Цепная реакция

      Противный лязг прошелся по комнате, как-только я закрыла за собой дверь. Однотонные серые стены без окон, с равномерным теплым освещением из двух ламп, такой же шершавый пол. Я сглотнула, смотря на разбитые колени, что были подогнуты под себя, сидящей в углу девушки. Несмотря на ситуацию, она выглядела расслабленно. Мне не хотелось поднимать взгляда. Я не боюсь ее, я боюсь того, что не смогу сдержать себя. — Что же, даже не посмотришь на меня? — раздался тихий насмешливый голос, — Как грубо, Джасти… Я ведь сидела тут, ждала тебя.       Я промолчала, сжимая пальцами ведерко с грубо нарубленным, если не просто вырванным, мясом. Еще свежая кровь вытекала из жилистой плоти, наполняя с половину металлической посуды. Вместо слов мои губы лишь сами по себе скривились.       Девушка будто воодушевилась, громко пытаясь распробовать металлический аромат носом. Ее тело напрягалось, но я была уверена, что лицо осталось таким же… да блять никаким. Меня раздражало, что в любой ситуации она не выражала им ни единой эмоции, пока сама не захотела бы, а она редко хотела. Это была чисто привычка и она не виновата, я это понимала, но… — Не поговоришь со мной? Я так и с ума сойду.       Куда тебе ещё сходить? Интересно, она понимала, что именно из-за этого ее заперли в этой комнатушке — из-за своей психической нестабильности. — Поговоришь с охранником. — Зачем мне они, когда ко мне приходишь ты, Джасти? — я могла бы услышать в ее словах улыбку, если бы не знала, что ее на ней нет. — Я хочу поговорить с тобой. — Значит, обойдешься.       Я ни раз думала отказаться от хождения к ней, но по наблюдениям ее состояние стабилизируется от моих визитов. Я мало верю, что я ее как-то успокаиваю, да и что она вообще реально хочет меня видеть — ей всегда было на меня плевать. Но если специалисты так говорят, значит, я могу быть полезной и обезопасить других. Это стоит моих нервов. — Не будь так жестока, — я почти уловила наигранную грусть в ее тоне. — Я ведь люблю тебя. Ты разве меня не любишь?       Стиснув зубы, я кинула ведро на полпути. Содержимое расплескалось по полу, пачкая мои брюки. Мне было плевать. От злости, я посмотрела на ее лицо. Она смотрела мне прямо в глаза. Ее взгляд был столь нечитаем, что я засомневалась, были ли ее слова правдой или сказаны лишь для того, чтобы вывести меня на эмоции. Она никогда не врет. Но сейчас мне хотелось верить, что она сошла с ума и на импульсивном желании пытается меня вывести. Она мне никогда не говорила этого прямо. Я развернулась на носках к выходу. — Значит, нет? — ее голос звучал тихо, будто осуждающе. — Замолчи. — И каково это? — Что? — почти машинально выдала я, резко поворачиваясь обратно. — Вышвыривать меня в свое прошлое, — она слегка опустила веки. — Не делай вид, что ничего не было.       Заткнись. — Скажешь, что это все было из-за наркоты? Чтобы забыть мужа? Боже, Алетейя, — она прищурилась, — не говори, что будешь винить в этом меня.       Я и не заметила, как мои руки сомкнулись на цепи, идущей к ее шее. Со звоном та из полулежащего положения встала на колени; ноги ее неестественно искривились. Наши лица оказались непристойно близко. Она, казалось, не дышала, но явно чувствовала разгоряченный от ненависти воздух, опаляющий ее нос. — У меня хоть когда-то был шанс?       Говорила она едва слышно, будто кто-то мог нас застать. Несмотря на все, где-то в глубине ее очей я нашла горесть. На что, блять, шанс? Ты никогда меня не любила, мы даже не встречались! Хотя я на это, наверное, надеялась. Я лишь ещё сильнее ее притянула, заставляя приподняться и фактически держа выше колен. Возможно, она начала бы задыхаться, если бы вообще могла дышать — порой я жалею о том, что ее вообще живым существом считать нельзя.       Ее руки, скрепленные оковами за спиной, болтались как тряпичные, пока мои бесконечно напряженные сжимали звенья все сильнее и поднимали девушку все дальше, пока она не осталась нависать на ошейнике. Она не сопротивлялась. Я знала, что ей больно. Что ей всегда больно. Что эти оковы и то, как я их трогаю, раздирают ее не сумевшие зажить ранения и кожу. Что они будут наполняться гноем, медленно сгнивая, так как никто ей не поможет. Что я своими цепями оставила её без сил, оставив лишь бездушную оболочку. Она была беспомощна — и почему-то мне это блять нравилось. — Или ты притворилась, что я тебе нравлюсь? — от пережитой глотки она хрипела. — Из скуки? Из веселья? Ну же, Ал-       Мой кулак, врезавшийся в ее скулу, не дал ей закончить фразу. Я чуть ослабила хват, а ее голова опустилась, оставаясь повернутой от меня. Сальные белые волосы прикрыли сухую кожу лица. Она шумно и как-то рвано выдохнула. Уголки моего рта задрожали, но я сдержала намек на улыбку. Я не уверена, что была рада. Это было какое-то извращенное удовлетворение. Оно же заставило меня ещё раз ее подтянуть и ударить, и ещё раз, и ещё…       Бей или беги, проглатывая обиду. Остановившись, я заставила ее опуститься на колени, все же не разжимая звеньев, дабы ее ослабший корпус не свалился. Она все ещё смотрела куда-то вниз. Ее грудь редко вздымалась, а крылья — точнее то, что когда-то ими было, — опустились вниз так же, как и все ее казалось недвижимое тело. Отключилась? Внутри перестало гореть от злобы.       Только сейчас я заметила, как часто и шумно дышала. По костяшкам на руке стекала темная кровь: местами я проследила темные жилки. Это немного отрезвило — я вспомнила, вообще почему она здесь. На секунду мне даже стало жаль, но эта жалость ушла вместе с обтертой о мою одежду ладонью.       Смотря на ее опущенную макушку, за минуту так и не шелохнувшуюся, к горлу подступил ком. Почему ее слова вызывают такую ненависть? Может, она права? Хотя, нет, это ведь она играла и играет с моими чувствами. Но и я… а что я? Что я сделала не так? Не учитывала ее? Да у нее их, блять, и нет!       …       Вероятно, я все же перегибаю. По крайней мере совесть пытается докричаться об этом из-под корки моих неприязненных мыслей и стены. Ей больно? Ей обидно? А мне больно? Нет… Я не знала, уже ничего не знала. В сердце смешались боль с блеклым желанием мести, мести абсолютно не ясно за что. Одновременно отголоском мелькала досада. Она ведь моя подруга. Я знаю ее с детства, но уже совсем не узнаю. От этого светлого, по истине ангельского образа ничего не осталось, ни единого перышка. Я не помню, когда видела ее свет. Возможно, его и не осталось, а смоляные капли, стекающие на пол и пачкающие концы ее некогда белоснежных локонов лишь подтверждали это.       Медленно, с хрустом потирающегося о металл позвоночника, она подняла голову, в привычной манере опустив подбородок и смотря чуть изподлобья. Мне всегда казалось, что эта особенность всегда делала ее больше похожей на хищника, с которым ее фактически и скрестили, во время охоты, но сейчас она казалась какой-то… пресмыкающейся пред мной. Из чуть искревленного носа толстой струей струей стекала кровь, смешиваясь с той же, но изо рта. То ли потрескавшиеся, то ли покусанные губы были приоткрыты и слегка вздулись. Несмотря на все, она оставалась мертвецки бледной, хоть и выглядела несколько помято. Иссохшая кожа местами покрылась сеточкой капилляров, а в области носа и скулы раскраснелась. Видимо, — я надеюсь, — там останется синяк, а то и похуже. На самом деле, это выглядело сексуально.       Ее губы задрожали. Продрогнув всем телом, она попыталась согнуться, но цепь на шее не дала, заставив ее лишь вновь наклонить шею в сторону. Она давилась в кашле, выплевывая сгустки темно-красной слизи с чернильной паутиной. Она хрипло дышала, каждый раз содрогаясь до степени, что некоторые ее позвонки проворачивались, отчего я буквально видела, как она болезненно сжимает грудную клетку. В последний раз она сплюнула совсем мглистую жижу и вновь подняла голову.       Я до сих пор не видела в ней злобы — на этот раз в ее глазах не отражалось ничего. Только сейчас я заметила, насколько истощенно выглядело ее лицо с фиолетовыми кругами под красноватыми глазами и с этими острыми, явно похудевшими от голода, скулами и челюстью. Она молчала. Я тоже. Наверное, мое лицо сейчас выглядело слишком строго.       Она молчала. Может, я сказала ей молчать? Не помню, но она всегда выполняла свои просьбы. Не думаю, что ей было настолько больно, чтобы не мочь говорить. Мы простояли так еще пару минут, играя в мнимые гляделки, пока ее губы не вытянулись в совсем легкой улыбке. Она казалась мне издевательской. Таковой и была. Её веки вновь чуть опустились в прищуре, светлыми ресницами слегка прикрывая глаза.       От этого вида моя челюсть вновь сжалась, скрипя. — И что ты, блять, лыбишься?       Ответа не последовало, но уголки ее губ слабо разошлись шире. Точно издевается. Уже не кулаком, а ладонью, я со звонким шлепком ударила по ее щеке, сразу же натягивая цепь ближе. — Говори!       С заметным трудом из-за позы, она вопросительно наклонила голову в бок. То, что было на её лице, уже нельзя было назвать улыбкой — какое-то кривое подобие, измазанное в крови и гематомах. Только сейчас я заметила, насколько плохо выглядел ее второй глаз: отекший, раскрасневшийся и будто слипающийся в какой-то жидкости. Мне пришлось присмотреться, чтобы увидеть поврежденные стенки креста, от которого на краях с кожей сначала заметные, после, ближе к концу, почти прозрачные полосы. Все было настолько плохо? Я прикусила губу.       Цепь дернулась, заставив меня посмотреть вниз. Она вновь опустила голову, уже без прежней ухмылки. Не нравится, когда я его рассматриваю? Да ей ли не похуй в ее состоянии? Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но не до конца прикрыла его, так ничего и не произнося. С губ начала струйкой стекать кровь изо рта. Языком она медленно ее облизала, проходясь сначала по ней, после по верхнему ряду зубов. Боже.       С какой-то ненавистью я подтянула её ещё ближе, вырывая рефлекторый хрип вместо стона, и впилась в ее губы, жадно их сминая. Искусанная плоть закровоточила, а я, фактически, ее съедала, а не прикусывала. Переключившись на ее нижнюю губу, чуть оттянула ее. Свободная ладонь грубо схватила ее челюсть; я почувствовала, как её тело от напряжения дрожит. Почему-то, это вызвало у меня улыбку. Язык проскользнул в приоткрытые губы, собирая кровь со стенок рта и невесомо проходясь по острым клыкам. Встретившись с другим, мы порой переплетались, ненасытно прижимаясь друг к другу. Точнее, прижимала ее я, натягивая звенья все сильнее и ближе к себе.       Мы отстранились, жадно вдыхая воздух. По сдавленному дыханию я уловила, что она почти задыхается. Мне было похуй. Я пригнулась, схватив ее за талию, на что она тихо прошипела: через ткань какой-то тряпки, что ей дали накинуть на себя, я почувствовала черствое углубление, которое под давлением моих пальцев влажным пятном пропитало одежду. Я приподняла ее, сильнее прижимая к себе, и снова сцепила наши уста в поцелуе. Она отвечала, слабо, но отвечала. В ее лице, изредка открывая веки, я видела что-то болезненное, но жалости я не испытывала, все сильнее углубляясь в рот девушки. Руки скользнули назад, проводя по позвоночнику вверх, задевая каждую косточку, а после легко и щекочущее вниз. Она с протяжным стоном выгнулась, выдыхая его в мои губы.       Разорвав поцелуй, я поднялась, снова натянув ее к себе. Её пальцы напряженно сомкнулись, а тело мелко подрагивало. Прикрыв веки, она устало упала на окову на ее шее, сдавливая свое же горло. Ресницы едва вибрировали. Что-то внутри меня колыхнуло от этого жалкого вида. Она выглядела прекрасно в своей слабости. Падший ангел, получается, как бы это ни было иронично. Приблизившись, я легко облизнула припухшую губу, слушая, как резко она вздыхает от моих движений. — Розалин? — мой голос был томным и низким.       Она приоткрыла глаза, безразлично глядя на меня.       Пальцем я очертила овал лица от подбородка до скулы, слегка надавливая на выемку между челюстями, ощущая ещё один ряд зубов. Она издала какой-то глухой высокий звук, похожий на хныканье. Несмотря на все, ее лицо так и оставалось безразличным, но я прослеживала в его напряженных мышцах, которые я прекрасно нащупывала подушечками пальцев, всю боль, что она испытывает. Я почувствовала вкус некой победы.       Резко, я отпустила цепь, заставляя девушку пасть на колени, опуская голову. Походило на преклонение, и почему-то я надеялась, что оно им и было. Немного двинув головой, она щекой коснулась моего колена, слегка потираясь от него. Жест трепетом раскатился по телу. Я чувствовала себя прохожим, заставшим на улице побитую дворняжку, готовую ластиться к каждому встречному. Хотя нет, скорее похитителем с жертвой не только его, но и стокгольмского синдрома. Возможно, она и правда меня любила? Но страдала всегда больше я. Или все же…       Прежде чем успела улыбнуться, я резко отошла и повернулась в сторону выхода. На этот раз, меня никто не остановил. Уже у массивной двери я на секунду почувствовала на себе взгляд, который сразу же пропал. Я почти уверена, что чувствовала в нем немую легкую улыбку. Кажется, в ожидании, нервно сжимая ручку, в тот момент перестала дышать. Возможно, я хотела, чтобы она меня окликнула и я задержалась. Блять, нет, я не хочу… Наверное… Нет.       Я заперла за собой дверь, с каким-то давлением в груди опираясь о ту спиной. Дыхание на удивление было ровным, но каким-то слишком тяжелым. Изо рта вырвался смешок. Вдруг сознание метнулось к маленькому пакетику в кармане бежевых брюк. Белое содержимое в нем пересыпалось при кручении в пальцах. В глазах помутнело. — Что я творю… Господи, я тоже… схожу с ума..?