Век человеческий, вечность богов

‎3 марта Я знаю, Ваше Высочество, вы будете меня искать, поэтому поспешу заверить вас как можно скорее: не нужно. Пожалуйста. Вы единственный, кто может хоть сколько-нибудь меня понять, поэтому, я знаю, не будете удивлены тем, что сил находиться в столице в моей душе не осталось. Я давно хотел уйти, это вы тоже чувствовали наверняка. ‎ ‎Сегодня на рассвете я закончил последнюю из поступивших молитв и все дальнейшие полномочия передал младшим служащим. Я верю, что вы не будете сильно против. Особенно учитывая, что заменять меня придется недолго. ‎ ‎Я отправился в мир смертных. Ничего более точного сообщить не могу, но знайте, что здесь, по крайней мере, есть чем дышать. Иллюзорные стены его дворца, тенью опускаясь на мой, не давят и не лишают кислорода. Тут необъятные просторы рисовых полей, трогательные лачужки с прохудившейся соломенной крышей, и под гомон крестьян, их вечерние песни, смех, блеяние овец, шагающих за пастухом, на какие-то мгновения забывается, что на небосклоне действительно что-то есть. Все кажется лишь сном. ‎ ‎Лучше бы этому быть простым сном, холод которого отпускает с первыми криками петухов. ‎ ‎20 марта ‎ ‎Му Цин, не смей смеяться над тем, что я скажу, но этот простой труд, которым занят каждый из жителей крошечной деревеньки, где я нашел временное прибежище, вселяет в меня небывалый покой. Я плохо помню детство до обучения при дворце, но оно точно не было ничуть похоже на этот умилительно хлопотный, уютный мирок. В моем доме не было места для подобных чувств. А знаешь, где они были? ‎ ‎В той полусгнившей, продуваемой стылыми ноябрьскими ветрами хижине, где мы с тобой ютились на одной циновке. При тусклом свете огарка от свечи ты чинил нашу одежду. Нашу! Мою в том числе, даже если ворчал, что я неряшливый, не ценящий чужой труд и разбалованный дурак, который не может обойтись ни дня без того, чтобы зацепиться за первый попавшийся сук во время охоты. ‎ ‎Помнишь, как ты закатывал глаза? Как цокал, бранил меня без передышки, но выуживал из рукава иголку и зашивал все прорехи до одной, даже если потом тебе вставать раньше остальных, чтобы успеть приготовить завтрак? ‎ ‎Я как сейчас помню ту горстку риса, которой не хватило бы и ребенку, и горькие коренья, найденные Его Высочеством в лесу. Сущая гадость, но ты умел приготовить все так, что терпеть новый день становилось чуточку легче. А в те утра, когда заваривался чай из трав, собранных твоими руками, у меня даже получалось радоваться. ‎ ‎Каждый вечер сижу я у ручья и наблюдаю, как крестьянские жены стирают да носят воду для ужина или обтираний. Знаю, ты бы скорее ударил меня по лицу, чем выслушивал подобные сравнения, но в этих девичьих обсидиановых косах я вижу отблески твоих волос. ‎ ‎Пальцы у тебя такие же тонкие, чтоб ты знал, вот только они оставались белоснежными даже тогда, в годы юности в монастыре, несмотря на всю работу под солнцем. И как только у тебя это выходило? Возможно, какой-то особый дар. Достался по рождению вместе с дурным нравом и этой твоей мнительностью, словно у наложницы. Знаю, ты опять начнешь злиться, я знаю. Прости за это. ‎ ‎Когда я вижу это непосредственное, наивное, почти детское счастье в людях, вспоминаю нас троих, когда удавалось на выручку от таскания камней для стройки купить мешочек риса. Вспоминаю, не могу не вспоминать. За это тоже прости. ‎ ‎2 апреля ‎ ‎Сегодня я работал в поле, и наградой мне послужил скромный ужин у семьи деревенского старосты. Их старший сын занемог, отец не справляется, и я вызвался помочь с работой. Ты, возможно, скажешь, что я поступил нечестно, отхватив крохи их и так скромной пищи. Хорошо, ты скажешь это куда грубее, и впервые в жизни я даже не буду спорить. ‎ ‎Но с тех пор, как я спустился сюда, моим единственным желанием было снова попробовать этот грубый темный рис, какой бывает лишь в бедных семьях. Это и еще одно… Но не будем. ‎ ‎У старосты восемь маленьких ребятишек, которые простодушно галдели, не стесняясь гостя. И закрыв глаза, я ясно видел тебя в окружении чумазых соседских детей в тот момент, когда ты раздавал им монетки. Честно признаюсь, тогда я ничего подобного от тебя не ожидал, и это открытие притупило, насколько могло, мою к тебе неприязнь. ‎ ‎Неприязнь. Правда, подобное и писать смешно. Даже ты со своей недоверчивостью уже должен был понять природу моих истинных чувств. Интересно, что ты думаешь о них? Что ты всегда о них думал? ‎ ‎Возвращаясь к тому дню, когда я в первый и последний раз видел тебя в по-настоящему домашнем, семейном кругу, в компании твоей матушки… Даже богам неизвестно, как хотел бы я еще хоть один раз посмотреть на тебя такого. ‎ ‎Знаешь, тогда я не понял, почему ты так не хотел признавать свою помощь, почему смутился того, как звали они тебя братцем. Сейчас же я, кажется, понимаю. Суть даже не в низком происхождении, о котором они неизменно напоминали рядом с тобой, как думал я раньше, когда тратил все силы, только чтобы приблизиться к тому, что творится в твоих мнительных, запутанных мыслях. ‎ ‎Думаю, на самом деле помощь другим делает нас уязвимыми в своей искренности и сердечной отзывчивости, мы боимся показать душевной доброты достаточно для того, чтобы она стала считаться слабостью. Может, я обманываю себя. Но даже если это ложь, то она сладка, ведь наконец понимать тебя приятнее всего на свете. ‎ ‎Жаль, я не взял с собой монет, в ином случае раздал бы все местным детям, как бы ты надо мной потом ни насмехался. ‎ ‎12 апреля ‎ ‎Я знаю, насколько ты не любишь об этом говорить, но все же выслушай, по возможности, без гнева. Никогда я не чувствовал себя таким одиноким, как когда ты ушел от нас с Его Высочеством. ‎ ‎Я открывал глаза на рассвете, закрывал на закате, и все будто по привычке. Я не мог понять, зачем продолжаю поддерживать иллюзию жизни, если тебя, готовящего завтрак, не будет, когда я выйду из комнаты, и если вторая половина циновки пустует, как бы я ни взывал к тебе во снах. Я понимаю, что тебе тогда было не легче, но понял я это безнадежно поздно. ‎ ‎На небесах я непозволительное количество одинаково ясных ночей, словно застывших во времени немой картинкой, думал, как бы сложились наши отношения, если бы я мог понять тебя тогда, если бы не прогнал, когда ты вернулся. Могли бы мы жить мирно? Могли бы быть друг для друга опорой вместо постоянных драк и издевок? ‎ ‎Но знаешь, ощущение твоих рук, даже если они сжимали мне горло, было опорой крепче любого доброго слова от прохожего. Только за это я и держался. Думается, ты тоже. Или мне просто хочется так думать. ‎ ‎18 апреля ‎ ‎С тех пор как спустился, я отключил и духовную сеть, и возносимые мне молитвы. Но не тишины я жаждал, а твоего голоса, что теперь без всяких помех может оживать в моей голове с утра до ночи и с ночи до утра. ‎ ‎Когда кроткий весенний ветер шуршит колосьями свежевысаженного риса, когда в лесном ручейке в серебряном свете луны кваканьем встречают меня лягушки — в каждом звуке природы я слышу тебя, угадываю холодные нотки твоего показного безразличного тона, и каждый отголосок живого мира служит аккомпанементом, вторящим тебе в моих мыслях и удерживающим меня на плаву. ‎ ‎Только за это я теперь хватаюсь, и только это служит мне благословением, когда разум жестоко подкидывает мне те образы, вспоминать которые у меня не хватает духа. ‎ ‎4 мая ‎ ‎Я откладывал дальнейшее странствие как мог. Боялся, что не совладаю с собой по приезде и брошусь делать какую-нибудь глупость, которую ты, конечно, будешь ставить мне в укор ближайшую вечность. Например, кинусь целовать землю, или того хуже, смачивать пороги твоих храмов слезами. Но теперь уж я здесь и постараюсь, насколько хватит моих душевных сил, не причинять тебе неудобств. ‎ ‎Добрался до юго-запада на рассвете и с первыми лучами майского солнца увидел, как же здесь все по-другому. Ты незримо существуешь повсюду. В сердце каждого прохожего я угадываю привязанность к тебе, твой облик в их мыслях и молитвы, которые норовят сорваться с губ. Мне хочется самому выполнить каждую из них, только чтобы они никогда не замолкали. ‎ ‎Твои храмы встречают меня на каждом повороте, и даже в самых маленьких из них благовония не затухают. Признаюсь, сперва я долго стоял на пороге, не решаясь войти и столкнуться лицом к лицу с твоей мраморной версией. Опасался, что не только прихожане сочтут меня сумасшедшим, но и ты, если я вдруг несдержанно брошусь к тебе на шею. ‎ ‎Тогда подошла молоденькая девушка — дочь пастуха, как я вскоре узнал. Она сказала слова, которые заставили меня рассмеяться сквозь защипавшие глаза. ‎ ‎— Наш Генерал Сюаньчжэнь обладает множеством добродетелей, но покладистый нрав никогда не был одним из них, это верно. — Она ласково улыбнулась, и в улыбке этой я увидел тень тех же чувств, что томятся в моей душе. — Однако, несмотря на то, что так придирчив он к своему облику, изображаемому мастерами, к другим он не так строг. Он не прогонит вас даже в таком виде. Не бойтесь и спокойно заходите. ‎ ‎Только тогда я заметил, что простая рабочая одежда моя износилась, и то там, то тут зияют протертые дыры. Снова вспомнил я, как ты заставлял меня раздеваться, как сосредоточенно зашивал мои рубахи идеально ровными стежками, как обнажалась белая полоска зубов, когда ты откусывал нить. ‎ ‎Как бы ты ни ругал меня, никогда не оставлял ходить в обносках, памятуя о нашем потерянном статусе, и сам оставался, как прежде, причесанным, благоухающим травами и безупречным в каждой выверенно пришитой застежке одежд, хотя трудился ты больше нас всех вместе взятых. ‎ ‎Не одно столетие терзался я, что так мало говорил тебе, сколь сильно ценю твои старания. А если быть честным, не говорил вовсе. Я всегда смотрел на тебя с неприкрытой благодарностью, вот только сомневаюсь, что этого было достаточно. Зная тебя, сомневаюсь, что ты позволял себе ее во мне видеть. ‎ ‎Снова я слишком погрузился в ностальгию и забыл закончить историю. До того я растрогался словами твоей последовательницы, что вытащил из узелка горстку черешни, что дала мне жена старосты с прошлого моего прибежища. ‎ ‎Девушка сердечно поблагодарила, а затем все ягоды до одной возложила тебе на алтарь. Воистину, твои последователи достойны тебя, они искренне тебя уважают и любят, и я тоже… Впрочем, лучше промолчу, чем заставлю тебя спесиво щелкать языком на мои слова. ‎ ‎Упомяну лишь, что теперь мне несколько совестно, что дразнил тебя за требовательность, которую ты проявлял к своим статуям. Я увидел тебя снова. Тебя! Ты точно такой же, какой живешь в моих самых ярких воспоминаниях. ‎ ‎13 мая ‎ ‎Целыми днями я стою на коленях в твоих храмах и в каждом замечаю, с какой горячей искренностью, с каким упоением возносят тебе молитвы местные крестьяне. Они посвящают этому делу все сердце и выходят за порог с благоговейной улыбкой. Ты видишь, как даже сейчас даришь им успокоение и надежду? ‎ ‎Не могу не чувствовать горькую зависть, смотря, как тяжести с их плеч спадают под священной силой молитвы. Порой изнемогаю от переполняющего меня желания прижаться лбом к нефритовому подножию статуи и высказать все, что трепещет в глубинах моей души. Вот только боюсь, что от могильной тишины в ответ, мне останется только лихорадочно исполнить то мое желание, с которым я планирую еще немного повременить. ‎ ‎25 мая ‎ ‎Я думаю, ты помнишь старосту той деревеньки, которая стала мне приютом, когда на небесах приюта для меня не осталось? И, верно, не должен забыть и его старшего сына, что томился тогда в горячке? Волей судьбы встретил старосту здесь, на юго-западе, и он сообщил мне безрадостные вести: сын его отошел в иной мир. ‎ ‎Больше не могут они прокормить восемь маленьких девочек, не могут дорастить их до выданья. Он едет в город продавать двух младшеньких в работницы: в няньки, прачки, либо в так называемые тунъянси. ‎ ‎— Так у них хотя бы будет плошка риса на обед, — горестно вздохнул на мои расспросы отец. — Жена моя сегодня не смогла встать с постели от горя. Остается только молиться, чтобы очередная беда обошла нашу семью стороной. ‎ ‎Он повел девочек дальше: совсем еще кроху, которая непонимающе хлопала глазами по сторонам, ища маму, и ту, что постарше и посообразительней — она утирала слезы, размазывая их вместе с дорожной пылью по щекам. ‎ ‎Му Цин, век человеческий быстротечен и безрадостен, столько несправедливых потрясений уготовано людям судьбой. И даже вознесшись на небеса, мы все еще остаемся людьми: такими же хрупкими, такими же потерянными под ударами невзгод. ‎ ‎Восемь веков пронеслись в один миг. Я многого не успел, слишком многого. Оттого ли, что, в отличие от людей, забыл, каково это — бояться что-то потерять? Ведь те осознают черную бездну неизвестности завтрашнего дня, каждую секунду чувствуют дыхание вечности, желающее их поглотить, поэтому и спешат высказаться прямо, развеять туман и выхватить те крохи счастья, что успеют собрать за отмеренное им короткое время. ‎ ‎Если бы я был человеком… Если бы был человеком ты… Хотя высказываться прямо ты не научился бы и тогда. Прости за эту правду, но сожаления часто оказываются сильнее нас, особенно если уже ничего не исправить. ‎ ‎7 июня ‎ ‎Помнишь, как Его Высочество вернулся на небеса? Как мы вновь, столько жизней спустя, пошли на миссию втроем? Ни за что не поверю, что ты не думал о том же, о чем и я, что не вспоминал былое. Хотя в одном наши мысли едва ли были схожи… Думаю, сейчас я могу их раскрыть, отчего же мне и дальше таиться? ‎ ‎Когда шли мы подле свадебных носилок, когда ясная звездная ночь подсвечивала твой серебрящийся, пленяющий меня хвост, твои черные, как небо, глаза, я… Ты вряд ли поймешь, но твой умиротворенный облик, тишина, что так редко получала возле нас свое место, заставляли меня тянуться к тебе навстречу отчаяннее обычного, со страстью и волнением, которые чаще всего удавалось обуздать. Но тогда… ‎ ‎Ты полдороги ворчал, будто я странно на тебя смотрю, хотя все, что я в действительности хотел — не смотреть, а прижаться к твоим губах поцелуем так же, как целовал их мягкий свет луны сквозь кроны кленов. Только не с благоговением и вовсе не с нежностью, которую испытывала к тебе природа. Мне хотелось впитать тебя, поглотить и слиться воедино, пока мы не забудем о Его Высочестве, о жутких песнях из темноты и похищенных невестах. ‎ ‎Мне хотелось бы донести, что ничего не имеет значения, кроме тебя в моих объятиях, кроме твоей белоснежной и прохладной кожи, которой я касался украдкой, притворяясь, будто злюсь, что ты не даешь мне достаточно места на тропинке. ‎ ‎Я думаю, ты простишь мне эти мысли, если действия, боюсь, так легко простить бы не смог. Смилуйся хотя бы за то, что терзался я ими не единожды и в стенах монастырской кельи, и при купании в источниках, и на той злосчастной циновке. Но я и так всю жизнь делал то, что тебе неприятно, и хотя бы в этом шаге я себе отказывал, как мог. ‎ ‎Посмотрел бы ты на себя хоть раз моими глазами! Ты бы понял, сколько тягостных мучений я перенес, пока зажмуривался и пытался не растворяться в терпком аромате твоих волос, что во сне так и норовили залезть мне в лицо. ‎ ‎Прости, я слишком много сил тратил на показную сдержанность в своих чувствах. И ручей этих сил был иссушен до того, как я смог бы почерпнуть в нем сдержанности в своих резких словах, которые, я знаю, тебя глубоко в душе обижали. Му Цин, если бы за все наше долгое знакомство я бы сказал тебе хоть каплю хорошего, оказал бы крупицу того содействия, которое оказывал мне ты, моя душа в последние мгновения была бы спокойнее. Но, увы. Как слабы мы оказываемся перед лицом того, что для нас искренне дорого. ‎ ‎18 июня ‎ ‎Ты наверняка успел понять, сколь сильно я избегаю этой темы, верно? Но сегодня ледяные тиски сковали мне грудь, я не мог дышать и потому, не помня себя, отправился на ближайшую скалу, что распростерлась над ущельем. ‎ ‎Боги даровали этой деревушке благостный дождь, и русло реки в ущелье переполнилось, бурля и извергаясь мощным потоком. Тяжелые капли хлестали меня по лицу, словно град, гладкая поверхность скалы скользила под ногами, и в ночной тьме без света луны, что скрылась за нависшими над всей округой грозовыми тучами, не видел я ничего. И ничего не хотел видеть. ‎ ‎Иногда я спрашиваю небо: на что мне зрение, если я не могу посмотреть на тебя? Но ты не хуже меня знаешь, как небеса любят молчать. ‎ ‎Посмотреть на тебя… Поверишь ли ты, если я скажу, что это все, чего я хочу, все, о чем бы молил, будь у меня такая возможность? Но в настоящих бедах даже боги бессильны, если не сказать — бессильнее всех остальных. Я вот оказался по-настоящему бесполезным. ‎ ‎Му Цин, не знаю, понял ли ты к этому времени или нет, но, наверное, сказать все прямо — единственное, что я теперь могу. Дело было не в том, поверил ли я, что ты на стороне Цзюнь У или нет, хотя ты, конечно, поспоришь с этой моей мыслью. Но услышь вот что: в глубине души для меня это не имело ни малейшего значения. Я уже упустил тебя однажды и второй раз совершать ту же ошибку был не намерен. ‎ ‎Ты скажешь, что звучит это забавно, учитывая все обстоятельства, и я не буду тебя за это упрекать. Ты можешь смеяться надо мной, смеяться над моей участью, только дай мне хоть на мгновение твой смех услышать. Знаешь, ты ведь никогда при мне не смеялся. ‎ ‎Му Цин, ты хоть когда-нибудь смеялся? Или судьба твоя выдалась слишком для этого неподходящей? ‎ ‎В любом случае, я говорю чистую правду: я знал, что буду на твоей стороне, где бы и с кем твоя сторона ни оказалась. Ты спросишь, почему я не сказал тебе? Давай хоть раз будем друг с другом честными. Ты бы поверил? Ты бы принял мое к тебе искренние участие? Му Цин, мы слишком многое пережили, мы заплутали и уже не могли найти дорогу к сердцам друг друга. Не могли друг друга услышать. ‎ ‎Ты будешь прав, если скажешь, что во всем моя вина и только моя. Я сам виновник того, что твоя душа с присущей ей подозрительностью возвела ко мне особый непробиваемый щит, и ни одно мое слово, сколь благим бы оно ни было, уже не могло достигнуть тебя. Потому что когда-то, пока щита не было, я выпустил слишком много грубых, ранящих тебя стрел. ‎ ‎Только я причина всех своих бед, всех наших бед, и я это знаю. Я приму положенное мне наказание. Му Цин, я уже наказан жестоко, ты можешь видеть всю тяжесть бремени, которое я несу. Ты скажешь, что я это заслужил. Ты скажешь, что сам выстрадал больше, куда больше, моего, и в этом тоже окажешься прав. Пожалуй, ты всегда в конечном счете оказывался прав. ‎ ‎Я задолжал тебе кое-что с тех самых пор, как впервые повысил голос, когда Его Высочество привел тебя, хмурого и отгороженного стенами, холодного, надменного и раздражающего безмерно своим непокорством и неуважением. Но такого красивого. Я задолжал тебе кое-что с тех самых пор, как начал беспрерывно грубить, только чтобы скрыть волнение в душе и горящие от смущения щеки, и вплоть до того мгновения, как не смог удержать твою руку в своей. ‎ ‎Прости меня. Му Цин, прости меня. ‎ ‎Ты должен видеть мое раскаяние. Прошу, хотя бы раз поверь мне, даже если я никогда не буду твоего доверия достоин. Прости меня, прости. Я готов повторять это до конца своих дней. ‎ ‎25 июня ‎ ‎Могут ли слова описать всю полноту моих чувств — то, что выворачивает наизнанку душу и заставляет мутиться разум? Каждый день, каждую секунду существования я любил тебя. Я желал тебя, я превозносил тебя, восхищался тобой и растворялся в тебе, тянулся со всей горячностью, со всей искренней страстью, на которую способно мое существо. Му Цин, я люблю тебя. Люблю. ‎ ‎Какой же это вздор, как может пара черточек передать то, что разрывает меня на части? Когда я смотрю на оживающее на востоке солнце, на небесный простор, по которому ветер гонит рваные облака с божественными дворцами, когда смотрю на море, на животных и людей, на скитающихся духов и ускользающий в тумане горизонт… Когда я оглядываюсь на мир вокруг, на живой, знакомый мне мир, я во всем ощущаю твое незримое присутствие, и в то же время ничто меня не интересует. ‎ ‎Ничто не способно зажечь в моей груди даже искорку былого огня, если тебя нет рядом. Ты это значишь для меня. Во всех трех мирах еще не придумали слов, способных хоть на каплю приблизиться к описанию этих чувств. ‎ ‎Му Цин, я… я больше не могу. Я больше так не могу! Но еще не время. Я люблю тебя, я так тебя люблю, что порой мне непонятно, как мог ты этого не замечать, как мог… Впрочем, во всем лишь моя вина. ‎ ‎30 июня ‎ ‎Все вокруг напоминает мне о тебе! Ты во всем: в каждой моей мысли и в каждом желании. Му Цин, все наполнено тобой до краев, и я переполняюсь тобой тоже. ‎ ‎Ощущаю твой взгляд, когда бесцельно брожу по сырому лесу, твою духовную энергию, твое дыхание, когда струйка дыма от благовоний в твоем храме подхватывается ветерком из открытой двери. Ты здесь. Я знаю, что ты нигде и везде, ты во мне, ты в каждом закате и каждом приливе, в движении воздуха и каждой зажигающейся и угасающей звезде. Ты в каждом моем сне. ‎ ‎Я снова начал спать, ты не мог этого не заметить, я слишком изможден тем, что ощущаю твое присутствие и не имею возможности увидеть. Но когда я закрываю глаза и теряю себя в наплывающих грезах, передо мной всегда встает твой облик. ‎ ‎Сегодня ты снова приходил. Ты звал меня за собой. Ты прав, конечно, ты прав, как же иначе? Я и сам это знаю — прошло слишком много времени. Пора. Мы скоро увидимся, скоро! Это давно решено. ‎ ‎Меня тянет к тебе невиданной, непреодолимой силой, и скоро мы встретимся, скоро я упаду на колени и повинюсь перед тобой лично. Подумать только! Встретимся! Мне пора, пора к тебе. Только представь, уже завтра… Завтра все будет кончено. ‎ ‎Я сделаю все, что скажешь, пойду к тебе навстречу, куда позовешь, только приснись мне сегодня снова! Му Цин, в последнюю ночь. ‎ ‎1 июля ‎ ‎Ваше Высочество, вы наверняка узнаете эту дату и сразу все поймете наперед. Вы не могли забыть, что сказали мне, когда я порывался вернуться на тот разрушенный мост и раздирал пальцы в кровь, хватаясь за каменные своды пещер, пока вы пытались увести меня оттуда силой. ‎ ‎«Дай себе год». ‎ ‎Вряд ли вы считали, что я образумлюсь, так к чему же были эти слова? Или это то, что хотели вы сказать самому себе? ‎ ‎Я понимаю, что поступаю недостойно, решив уйти раньше вас, ведь я тот, кто должен был оставаться с вами, защищать вас. Однако вы уже давно перестали в моей защите нуждаться, не так ли? А следом — и в моем присутствии тоже. ‎ ‎Я никогда не ожидал в действительности стать для вас другом, в этом Му Цин был смелее меня. Однако я смею надеяться, что после моей смерти вы будете вспоминать о нас двоих с теплотой. ‎ ‎Я знаю, что вы чувствовали, к чему стремится моя душа, не могли не чувствовать. Это одна из причин, почему я ушел — чтобы вы не пытались остановить меня. Мне не требовался год, я принял решение сразу же, — нет, еще точнее, мне даже не нужно было его принимать. Это естественнейшая реакция моего сердца, я просто не мог по-другому. Восемьсот лет я… а теперь… Что ж говорить попусту, ясно одно — без Му Цина мне места в этом мире нет. Самого мира для меня нет. Я думаю, вы сможете понять. Но восприняв ваши слова как последний приказ, я исполнил его до конца. ‎ ‎Вчера я пребывал в крайнем волнении, сегодня же душа моя спокойна. С чистым разумом я иду к нему и не тревожусь больше ни о чем. ‎Я сижу у ног его статуи и вижу перед собой не огненное море лавы, а его взгляд, с которым вскоре вновь встречусь, и в этом одном мое утешение. ‎ ‎Прощайте, Ваше Высочество. Слышал, о вас теперь есть кому позаботиться, и я вверяю вас в его руки, если я все еще вправе чувствовать за вас ответственность. Может, в следующей жизни свидимся и с вами. Прощайте. ‎