Монолог, пахнущий розами

Музыка звучала уже третью минуту, а Этери всё не могла произнести вслух то, что видела. Она стояла у бортика, скрестив руки на груди — привычная поза, непроницаемое лицо. На льду скользила пятнадцатилетняя Кира, новая надежда «Хрустального», тонкая, как тростинка, с правильными чертами лица и правильной техникой. Всё было правильно. Всё — кроме этого взгляда. Кира смотрела на лёд, а не в зал. Она исполняла элементы, а не жила в музыке. Её вращение было чистым — и мёртвым. — Стоп, — голос Этери разрезал тишину. — Ещё раз заход на каскад. Сделай глубже дугу перед прыжком. Кира кивнула, откатилась к дальней стороне катка. Этери выдохнула. Рядом, чуть поодаль, сидел Даниил. Он ничего не говорил — просто ждал. Он всегда ждал, когда Этери сама докопается до истины. Это было их молчаливым договором. — Не то, — наконец сказала Этери. — Всё не то. — Программа не подходит ей, — тихо ответил Глейх. — Ты ставишь движения, которые слишком сложны для её тела. Она ещё не доросла до этой хореографии. Этери резко повернулась к нему. — Ты хочешь сказать, что я не разбираюсь в своём деле? — Я хочу сказать, что это не её программа. — Даниил выдержал её взгляд. — Ты сам знаешь, чья она. И тут музыка стихла. Наступила та самая звенящая тишина, когда слышно, как дышат дети на трибунах и как поскрипывает лёд под чужими коньками. Этери отвела глаза. — Перерыв десять минут, — бросила она громко. — Кира, иди отдохни. Потом начнём заново. Девочка выскользнула со льда, не задавая лишних вопросов. Они все знали — с Тутберидзе лучше не спорить, когда она в таком настроении. Каток опустел. Только Этери осталась у бортика, глядя на белую пустоту. Даниил встал, молча собрал свои вещи и вышел в коридор. Уходя, он задержался на секунду, посмотрел на неё — и всё понял. Она не просила помощи. Но иногда помощь просто была рядом. Этери не знала, зачем она это сделала. Через пять минут она уже стояла на льду — в уличных ботинках, без коньков. Толстая рифлёная подошва скользила по поверхности, оставляя мокрые следы. Она подошла к центру, туда, где обычно начиналась программа. Закрыла глаза. И её тело потекло. Сначала она не понимала, что делает. Просто музыка — та самая, что звучала сегодня — уже не играла в динамиках, но играла в её голове. Она подняла руку плавно, почти лениво — дуга, которую она показывала Кире раз десять. Но сейчас эта дуга получилась другой. Не механической. Живой. Поворот головы — резкий, с вызовом. Взмах свободной руки — небрежный, но выверенный до миллиметра. И Этери замерла. Она узнала это движение. Это было не её движение. Не то, которое она придумала для Киры. Это было Женино движение — из «Анны Карениной». Тот самый жест, когда героиня бросает вызов всему миру — надменный, отчаянный, почти пощёчина. — Чёрт, — прошептала Этери. Но она не остановилась. Её тело больше не подчинялось ей — или, наоборот, подчинялось впервые за долгое время. Другой поворот, шаг, ещё одна дуга — теперь узнаваемая. Вращение, которое Женя когда-то оттачивала до кровавых мозолей на пальцах. Наклон корпуса, подбородок вверх, взгляд сквозь зрителей — туда, где никого нет. Этери танцевала. Она не была фигуристкой, она была тренером. Но в этот момент разница стёрлась. Она танцевала не для победы, не для оценок, не для камер. Она танцевала память. Она не заметила, как слёзы потекли по её лицу — некрасиво, неконтролируемо, не по-тутберидзевски. Всхлип вырвался из груди вместе с выдохом. Она остановилась посреди катка, тяжело дыша. Лёд под её ботинками был исчерчен новыми следами. Но они складывались в старый почерк. В почерк той, кого больше не было на этом катке. — Зачем ты это делаешь? — голос с трибуны заставил её вздрогнуть. Этери подняла голову. На верхнем ряду сидел Сергей Дудаков. Он держал в руках планшет с расписанием, но не смотрел в него — смотрел на неё. — Ты это видела? — спросила Этери, не утирая лица. — Видел, — спокойно ответил Дудаков. — И не только я. Она быстро вытерла щёки тыльной стороной ладони, резко, почти агрессивно. Когда она заговорила снова, голос её был холоден и сух: — Никому ни слова. — Конечно, — Сергей кивнул. — Но ты же понимаешь, что эта программа — не для Киры? Этери молчала. Она знала.  В тренерской было темно. Этери сидела за столом, перед ней — ноутбук с выключенным экраном. В вазе справа стояли увядшие розы — те самые, Женины, которые она так и не выбросила три месяца назад. Лепестки побурели по краям, осыпались на столешницу, но она сметала их каждый день и снова оставляла цветы стоять. В дверь постучали. — Войдите, — сказала она автоматически. На пороге появилась Кира — в тренировочном костюме, уже готовая к вечерней смене. — Этери Георгиевна, — робко начала девочка. — Я подумала… может, мы сменим музыку? Для новой программы? Я чувствую, что не справляюсь с этой. Она какая-то… чужая. Этери подняла на неё глаза — красные, но сухие. — Ты права, — сказала она ровно. — Она чужая. Мы начнём заново завтра. Другую музыку. Другую хореографию. Кира удивлённо моргнула — такого быстрого согласия она не ожидала. — Хорошо, — осторожно сказала девочка. — Тогда я пойду? — Иди. Кира уже взялась за дверную ручку, когда Этери добавила: — И Кира… сегодня то, что ты видела на льду… забудь. Этого не было. — Чего не было? — искренне удивилась девочка. — Я ничего не видела. Она вышла. Этери осталась одна. Она повернулась к ноутбуку, включила экран. Нашла старую папку — с видео Жени. Открыла первую запись: Чемпионат Европы, 2018. «Анна Каренина». Женя выезжает из вращения, и её лицо — не лицо спортсменки, а лицо женщины, которая только что потеряла всё. Этери нажала паузу. Она смотрела на застывший кадр — блестящие глаза, мокрые ресницы, чуть приоткрытые губы. — Дура, — прошептала она в пустоту. Но было неясно — кому это адресовано: Жене или себе. Она закрыла ноутбук, положила голову на скрещённые руки и сидела так, пока за окном не погас последний фонарь. На столе, рядом с засохшими розами, стояли две чашки кофе. Обе полные. Обе холодные. Через три дня Этери вошла в тренерскую утром. На столе стояла новая ваза — с красными розами. Свежими. Запах наполнял комнату — горьковатый, живой. Она взяла одну розу, повертела в пальцах, потом поставила обратно. Пододвинула к себе блокнот для новой программы — уже другой, для Киры. Первый лист она вырвала. На нём было написано одно слово — название той, несостоявшейся постановки: «Возвращение» Этери смяла лист и бросила в мусорную корзину. Но когда она открыла новый лист и взяла ручку, её пальцы сами нарисовали на полях маленький конёк. И под ним — инициалы. Е. М. Она замерла на секунду. Потом резко зачеркнула их и начала писать программу заново — холодно, профессионально, безупречно. А розы остались стоять. Как маленькая, тихая капитуляция перед той, кто никогда не узнает, как сильно её здесь ждут.