Жженая карамель

Приглушенный свет, остывший чай в любимых чашках, горы учебников и конспектов. Для кого-то это ад из завалов по учёбе, а Мидория любил такие вечера даже слишком сильно. И дело отнюдь не в любви к обучению. Причина была в другом, и до банального простой… – Спасибо, что помогаешь мне с подготовкой к тесту. Без тебя я бы точно не справился, – выводя аккуратные цифры в тетради, улыбнулся Мидория. – Я закончил с этим заданием, Каччан. Что дальше...? – Изуку с воодушевлением оторвался от конспекта и замер, оборвав фразу на полуслове. Кацуки, уложив голову на учебники, крепко спал. Спина едва заметно вздымалась от размеренного дыхания, а в образовавшейся тишине слышалось лишь лёгкое сопение. После окончания войны Изуку всё чаще стал замечать у друга спокойное выражение лица. Раньше он часто хмурился, но теперь… На уроке, на перемене, на тренировке, в разговоре, когда он просто слушал других — Кацуки был расслаблен. Эту деталь подметили и остальные одноклассники, а также ребята из “Б” класса, и первокурсники. На Каччана смотрели, им и его спокойствием восхищались, особенно те, кто знал об его вспыльчивом характере. Хуже того, Изуку чувствовал, будто Кацуки перестал быть героем только для него. Теперь он у всех на виду. Отныне и они видят другую сторону вечно раздраженного блондина. Но сейчас всё по-другому… В этот миг его прекрасное лицо с пухлыми розовыми губами и подрагивающими ресницами принадлежало только Изуку и никому больше. Весь Кацуки принадлежал лишь ему одному… Наверное, Мидория – эгоист, ведь он больше всего на свете хотел, чтобы вот такую свою сторону Бакуго показывал только ему. Изуку любил, когда они с Каччаном проводили время исключительно вдвоём. И неважно, готовились ли к завтрашним занятиям или смотрели очередной фильм о Всемогущем — всё становилось особенным… Разговоры, взгляды, случайные касания, даже воздух. Бакуго пах чем-то маняще сладким, словно жженая карамель. Особенность причуды, не более. Но для Изуку это было грехом, в котором он утопал каждый раз. К нему слишком сильно хотелось прикоснуться… Ещё в средней школе Мидория понимал, что чувствует к Кацуки нечто большее, чем просто восхищение. Но он упорно не мог придумать название этому чувству. Это было что-то настолько сложное, многогранное, феерическое, теплое и слепяще яркое… От этого перехватывало дух, и сердце колотилось, словно умалишенное. И в то же время было тревожно. Их прошлое слишком сложное. И лишь тогда, когда Изуку увидел бездыханное тело Кацуки в битве с Шигараки, всё встало на свои места. Чувства стали такими прозрачными, как небо в ясную погоду – слишком понятные, чтобы в них запутаться. Ужас, скорбь и невыносимая боль, будто это не Бакуго вырвали сердце живьем, а ему… Горе утраты. Нет, не друга, возлюбленного. Каждый взгляд, который Изуку не позволил себе бросить, очередное касание, что он не осмелился дать, их совместное будущее, которое не наступит, и невысказанные слова любви… Это всё разрывало изнутри, заставляло задыхаться от боли, что никогда не пройдёт. А потом Кацуки буквально вернулся с того света. Для Изуку это было величайшим чудом, наверное даже большим, чем день, когда он обрел причуду. Судьба, боги, вселенная — неважно, это “что-то” дало Бакуго второй шанс. Вторую жизнь и смысл существования для Изуку. Мидория наивно предполагал, что после всего этого ему будет достаточно просто наблюдать, быть на расстоянии, как это было раньше… Но они стали гораздо ближе. Кацуки сам делал шаги навстречу. И это заставляло радоваться как никогда и в то же время сдерживать слёзы от бессилия. Школа закончится, а вместе с этим и их пути разойдутся. Кацуки станет великим героем, а Изуку… Пока есть “угли”, он герой, но и они не вечны… Всё, что остаётся – это ловить каждый совместно прожитый момент и тихо хранить свою любовь. Взаимной ведь она точно не будет. На лице Изуку заиграла мягкая и трепетная улыбка. Увидь его сейчас кто-то из посторонних, точно сказал бы: этот парень по уши влюблён… Мидория робко протянул руку к лицу возлюбленного, аккуратно убирая блондинистую прядь со лба. Его волосы всегда казались такими колючими, а на самом деле были безумно мягкими. Бакуго же от этого касания даже не шелохнулся, продолжая спать. Пальцы Изуку замерли буквально в сантиметре от шрама на щеке Кацуки, их совместной истории. Ему так сильно хотелось прикоснуться, почувствовать это тепло, ещё раз осознать, убедиться, что его Каччан живой... Подушечки пальцев медленно и предельно аккуратно, словно прикасаясь к тончайшему шелку, прошлись от одного конца шрама до другого. Изуку судорожно выдохнул, силком заставляя себя убрать руку. Мидория обречённо прикрыл глаза, пытаясь держать себя в руках. Угомонись уже наконец. У тебя и так гораздо больше Бакуго, чем у других. Сколько тебе нужно, чтобы ты насытился? – Я бы… Действительно без тебя не справился… – выдохнул слова парень и вновь взглянул на спящего Кацуки. Изуку медленно уложил свою голову на конспекты рядом с блондином. Можно он совсем чуть-чуть полежит так? Немножко растянет этот момент, прежде чем разбудить Бакуго? Он внимательно вглядывался в родные черты лица, пока щемящее чувство в груди становилось невыносимым. Ему хотелось хотя бы разочек сказать Кацуки эти слова в голос… Даже если он на них никогда не ответит. – Каччан? – намеренно тихо позвал Мидория. Он будто бы давал последний шанс Бакуго проснуться, остановить его, предотвратить эту катастрофу. Но блондин этого так и не сделал. – Я люблю тебя… Очень сильно люблю… И очень давно… И… Если бы ты не вернулся… Ну… Оттуда… Я бы не смог жить без тебя. Потому что не представляю, как это делать, когда тебя нет рядом… Каччан… Прости меня за то, что обременяю тебя своими чувствами…– голос дрожал, каждое новое слово обжигало горло, а на глаза предательски наворачивались слёзы. Он же герой, спасший весь мир, а готов разрыдаться от такой мелочи… Хотя, разве признание в любви – это такая уж мелочь? Неужели для этого не нужно иметь нечеловеческую смелость? После таких слов осталось сделать только одно. Мидория мог бы сейчас просто наклониться и поцеловать Кацуки, как грезил об этом с момента осознания своих чувств. Нежно, медленно, смакуя и растягивая удовольствие, зарываясь пальцами в блондинистые волосы, разделяя одно дыхание на двоих. Но от этого он точно проснётся… А объясниться Изуку не сможет. Как и вернуться к прежней жизни, когда Бакуго держал его на расстоянии. Он этого не вынесет. Всё что остаётся… Изуку, выпрямившись, коснулся губами кончиков собственных пальцев и робко, почти благоговейно прикоснулся к устам возлюбленного. Пальцы задержались немного дольше, чем следовало… Хватит. Этого уже слишком много для тебя, Изуку. Мидория начал убирать руку, когда её перехватила рука Кацуки. Хватка была слабой, скорее просящей, нежели грубой, но настолько неожиданной, что Изуку просто замер... Он что его разбудил? Но ещё хуже, неужели он услышал его признание? От этой мысли внутри всё рухнуло. Кацуки его возненавидит! Они больше не смогут общаться! Не проведут вместе ни одного вечера! Он не сможет вновь почувствовать этот аромат жженой карамели. Не увидит эту спокойную улыбку, от которой сердце замирает. Изуку закусил губу, лишь бы окончательно не разрыдаться, и дышал через раз. Ну как же так? Он был уверен, что блондин спал… Что ему теперь делать? Как объяснить всё? А потом… Бакуго притянул пальцы обратно к своим губам, уже сам целуя их. – И я тебя люблю… Изуку…– слова, сказанные хриплым и таким любимым голосом, повергли Мидорию в шок. Ресницы дрогнули, и Кацуки открыл глаза. Но в них не было ненависти или осуждения, только болезненная нежность. А Изуку всё также сидел, не смея шелохнуться и пытаясь осмыслить происходящее. Что Кацуки сейчас сказал? Ему же не послышалось? – Каччан, ты не спал…? – почему-то эта глупость была первой, что из себя выдавил парень. Кажется, он не до конца понял, что на его чувства ответили взаимностью. Но немудрено, у Изуку буквально голова шла кругом сейчас. То, что он вообще смог связать два слова, уже чудо. – Изуку, ты знаешь, о чем я думал во время битвы с Шигараки, прямо перед тем, как умереть? – выпрямившись, ответил вопросом на вопрос Кацуки, ещё больше обескураживая собеседника. Мидория лишь нервно покачал головой. Откуда ему знать? Может, о победе или о поражении? И почему Каччан вообще об этом заговорил сейчас? – О тебе, – коротко, хрипло, попадая в самое сердце Изуку, признался Кацуки. – А знаешь, что было первым, о чем я подумал, когда воскрес? – не дожидаясь ответа, блондин сжал, насколько позволяла поврежденная рука, ладонь Изуку и выдохнул одно единственное слово, – Ты… Бакуго потянул ладонь Мидории на себя и положил ее на свою грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. – Чувствуешь? Оно бьётся благодаря тебе и ради тебя. Я тоже… Не знаю как жить без тебя, Изуку. Так что не смей просить прощения за свою любовь, – глядя в изумрудные глаза, полные слёз, улыбнулся Кацуки. Улыбнулся совсем другой улыбкой, той, что предназначалась только его Изуку. Чтобы осознать свою любовь Кацуки буквально пришлось умереть и вернуться к жизни. Но если бы у Бакуго спросили, прошёл бы он ещё раз через всё это ради Мидории, блондин без сомнений ответил бы согласием. Изуку замер. Он правильно услышал? Ему же не почудилось? Конечно нет. И трепещущее под его ладонью сердце Кацуки тому доказательство. Из глаз покатились крупные капли слёз, безвольно падая вниз. Он плакал от счастья, от облегчения и от сознания того, что самый ценный человек в его жизни останется с ним до самого конца. Надо что-то сказать. Как-то ответить Кацуки, но вместо слов с губ срывались только всхлипы и невнятное бормотание. Бакуго лишь продолжал тепло улыбаться. А затем обхватил ладонями заплаканное лицо Изуку и впился во влажные от слез губы поцелуем. Тем самым, о котором так сильно мечтал Мидория. Нежным, сладким, абсолютно головокружительным… – Плакса… – прошептал прямо в губы Изуку блондин и вновь прильнул к ним…