Сигнал потерян

Среда Вернувшись с крыши, Нат почувствовал, как прошлое ослабляет хватку. Страх никуда не исчез, такие вещи не уходят бесследно, но внутри словно начал таять многолетний лед.  Медленно, болезненно, будто душа, слишком долго пролежавшая под снегом, снова училась дышать. В квартире стояла тишина. Родители спали. Нат посмотрел на часы. Он молча зашел в ванную и встал под ледяной душ. Вода стекала по телу, возвращая ему ощущение реальности.  Последние годы он слишком часто существовал где-то между жизнью и забвением, и сейчас даже холод казался чем-то настоящим, почти спасительным. Он быстро собрался, стараясь не шуметь. Пусть поспят. Хотя бы сегодня. На улице было сыро и пусто. Город ранним утром напоминал человека после тяжелой болезни измученного, бледного, но все еще живого. Нат шел быстро, привычно замечая каждое движение вокруг. Этот район научил его важной истине опасность редко предупреждает о своем появлении. Через несколько домов за ним увязались двое худых, нервных парней. То ли просто шли в ту же сторону, то ли действительно решили держаться следом. Нат не обернулся. Он давно усвоил, на таких улицах нельзя позволять страху становиться заметным. Ты никогда не знаешь, что у человека в голове. Что спрятано у него в кармане. Насколько далеко он готов зайти ради денег, дозы или просто внезапной злости. В такие часы город жил по своим законам. Здесь выживали не самые сильные, а самые внимательные. Нат почувствовал, как по телу медленно разливается адреналин. Настоящий. Не искусственный от амфетаминов и экстази, не та химическая эйфория, а живое чувство, почти забытое за годы. И от этого внутри стало странно спокойно. Я все еще живой  На пешеходном переходе парни поравнялись с ним. Худые, высушенные, с потухшими глазами.  Нат сравнил их. Пивные караси, которые лежат на прилавке и ждут когда их утилизируют. Когда-то он и сам выглядел так же. Шатался по улицам, убивал себя медленно и упрямо, будто пытался доказать кому-то, что способен исчезнуть раньше, чем его успеют спасти. Мог часами говорить без остановки, цепляясь за случайных людей, за шум, лишь бы не оставаться наедине с собой. Пил. Курил. Убивался по полной. И до боли скучал по прошлой жизни. Нас всегда учили идти до конца. Если столкновения не избежать, то надо принимать бой так, будто он последний. Нат боялся. Но не за себя. На себя ему давно стало все равно. Пугало другое, мысль о том, что однажды близкие снова останутся без него. Что он опять исчезнет, оставив после себя только пустоту, бессонные ночи и чужую боль. Внутри него медленно пробивалось что-то новое. Что-то живое. Хрупкое, как первый свет перед рассветом. Издалека показался автобус. Нат перевел взгляд, выныривая из своих мыслей и быстро перебежал дорогу. Он снова опаздывал. День прошел незаметно. Работа, разговоры, бесконечные мелочи, все слилось в одно сплошное движение, похожее на плохо заученный сон. Вечером метро привычно вынесло его обратно в знакомый район. Шаги от станции до дома. Подъезд, а дальше тишина квартиры и прошлое, которое нужно постепенно отпускать, пройти все свои страхи. Родителей еще не было. Нат заглянул в комнату и остановился, кровать все еще стояла там. Та самая! Он никогда не понимал, почему ее не выбросили. Почему не избавились от нее вместе со всем, что было связано с тем временем. Столько лет прошло, а она все еще осталась здесь. Нат медленно лег на спину и закрыл глаза. Казалось, эта кровать помнила все. Любовь. Ненависть. Бессонные ночи. Ломки. Отчаяние. Смерть. И рождение чего-то нового среди всего этого мрака. Наверное, если бы кто-то спросил Ната. — Умирать больно? Он бы долго молчал, подбирая слова. — Самое страшное не смерть. Самое страшное агония. Какая она будет, такой будет и боль. Он бы отвел взгляд в сторону, будто снова увидел ту крышу. — Я тогда уже был готов исчезнуть. Замерзнуть там, наверху, или просто упасть. В какой-то момент ты либо сам соглашаешься умереть, либо жизнь решает за тебя. Пожал бы плечами. Без драматизма. — А там нет ничего. Только темнота. Все остальное, последние вспышки умирающего сознания, мозгу которому не хватает кислорода, разрушающихся нейронов воспроизводящих дорогие нам моменты и людей. Потом Нат посмотрел бы прямо в глаза. — Но страшнее всего потом. Когда открываешь глаза и понимаешь, что выжил.  Ту бы всех поглотила тишина. — Осознавать, что ты всем своим близким произвел, контрольные выстрелы в голову, чтобы уже наверняка добить. Он закрыл бы глаза, пряча слезы. — А дальше начинается настоящий ад. Мозг будто пытается заново собрать самого себя по кускам. Ты перестаешь понимать, кто ты, где находишься, почему жив. Воспоминания летят обрывками, как пленка на ускоренной перемотке. — Тебе пытаются помочь, а ты сопротивляешься, потому что сам уже не знаешь, хочешь ли возвращаться обратно. Нат знал, о чем говорил. Его нашли мертвым. Холодное тело. Потухший взгляд, в котором, казалось, осталась одна только бесконечная темнота космической дали. Но его спасли. Вытащили. Не отвернулись. Помогли снова научиться жить, любить, стремиться вперед. Щелкнул замок входной двери. Родители вернулись с прогулки. Нат поднялся им навстречу и вдруг ясно увидел, как сильно они постарели за годы. Сколько слез было пролито. Сколько ночей прожито в страхе. Сколько раз они боялись услышать самый страшный звонок. Для них день пролетал как целый год. И он понял, что этой боли ему уже никогда не искупить до конца. Нат крепко обнял родителей. И тихо сказал. — Я вас люблю… Простите меня, если сможет!!!