, Гарри, — процедил он сквозь стиснутые зубы, резко втягивая воздух носом. — Это приказ.
— Мгх… — Ким понял, что его слова достигли цели: Гарри был не в силах выдавить из себя что-либо более членораздельное, чем любовный лепет. Пальцы, впившиеся в талию Кима, сжались ещё крепче – Гарри вцепился в него, чтобы удержать равновесие, и начал двигаться ещё яростнее. О ритме было забыто: теперь он был сосредоточен лишь на том, чтобы совершать нужные движения и довести себя до разрядки.
— Молодец, вот так, давай, отдайся мне, — бормотал Ким, не скупясь на ободряющие ласковые слова; они срывались с его губ непрерывным потоком, пока он с лихорадочным рвением продолжал наглаживать свой собственный член, замирая всем остальным телом в напряжении.
Бёдра Гарри дёрнулись, замерли на мгновение – и вот он уже изливался внутрь Кима; вязкое тепло его спермы растекалось по телу Кима изнутри. Даже сквозь оргазм Гарри сумел сделать ещё несколько толчков, и Ким ощутил дрожь, пробежавшую по грудной клетке детектива в момент разрядки.
Этой стимуляции оказалось более чем достаточно: рука Кима сжала его собственный член с новой силой, и тут же наступил его собственный оргазм. Напряжение в мышцах взорвалось – подобно искре в свече зажигания, – и Ким достиг прекрасного пика наслаждения; по его нервам разлилась лёгкость, перескакивая от синапса к синапсу, словно внутренний фейерверк.
Его собственная скользкая белая сперма брызнула вниз, на простыни под ними, и потекла по члену Кима, липкая на ощупь между пальцами.
Когда оба были полностью обессилены, и Гарри обмяк внутри него, детектив вышел; Ким же позволил себе рухнуть плашмя на матрас. Он был уже не так молод, как раньше, и мышцы его возмущённо запротестовали – они ныли от того, что ему пришлось так долго удерживать тело в напряжении.
Гарри улегся прямо на спину Киму, и тот низко, с удовольствием простонал. Гарри стал для него практически «утяжелённым одеялом»: давление его тела на Кима ощущалось как глубокий массаж тканей. Гарри поцеловал Кима в то место, где шея переходит в плечо; его бакенбарды щекотали обнажённую кожу. Это был медленный, блуждающий поцелуй – влажный и нежный, пока губы Гарри скользили по его коже. Ким повернул голову настолько, насколько смог, и осыпал поцелуями лоб Гарри. Он высвободил одну руку из-под подушки, потянулся ею вверх и назад, чтобы запустить пальцы в волосы Гарри.
Они лежали так некоторое время в тишине – два гладких, тёплых тела, прижавшихся друг к другу в том блаженном расслаблении, что наступает после любовных объятий. Ни звука – лишь вздохи на выдохе да синхронный стук сердец; их грудные клетки поднимались и опускались в унисон.
Ким не знал, сколько времени они так пролежали. Обычно его внутренние часы отличались завидной точностью, но сейчас, лежа здесь и ощущая, как волны удовольствия то накатывают, то отступают, он не находил в себе сил искать ответ. Однако спустя какое-то время Гарри издал – прямо ему в шею – негромкое, ворчливое мычание, в котором уже угадывалась не до конца оформленная мысль.
— Можно я останусь здесь на ночь? — спросил детектив. Ким с забавой отметил: по одному лишь звучанию вопроса казалось, что Гарри уже наполовину спит – голос его превратился в усталое бормотание.
Подобные интимные встречи – для офицеров РГМ – лучше всего было списывать на минутное помутнение рассудка, на поиск разрядки между напарниками, измотанными ходом особо тяжкого и запутанного расследования. Существовал риск скомпрометировать себя. Впрочем, они и так не были официальными напарниками. Они находились здесь, в Мартинезе, совершенно одни и, когда всё закончится, вернутся каждый в свой участок. Продолжения не будет.
Но по ночам на балконе дул холодный ветер. И жар тела Гарри, прижавшегося к нему, дарил куда большее утешение, чем тусклый огонек его одинокой сигареты.
— Ладно, — согласился Ким; в его голосе звучала мягкая, бережная забота. Он сделал паузу. Пространство между пахом и бедрами уже подсохло и стало липким, а в воздухе вокруг витал запах пота и секса. Он недовольно поморщил нос. — Но сперва вставай и приведи себя в порядок: я отказываюсь спать в собственной сперме.
Гарри разразился раскатистым смехом – усталость улетучилась, словно её и не бывало. — Слушаюсь, сэр!
