Ужас

Аннунциата. Куда он побежал? Доктор. Туда. . . И, переминаясь, глядел вслед убегающей девушке, настолько влюблённой в бедного Христиана, который вот только что точно так же взбежал по лестнице, услышав, как победить свою тень, и заполучив надежду не просто умереть за правду, а отстоять её и достучаться до людей. Ну, до "людей", если их можно так назвать. . . Но это не важно, чтоб тебя врач пропащий, - говорил он себе, задержавшись на нижней ступеньке, а потом и вовсе еле поднимая свинцовые ноги, возвращаясь обратно наверх, - ведь важно то, что мы слышим лишь то, что хотим услышать, а на остальное у нас "нет" времени, что бывает даже с хорошими людьми. . . а с плохими же бывает, что не рассказывают вторую часть правды. . . Ох, бедный, бедный Христиан-Теодор. . . Но ведь его взаправду обещались повесить! Сердце гулко билось, перегоняя пудовые страх и стыд по всему телу, пока он тенью входил в проём двери. . .

***

Пьетро. Нет, она не может быть свидетельницей, не может. . . Учёный. Почему? Пьетро. Влюблена она в вас. Во как. Учёный. Это правда, Аннунциата? Аннунциата. . . да, правда. Простите меня за это. Учёный. Спасибо. . . Эй вы, смотрите! Не хотите верить мне, так поверьте своим глазам. Тень! Знай. . . Тень. Не знаю! Слова прозвучали достаточно громко, так что все невольно подаются назад. Тень. Кхм, простите. Я знаю, где моё место. Более того, я знаю где твоё. Да господа, я признаю, он был прав когда говорил, что среди нас затесалась Тень. Учёный собирается что-то сказать. Тень. Молчи! И я готов сказать, кто это. Это. . . он. Он - моя тень. Все, смотрите. Христиан-Теодор! Стань моей тенью! Христиан почувствовал лёгкий прохладный ветерок, какой бывает в преддверии грозы, дующий в лицо со стороны Тени, дёрнул плечом и замер, когда мышцы застыли сами собой, пригвождая его к месту. Он ощутил волну холода, прошедшую по телу от сжавшегося сердца и осевшую в пятках лёгким покалыванием, когда мир внезапно покачнулся, потерял контроль и стал ощущаться таким неустойчивым и ненадёжным. Впереди медленно вставала чёрная фигура, поднимая руки, и он с ужасом почувствовал, как его собственные руки также поднимаются, также сгинаются пальцы, как другие пальцы в белых перчатках. Он сделал невольный шаг навстречу шагу, потом ещё всё ближе к медленно спускающемуся по ступеням отражению. Он вскипел в отчаянии и боролся, он ведь так боролся! . . Тень. Ты будешь моей Тенью, Христиан-Теодор? Учёный. Я буду твоей Тенью, Теодор-Христиан. . . Нет! Всё наоборот! . . Тень. Всё именно так. Ведь так, Христиан-Теодор? . . Но он уже падал, он не знал куда. Иголки с ног прокатились по всему телу, мир вокруг почерствел и облупился, лишь лампады и огромная люстра с тысячью блестящими огнями вдруг сверкнули над головой фиолетово-бордовым абажуром, отдающимся в сетчатке глаз, которые ничего не видели сквозь просачивающуюся сквозь стены, предметы мебели и застывшие силуэты тьму. Она подкрадывалась к самым ногам, лизнула концы туфель, легко прошлась по рукавам, встрепенула волосы, после залезла под штанину, проскользила по спине и заползла за воротник, по волосам и залилась в уши, вскрыла ногти, закачалась в глотку и ноздри, так что стало нечем дышать, проникла под кожу, переваривая органы, стылой водой заброшенного водоёма затопляя лёгкие, живой нефтью заструившись по кровостоку, венам, тонким артериям, током электрического стула выжигая нервы до кончиков пальцев, просачиваясь во все клетки организма студенистым, пахнущим мёртвым морозом потоком, так что они дрожали и расщеплялись, как таяло и растворялось всё его тело в душном мраке, наполненном беззвучным шумом, который где-то, будто за каменной стеной, колебали тихие вздохи, звон бокалов и шелест платьев. Он смотрел вверх, не ощущая ничего и при этом всё одновременно, от качания неуверенной головы и испуганных нахмуренных взглядов до шипения в початых бутылках и скрипа кожаных туфель. Он не чувствовал себя единым целым, но определял себя единым постольку поскольку со всех сторон давил и кусал бесцветный, с разноцветными искрами съедающий его свет, царящий в комнате, и именно он, а не сумрак, ослеплял и выжигал его, но не нет, не изнутри, снаружи, и защита от которого, свежий оазис целительной прохлады, спасительный остров сейчас возвышался над ним, с руками, заложенными за спину; он был к нему намертво привязан, что было просто прекрасно - трепещущий от неровного света, он стелился по полу у его лаковых туфель, полностью повторяя его силуэт и боясь отползти хоть на миллиметр от одетой в прекрасный чёрный цвет фигуры, загоражевавшей ослепляющий свет и улыбавшейся ему. Теодор-Христиан, человек, слегка наклонясь, глядел на Свою иссиня-чёрную тень, лежащую ниц у его ног и был. . . удовлетворён? Счастлив! Как в день триумфа римский полководец, облачённый в одежды Марса, проезжавший сквозь ослеплённую солнцем, оглушительно приветствующую его толпу, он чувствовал окрыляющую победу, играющую всеми фибрами его души, месть и злобное торжество аплодировали и бессвязно орали ему в уши, его будоражила сладостная терпкая дрожь, отдаваясь лёгким тремором в конечностях и горько-сладостными спазмами в сердце, а голова кружилась как от шампанского, которого Христиан Теодор обычно не пил. Но то Христиан. . . а он то, Теодор, теперь может себе это позволить. Это, а также многое многое другое, что он будет делать Сам без оглядки, а Его Тень, о боже, будет за ним это повторять - точь-в-точь, движение в движение. Да-а. . . В постели с принцессой он специально зажжёт благовонные свечи, что бы посматривать искоса на метания его Тени по стене. Пусть наслаждается процессом и его снами после этого. Наслаждается всей жизнью во дворце, всей бюрократией, взяточничеством, лестью, несправедливостью и раболепством при взгляде на него. Вот теперь он сможет всем эти насладиться сполна, и впервые в жизни заживёт по-настоящему. . . ох бедный, бедный Христиан, который скоро оправится от шока и получит возможность осознать произошедшее и оценить своё положение, на что у него будет всё время до смерти его хозяина. Хозяина. . . нет, бедный Христиан, всё же и от таких людей как ты есть польза, и тебя можно полюбить в определённом положении. Нам предстоят ещё до-олгие разговоры в тишине при свече обо всём на свете и тебе придётся, мой дорогой Христиан, кивать мне в ответ, во всём со мной соглашаясь, тебе. . . Моя Тень. Несколько минут всеобщего молчания, когда чему-то улыбающийся король неподвижно стоял над своей вновь приобретённой тенью, пока некая дама не прервала тишину кокетливым покашливанием. Человек, бывшая тень. . . Вот, видели? Всего лишь взбунтовавшаяся, вышедшая из-под контроля тень. Самое обычное явление в наши дни. В бело-голубом зале с высокими потолками, вычурной мебелью с нафталиновым запахом, с надушенной, шаржированной с семнадцатого века аристократией, потихоньку обменивающейся мнениями и обмахивающейся веерами, с каким-то заигравшем вальсом, заглушавшим глухие крики и удары по стеклу где-то в отдалении, развернулся новоявленный король и поднялся обратно к себе на пьедестал, уловив стрельнувший в его душу взгляд, тут же потупившийся и скользнувший по паркету. Теодор с достоинством воссел на престол и наклонил голову влево, заглянув в глаза недавней принцессе, и накрыл её кисть своей ладонью. Человек, бывшая тень. Ну что же ты, моя милая, дорогая Луиза: справедливость восторжествовала, ложь была наказана, и мы наконец-то будем счастливы. Ты же меня до сих пор любишь? Луиза. . . Да. Человек, бывшая тень. Так чего же ты грустишь? Луиза. Да так. . . хороший был человек этот историк. Человек, бывшая тень. Ну так я он же самый, но только настоящий. Ведь как тень может быть лучше человека? К счастью для нас всех, дорогая, в конце сказок всё всегда встаёт на свои места. . . . И там, где глубже сумрак хмурый, Мой взор горящий был смущён Едва заметною фигурой В тени столпившихся колонн. Я подошёл, и вот мгновенный, Как зверь, в меня вцепился страх: Я встретил голову гиены На стройных девичьих плечах. На острой морде кровь налипла, Глаза зияли пустотой, И мерзко крался шопот хриплый: «Ты сам пришёл сюда, ты мой!» Мгновенья страшные бежали, И наплывала полумгла, И бледный ужас повторяли Бесчисленные зеркала. ©Гумилёв "Ужас"