And we can have forever, and we can love forever

      «Открыто».       — Кто-то, возможно, захочет купить книгу, — сказал Азирафаэль, как будто совершенно игнорируя тот факт, что за пределами книжного магазина его обступала непроглядная, тяжёлая, засасывающая пустота, подобная чёрным дырам в космосе.       — Насколько я могу судить, всё сущее – это мы и этот книжный магазин. Не думаю, что у тебя будет много покупателей, — саркастично заметил Кроули.       Азирафаэль понуро кивнул и спустился по ступенькам, делая несколько шагов ему навстречу. Он выглядел ещё более взволнованно, чем должен был выглядеть в сложившейся ситуации.       — Кроули… Прежде чем что-то ещё случится, есть ещё кое-что, что нужно исправить, — твёрдо сказал он.       — Что?       — Мне нужно, чтобы ты простил меня.       — О, да ладно, — попытался было отмахнуться Кроули, но Азирафаэль настойчиво продолжил, сделав ещё несколько шагов по направлению к нему:       — Мне нужно услышать, как ты это скажешь. Пожалуйста, Кроули. Да, тогда я поступил неправильно и сделал тебе очень больно, — он остановился напротив него, почти прижавшегося к стеллажу с книгами. — Я хотел поступить как лучше, но в итоге совершил самую страшную ошибку из всех возможных. И сейчас я готов сделать всё что угодно, даже станцевать Извинительный танец, чтобы заслужить твоё прощение.       — О нет, прошу тебя, избавь меня от этого зрелища, — фыркнул демон, замахав на него руками, хотя в каком-нибудь ином случае он, безусловно, не отказался бы от такого удовольствия. Но не сейчас.       — Не волнуйся, Кроули, я не буду танцевать, — Азирафаэль грустно улыбнулся. — Вместо этого… я хочу сделать кое-что другое.       Кроули не успел задать новый вопрос. Азирафаэль вдруг оказался близко-близко к нему, словно бы каким-то чудом, не иначе, преодолев расстояние в несколько сантиметров между ними. Аккуратно снял с него чёрные очки, обнажив любимое золото глаз.       Всё происходящее до боли напоминало сцену, развернувшуюся здесь же, в этом же книжном магазине несколько лет назад, до вознесения Азирафаэля на небеса в качестве верховного архангела, – только на этот раз Кроули находился по иную сторону. Он не был тем, кто отчаянно, обречённо и остервенело целует – он был тем, кого целуют.       Азирафаэль решительно подался вперёд, бережно придержав его за затылок, а другую руку устроив на его щеке. Пухлые тёплые губы накрыли тонкие губы Кроули, их дыхание смешалось. Кроули задрожал, закрыв глаза и вжавшись спиной в книжный стеллаж – это был второй поцелуй за всё время его многовекового существования – и несмело обнял руками любимые плечи, изо всех сил сжимая пальцами потёртую ткань бежевого пальто. Внутри затихала душевная боль – на месте глубокой раны разрасталось недоверчивое, но сладкое облегчение.       Губы ласкали губы, не смея двинуться дальше. Но демон не был бы искусителем, если бы его змеино-юркий язычок (которым он, согласно слухам, умел проделывать удивительные вещи) скоро не проскользнул бы между губ Азирафаэля прямо в его горячий влажный рот. В конце концов, Кроули любил задавать вопросы, был любопытен, и ему было интересно, что произойдёт, если сделать так.       Азирафаэль в ответ на это не удержал короткий довольный стон. Каким же он был идиотом тогда, когда испугался и оставил его после их первого поцелуя в прошлый раз. Как же он был глуп, отказываясь от этого. Сейчас всё было совершенно иначе. Сладко, волнительно, чувственно – от чего обоих охватывали какие-то странные, незнакомые, но такие приятные, томительные и головокружительные ощущения.       — Я прощаю тебя… — прошептал Кроули, на мгновение мокро оторвавшись от его губ. — Прощаю.       — Спасибо, — переведя дух, выдохнул ему в губы Азирафаэль. И тут же мягко засмеялся: — Что мы делаем? Вселенная уничтожена, а мы целуемся в книжном магазине посреди ничего?       — Нам нужно остановиться, — кивнул Кроули с рычаще-низкими нотками в голосе, прижимаясь к нему сильнее.       — Нужно.       И они поцеловались снова – так отчаянно и жадно, словно каждый боялся, что другой непременно исчезнет, стоит только его отпустить, как и всё во Вселенной, кроме этого маленького книжного магазинчика.       Успев достаточно изучить собственные привычки и пороки, Азирафаэль понимал: если его не остановить, он может наслаждаться вкусной едой сколько угодно – чревоугодие – и если он не отстранится от Кроули прямо сейчас, то его обуяет ещё один страшный грех – похоть. Поэтому он всё же нашёл в себе силы аккуратно отодвинуться от опьянённого поцелуем Кроули и – с огромным усилием – тактично сделать шаг назад. Взглянуть в ядовито-жёлтые глаза напротив, сверкающие незнакомо-вожделенным блеском.       Всё это время, с того момента, как Азирафаэль спустился в Сохо из Рая и нашёл Кроули в переулке, между ними сохранялись напряжение и вежливая дистанция. Сразу же, с самого первого мига, едва увидев своего демона, лежащего прямо на земле в той грязной подворотне возле засохшего цветка, Азирафаэль так отчаянно хотел – дотронуться до Кроули, взять его за руку, помочь подняться. В конце концов, отвести его в свой магазин, очистить грязную одежду магией, угостить горячим какао. Но он не смел сделать ничего из этого, прекрасно осознавая свою вину и понимая, что Кроули обижен, чертовски горд и не подпустит его к себе. Азирафаэль не знал, как подступиться. Он наделал столько ошибок и наговорил столько глупостей.       А Кроули тогда, едва услышав его голос и подняв голову, совершенно не удивился. Очередная галлюцинация, которая приходила к нему с завидной регулярностью то ли во снах, то ли в алкогольном забытьи. Хотя, надо признать, у конкретно этой галлюцинации имелись все шансы получить звание самой реалистичной, и Кроули так отчаянно хотел – броситься к нему, обнять, почувствовать в своих руках, наплевав на всякие обиды: он так жаждал увидеть его снова, он так скучал, и этот книжный магазин был единственным, что оставалось у него от Азирафаэля, и его сердце как бешеное забилось тогда от одного только имени – Кроули – произнесённого этим мягким ангельским голосом слишком по-настоящему. Но он не двинулся с места, а спокойно остался лежать на земле, потому что галлюцинации его уже достали, и потому что обида и боль выжигали его изнутри, растоптанного и униженного. Мысль о том, что это может быть вовсе не мираж, пришла к нему чуть позже, когда он – увидел? услышал? почувствовал? – как кто-то открывает книжный магазин, а демон продолжал сторожить его, как старый забытый цепной пёс.       Так или иначе, ни в тот миг первой встречи в переулке, ни позже в книжной лавке никто из них не бросился друг к другу. И после этого, пока они занимались поисками Иисуса и разбирались с Книгой Жизни, почти уничтоженной Михаил, повисшие в воздухе обида и невысказанные извинения не позволяли им даже коснуться друг друга. Но теперь, с поцелуем, оковы спали: им хотелось касаться друг друга даже несмотря на то, что вокруг буквально творился конец света. Однако же, в самом деле, сначала им предстояло заняться решением действительно серьёзных проблем.       — Что ж, остались только мы, — неловко кашлянув, проговорил Азирафаэль, пытаясь прийти в себя после поцелуя и отогнать от себя фантом нежности губ Кроули на своих губах. — Во всей Вселенной. И это место только для нас.       — У нас ничего нет.       — У нас есть мы. И, вероятно, есть какао! А также несколько бутылок вина, — он засуетился, пробежав по залитому тёплым янтарным светом магазинчику туда, где у него должно было храниться вино из старых запасов. Запылённые, но всё ещё каким-то чудом сохранившиеся бутылки. — И у нас есть много книг.       — Правда? — иронично изогнул бровь Кроули. Он взял с полки первую попавшуюся книгу и пролистнул – страницы были девственно-пусты. — Удачи в их чтении, — с этими словами он ловко перекинул книгу в руки ангела.       Азирафаэль был ошеломлён. Поймав книгу, он лихорадочно её перелистнул. Пусто. Ни предложения, ни слова, ни даже жалкой завалященькой буковки. Он подбежал к одному из книжных стеллажей, схватил вторую книгу, перелистнул. И ещё одну. И ещё. Пусто, пусто, пусто. Только обложки с названиями и именами авторов, которые больше не расскажут ни одной истории.       — Не может быть… Даже Диккенс… — неверяще и растерянно прошептал он, медленно закрывая книгу в своих руках.       — А ты надеялся провести вечность в наслаждении наедине со своими любимыми произведениями, распивая вино и спасаясь от пустоты в выдуманных мирах? — с грустной иронией усмехнулся Кроули, покачав головой. — Так не получится, ангел. Пустота теперь везде.       — Я надеялся провести вечность в наслаждении наедине с тобой, Кроули, — укоризненно посмотрел на него Азирафаэль. — И всё же… если всё до такого дошло, тогда… где-то здесь ведь наконец должен быть какой-то ответ! Ответ на всё! — он принялся открывать одну книгу за другой, словно в одной из них действительно притаилось какое-то величайшее откровение.       — Да, сто тысяч пустых книг, но одна – со всеми ответами? Как-то слабо верится.       На Азирафаэля было жалко смотреть. Кажется, до него только сейчас доходило: исчезло всё. Михаил удалось свершить Армагеддон, и на этот раз они не сумели его остановить. Больше в этом мире не существовало ничего: ни увлекательнейших книг, которые он так любил, ни прекрасной человеческой музыки, ни вкуснейшей человеческой еды, ни искусства, ни людей, которые всё это создавали, удивительного и потрясающего человечества, которое они оба, ангел Азирафаэль и демон Кроули, успели полюбить за годы жизни на Земле. Как бы они ни старались, замысел Бога был жестоко и бесповоротно осуществлён.       Азирафаэлю впервые стало по-настоящему страшно.       Больше ничего нет. Только они, этот книжный магазинчик и тысячи книг с чистейше-белыми пустыми страницами.       Кроули смотрел на него с нескрываемой болью в глазах, незащищённых чёрными очками. Смотрел, как он снова и снова перелистывает страницы в поисках ответов. Но как можно отыскать ответ и решение проблем в абсолютной пустоте? Как можно исправить то, что уже невозможно изменить?       Кажется, это продлилось целую вечность (впрочем, времени тоже больше не существовало) – Азирафаэль просто перелистывал книгу за книгой, а стоящий рядом Кроули наблюдал за ним. Кроули физически ощущал его боль. Он должен был что-то сделать, чтобы его ангел не чувствовал себя так опустошённо.       Внезапно в голове Кроули проскользнула мысль – робкая и глупая, но, пожалуй, единственная, что у них вообще была.       — Ангел… — он положил ладонь на предплечье Азирафаэля и взглянул в его глаза. — У тебя есть ручка?       Азирафаэль встрепенулся. Ещё не понимая, что тот собирается сделать, он бросился к письменному столу, где находились его писчие принадлежности и где до сих пор стояла его любимая белая кружка с ангельскими крыльями (с которой Кроули в его отсутствие регулярно любовно протирал пыль, тихо касаясь её края сухими губами, словно целуя то место, которого касался Азирафаэль, когда пил из неё какао), и вернулся с целым комплектом дорогих ручек, покоящихся на мягком бархате в специальном футляре:       — Какая тебе нужна?       Кроули взял одну из них, даже не глядя. Снял колпачок зубами – выглядя при этом, по мнению Азирафаэля, безумно сексуально.       — Отлично. А теперь дай мне книгу.       — Какую?       — Неважно, ты же прекрасно видишь, что все они пустые. Которую бы ты ни дал, та и будет правильной.       Пожав плечами, Азирафаэль подал ему книгу. Разумеется, это был его любимый Диккенс – «Холодный дом». Но Кроули было плевать, что это за книга. Он раскрыл её и, держа на весу, решительно и быстро принялся заполнять пустую страницу нервным дрожащим почерком.       Азирафаэля пронзило догадкой. В голубых глазах застыл боязливый скептицизм, соседствующий с затаённой надеждой, и он осторожно уточнил:       — Но Кроули, дорогой мой, это же не Книга Жизни?       — Будет, если мы так скажем.       — Нет-нет, ты не сможешь этого сделать. Это против правил. Это не сработает.       — О-о, поверь, я смогу это сделать, — низко проурчал Кроули, обещающе улыбнулся, и глаза его сверкнули потрясающим золочёным светом. Он дописал какое-то предложение и протянул ручку Азирафаэлю: — Хочешь попробовать?       Ручка перекочевала в пальцы ангела, тоже склонившегося над книгой так близко к Кроули, что пряди их волос соприкасались. Кроули не выпускал книгу из рук и бережно держал её, как младенца. В начале листа было выведено:       ​«Их было трое в том книжном магазине, который был целым миром. Ангел, бывший демон и их Любовь, ибо Любовь есть основа всего сущего. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём».       И стоило Азирафаэлю это прочесть, как бескрайняя тьма за пределами магазина обратилась в сияющий свет – почти как в раю, но лучше. Так и выглядела Любовь.       — О, Кроули, — растроганно прошептал Азирафаэль дрожащим от восторга голосом, точно видел в написанном самое великое произведение искусства. Так счастливый отец смотрит на своё только что рождённое чадо, которое протягивает ему жена – с нежностью, очарованием и благодарностью. Так страждущий смотрит на своё спасение, которое подарила ему судьба. Он смотрел на строчки, а потом перевёл взгляд на льющийся в окна свет, слегка приоткрыв рот, словно не мог поверить в происходящее. — О, Кроули, ты действительно смог это сделать!       — Напиши и ты что-нибудь. Не стесняйся, ангел, — подбодрил тот. — Я уверен, даже если ты впишешь сюда свои любимые суши из того китайского ресторанчика на углу или уток из парка Сент-Джеймс, всё это вернётся из небытия.       — Я… — Азирафаэль с некоторым сомнением покрутил ручку в пальцах. — Честно говоря, я всё ещё не очень понимаю, как это работает…       — Мы объединили наши силы и нашу любовь, а вместе мы невероятно мощны, не так ли? Когда-то мы остановили Апокалипсис, мы шесть тысяч лет успешно водили за нос Рай и Ад, однажды мы совершили совместное чудо, спрятав Гавриила, а когда мы чудим вместе, всё получается слишком хорошо – и теперь ты думаешь, что мы не справимся? Мы видели мир с самого его сотворения, мы знаем и любим человечество так, как никто другой, и мы всё ещё помним всё до последней детали, и кто, если не мы, способен всё восстановить, если больше попросту некому?       — Но ты же сам знаешь, Книга Жизни способна свести с ума любого, кто взаимодействует с ней. Ты видел, что случилось с Михаил…       — Поверь, ангел, мне плевать, — раздражённо рыкнул Кроули, дёрнув плечом. — Во-первых, это может произойти, только если Книга Жизни в неправильных руках. Михаил желала Апокалипсис, и Книга Жизни подстроилась под её желание, подстрекая её безумие. Будь сейчас эта книга только в моих руках, пожалуй, и могло бы произойти что-то плохое, потому что я – само порождение зла…       — Кроули, но это не так, ты же самое доброе и светлое существо из всех, кого я знаю! — ласково улыбнулся Азирафаэль: он знал, как любит Кроули приукрашивать действительность и строить из себя коварное и ужасное сатанинское отродье, хотя, в сущности, всё было ровно наоборот, и его попытки выглядеть устрашающе уже несколько тысячелетий вызывали у Азирафаэля только умиление, будто он смотрел на милого крохотного щенка.       — Я бы с тобой поспорил, но, как бы там ни было, я с тобой, ангельское создание, а в тебе столько благодати, что ею можно покрыть всю поверхность Земли. Даже оказавшись наверху в звании архангела, ты хотел мир и всеобщее счастье после Второго пришествия. Ты не такой, как Михаил. И я тоже. Поэтому я не думаю, что Книга сведёт нас с ума. А во-вторых… — Кроули опустил голову, слова так и рвались наружу вместе с невыплаканными слезами, и после короткой паузы его вдруг будто прорвало: — Я уже сошёл с ума, я каждую ночь сходил с ума там, в подворотне, без тебя и без машины, возле твоего заброшенного книжного магазина, каждую чёртову ночь, и…       — Почему ты спал в переулке, дорогой? — с нежной тревогой перебил его ангел. Он протянул руку и мягко коснулся пальцами его подрободка, заставляя поднять голову. — Почему ты не мог спать в моём книжном магазине? Здесь ведь очень удобный диван и комфортные кресла.       — Что? — Кроули на секунду сбился с мысли, но глаза его полыхнули огнём. — Да потому что всё здесь напоминало мне о тебе. Я не мог… Я сходил с ума, ты мерещился мне везде, и единственное, что мне помогало – это забыться в алкогольном дурмане. Сейчас я снова рискую тебя потерять – я не знаю, почему мы всё ещё здесь и где наши страницы из Книги жизни, потому что я точно видел, что Михаил их не сожгла. Но теперь, когда я вижу, что всё исчезло, это означает, что и ты можешь в любой миг просто испариться, а потерять тебя для меня страшнее, чем потерять рассудок, ангел. Хуже уже не будет, и я уже ничего не боюсь.       С этими словами он, держа в левой руке книгу, правой решительно взял за руку Азирафаэля и переплёл их пальцы. Если держаться за руки, будет проще – в этом они уже успели убедиться за время своих прошлых похождений.       Азирафаэль с несмелой улыбкой взглянул на него. И, не размыкая рук, очень осторожно, свободной правой рукой идеальным аккуратным почерком вывел на странице новый текст:       ​«И был вокруг того книжного магазина, что был целым миром, ещё более необъятный мир, не имеющий ни конца, ни края. Мир был безлик и пуст, но весь залит светом, потому что родился он из Любви».       И свет за пределами магазина, кажется, стал ещё ярче. Они не увидели, но почувствовали: вокруг что-то изменилось, будто во что-то великое вдохнули жизнь.       Азирафаэль ощутил внутри священный трепет, оглядывая залитый светом магазин. Это было больше, чем Любовь: это было Рождение.       Рождение чего-то нового, но одновременно – и старого как мир, давно знакомого им обоим.       — Кроули… — голос Азирафаэля дрожал.       — Да, ангел?       — Я хочу… хочу сказать тебе спасибо, — тот звучал растроганно и вместе с тем торжественно. Его лицо озарялось сиянием. — Ты всегда показывал мне, что значит быть смелым и менять мир к лучшему, отстаивать то, во что веришь, и бороться за то, что любишь. Сейчас, кажется, ты сделал это в очередной раз.       — О, не стоит благодарности, — скромно отмахнулся Кроули, переведя смущённый взгляд на лучи света, струящиеся из окон на книжные стеллажи. Он не зря прятал зрачки под тёмными очками: без них взгляд становился беззащитным и открытым, сразу выдавая в его глазах все эмоции, и сейчас не сумев скрыть смущение. За очками же он все шесть тысяч лет упорно прятал свои чувства к Азирафаэлю, думая, что это надёжная преграда и этого больше никто не видит.       Всё так же, с Книгой в руках и крепко держась за руки, они подошли к дверям книжного магазина и открыли их, чтобы взглянуть на то, что находится за его пределами. Мир вокруг был белым, как чистый лист, но, несомненно, существовал – это было больше не тёмное Ничто.       — Твоя очередь, Кроули, — Азирафаэль протянул ему ручку. — Почему бы тебе не создать… ну, знаешь, звёзды, которые ты так любишь?       Кроули не ответил, отпуская его ладонь и взяв ручку. Шагнул из книжного магазина прямо в пустое белое пространство, но не упал – за его спиной взметнулись огромные чёрные крылья, с некоторых пор чуть побелевшие на кончиках. Странно, Азирафаэль и не заметил, когда те успели немного измениться. Взмахнув ими, Кроули с Книгой в руках немного взлетел в пустоту, начиная писать что-то на странице.       Азирафаэль выпустил крылья и взлетел тоже, приблизившись к нему и с любопытством разглядывая осязаемую пустоту вокруг.       — Материя, притяжение, небо, галактики и туманности, звёзды и планеты, так-так… Солнечная Система, девять планет… Да-да, девять… Альфа Центавра… Солнце, Луна, Земля, — бормотал Кроули: ручка со скоростью света носилась по бумаге. — Вроде ничего не забыл, — произнёс он наконец спустя целую вечность, пролетевшую для них как мгновение, дописал и огляделся, но ничего не произошло. Он недоумённо моргнул.       — Кажется, ты всё же кое-что забыл, дорогой, — мягко заметил Азирафаэль, подлетая ещё чуть ближе и зависая рядом в пространстве, почти обнимая его большим крылом. Кроули засмеялся и стукнул себя по лбу:       — Ах да, ну конечно же, всё время забываю. Да будет свет!       История повторялась, только теперь – полностью на их условиях, и они сами писали судьбу мира.       В то же мгновение мощнейшая вспышка первозданной энергии ослепила их, окрашивая молчаливую пустоту в ослепительный, поющий, расцветающий хаос, словно безумный художник вылил все существующие краски на холст. У них обоих захватило дух от красоты.       Это было настоящее триумфальное и грандиозное волшебство: поток жидкого золота и обсидиана закручивался в гигантские спирали галактик, пустота начинала дрожать и наливаться нежным жемчугом, отчаянным изумрудом, глубоким пурпуром и яростным ультрамарином туманностей. Пространство вокруг них превратилось в бесконечный калейдоскоп. Туманности, эти гигантские облака газа и пыли, оглушительно вспыхивали яркими сияющими пятнами то тут, то там, в глубине этих звёздных колыбелей, под весом собственного желания быть, возвращались на свои места пульсирующие сгустки чистого света. Космос, еще мгновение назад бывший пустым черновиком, стремительно заполнялся знакомым узором созвездий. Периодически эту картину расчёркивали проносящиеся кометы со своими длинными хвостами, где-то ярко сияли квазары и мигали пульсары, в отдалении чувствовались невидимые воронки чёрных дыр.       Но Вселенная была не только красивой картинкой, а ещё и сложным механизмом, который они буквально вписывали обратно в ткань реальности. Гравитация снова начала невидимыми пальцами сплетать планеты в танце вокруг их солнц. Время, стоявшее на паузе, затикало в каждом атоме, запуская ход веков (и часы в книжном магазине, замершие на девяти часах двадцати минутах, вновь послушно затикали). Из небытия проступали древние реликтовые излучения – отголоски того самого первого взрыва, которые теперь послушно укладывались в фундамент обновлённого мира. Вакуум снова наполнился вибрацией радиоволн и шёпотом солнечного ветра, создавая симфонию, которую могли слышать только они двое.       И они висели в самом центре этого невообразимого великолепия – ангел и демон, единственные свидетели того, как пустота становится искусством. Кроули смотрел на расцветающую перед ним ослепительно-прекрасную картинку с детским восторгом, приоткрыв рот и распахнув глаза, словно не веря, что это в действительности происходит и они сами становятся тому причиной.       А Азирафаэль так же заворожённо смотрел на него самого.       Его стремительно уносило воспоминаниями в мгновение их первой встречи, когда какой-то рыжеволосый ангел подозвал его, спокойно пролетавшего мимо по своим делам, и попросил помочь создать Вселенную, где по утверждённому Выше проекту будет находиться и Земля. С людьми, которые будут смотреть на все эти звёзды. Азирафаэль тогда, разумеется, помог, всего-то придержав ему какой-то свиток – и пропал навсегда в этом сияющем ангеле, который сиял ярче любых солнц, смеялся и буквально повизгивал от счастья, когда поражающие воображение ярчайшие взрывы перед ним рождали звёзды, туманности и протопланеты. И пропал ещё больше, когда сияющий красивый ангел начал задавать вопросы, над которыми ранее не задумывался никто.       О, как же Азирафаэль тогда в нём пропал…       Сейчас Кроули больше не смеялся и не повизгивал от счастья, а сияние звёзд и галактик отражалось в его больших, демонических золотых глазах. И он больше не задавал вопросы – он сам знал на них ответы. Даже если эти ответы не подсказал ему Бог.       — Это так красиво, дорогой мой, — выдохнул Азирафаэль, любуясь вовсе не красотой вокруг, а тем, как ею любуется он; его крыло неспешно и интимно ласкало крыло Кроули, поднимая чувствительные пёрышки. — Знаешь, я… Я ещё в тот раз должен был это сделать, в ту самую секунду, как впервые увидел тебя. Могу я… поцеловать… тебя, пока мы здесь?       — Ты можешь целовать меня когда угодно и где угодно, ангел, — слегка удивлённо ответил Кроули.       И Азирафаэль поцеловал его – так пронзительно и невыразимо нежно, так бережно и почти благоговейно, так красиво, что кружащиеся вокруг изумрудные облака газа и сияющие жемчужные россыпи звёздных скоплений чуть померкли, а запустившееся было время снова тихо замерло. Они изучали друг друга со всё возрастающим интересом, глубоко погружаясь друг в друга, обнимая друг друга руками и оплетая крыльями. И во время этого поцелуя их души тоже сплетались во что-то ещё более крепкое и прекрасное, озаряя новым звёздно-мерцающим светом их обоих.       А тем временем всё написанное на первой странице в Книге причудливым образом трансформировалось: написанные ими предложения вдруг налились мягким внутренним свечением и ожили, превратившись в живую тягучую материю. Рукописные строки, начертанные таким разным почерком, отражающим их характеры, теперь менялись, становясь единой ангельской вязью. Строчки заскользили по поверхности бумаги, точно послушные змейки, друг за другом укладываясь в безупречную гипнотическую спираль, заполняющую всю страницу. А в центре пустого круга, объятого тонкой вязью слов, проступило живое, объёмное изображение планеты Земля.       И их безумная, грандиозная задумка, все физические законы и созвездия, которые они только что набросали от руки, теперь аккуратно замкнулись вокруг этого рисунка, навечно связывая текст Книги Жизни с сердцем их новой Вселенной.       Но Азирафаэль и Кроули не замечали этого – они целовались, долго и упоённо, растворяясь в любви друг друга, бережно придерживая между собой Книгу, которую Кроули прижимал к груди, как новорождённого малыша. На фоне загорались звёзды, а внутри каждого из них рождались сверхновые от этих глубоких и страстных прикосновений, от горячих губ, делимого на двоих дыхания и жадно сплетающихся языков. Не выдерживая бушующего в груди пожара, Кроули высоко вибрирующе застонал в губы своего ангела.       Спустя вечность они разомкнули поцелуй, чтобы перевести дух, прижались лбами друг к другу, всё ещё опаляя чужие губы горячим дыханием и глядя лихорадочно блестящими глазами – в расширившихся зрачках обоих отражалась новая Вселенная. Чувствуя внутри щемящую всепоглощающую нежность, которая затапливала всё его существо, Азирафаэль провёл дорожку мягких поцелуев – уголок губ Кроули, щека, острая скула – и добрался до его татуировки возле уха, сначала проследил причудливую линию рисунка кончиком носа, а затем – коснулся губами. Место татуировки было у демона очень чувствительным и Азирафаэль не мог об этом не знать. Кроули снова застонал.       — А-ахнгел… — хныкнул он, дрожа, пока тот, не остановившись, прикусывал мочку его уха и жадно накрывал губами напряжённую мышцу на длинной шее.       Кроули, безусловно, был осведомлён о том, что во время своих человеческих игрищ люди нередко оставляли на шее друг друга засосы, выглядящие, как маленькая космическая туманность, и ему подумалось, что его ангел, становящийся таким распутным и не контролирующим себя рядом с ним, вполне может создать на его шее свою собственную мини-вселенную, какую только что создали они в реальных масштабах. И, надо сказать, он, Кроули, был совсем не против. Но, выгнув шею под его поцелуями и опустив глаза, он вдруг заметил изменения на странице Книги и вздрогнул.       — Ангел. Ангел, подожди! Смотри!       Азирафаэль словно очнулся. И тоже опустил взгляд на Книгу и на водоворот круговых строчек вокруг рисунка на первой странице.       — Это больше не «Холодный дом»… — поражённо пробормотал он. — Это настоящая Книга Жизни…       — Да, и она ведёт себя именно так. Информация, которую мы в неё вписали, упорядочивается и дополняется сама собой.       — Может быть, дальше всё тоже как-то вернётся на круги своя, ну, само? — Азирафаэль кивнул на тот квадрант, где должна была располагаться Земля.       — Н-нет… — с сомнением покачал головой Кроули. — Я чувствую, что мы должны помочь Книге. Пойдём, вернёмся в магазин и продолжим записи.       Кроули неуловимо изменился: в чертах его лица, обычно таких подвижных и насмешливых, проступила древняя, как сам свет, серьёзность. Скулы стали острее, а в глубине змеиных глаз, казалось, пульсировала сама суть сотворения и воля созидателя. Он стал будто собраннее, чувствуя ответственность за своё детище. Грандиозно взмахнув крыльями, он направился обратно к книжному магазинчику. Он выглядел как архитектор, несущий в голове какие-то важные чертежи, как художник, задумывающий новую картину, и как Творец, осознавший вес собственной руки. Азирафаэль двинулся за ним.       Внутри они положили книгу на письменный стол, Азирафаэль важно сел за него, а Кроули привычно примостился на подлокотнике. Они аккуратно перевернули страницу. Азирафаэль всё ещё немного побаивался той мощи Книги, которая с каждой секундой словно бы набирала силу, и ангел чувствовал эту пульсацию и власть всем своим существом. Но рядом с ним был Кроули, который, сидя за его плечом, вселял в него уверенность. Поэтому, собравшись с силами и крепче держа в пальцах ручку – обычную перьевую ручку, которая непостижимым образом стала для мира важнее Огненного меча, – он решительно продолжил писать:       «И был вокруг них Свет, и был он хорош. Свет был отделён от Тьмы, но не было между Светом и Тьмой никакой вражды. И существовали День, когда господствовал Свет, и Ночь, когда господствовала Тьма»…

***

      — Вот скажи мне, Ангел, почему утконос выглядит так, как будто Бог такой: «О, у нас тут остался лишний мешок запчастей. Клюв от утки? Пойдёт. Хвост от бобра? Приклеивай. Что, ещё и ядовитые шпоры остались? Ну не выбрасывать же!» Ха-ха, нет, это же просто какой-то непостижимый биологический сарказм. Если ты его не впишешь, Вселенная потеряет чувство юмора.       Шёл шестой день, и спустя десяток распитых бутылок, миллион поцелуев и несколько заполненных страниц они перешли к вписыванию в Книгу названий всевозможных животных. День назад они вписали туда уток и соловьёв, а некоторое время назад магазин успел переместиться из абстрактного пространства на своё прежнее местоположение – на улицу Уикбер-стрит в Сохо, пока ещё совершенно пустую и непривычно тихую. Поэтому сейчас где-то за окнами отдалённо переливалась только трель прилетевшего сюда откуда-то соловья – а может, им это только слышалось, но то было очень… умиротворяюще. И чертовски символично.       Они расположились в задней комнатке книжного магазина. Кроули сидел на спинке дивана, широко раздвинув длинные ноги, упираясь локтями в острые коленки и подперев голову рукой. Азирафаэль находился в кресле напротив него, с Книгой на коленях, и прилежно заполнял страницу названиями всех божьих тварей каллиграфическим почерком. Он уже не боялся, что мощь Книги сведёт их с ума – потому что шёл уже шестой день, а они всё ещё были здесь, и они всё ещё были живы и пребывали в здравом рассудке, – хотя, пожалуй, Азирафаэль не мог сказать этого о себе со стопроцентной уверенностью, поскольку Кроули, сидевший перед ним на диване так, расслабленный и захмелевший, сводил его с ума. Он устраивался в его магазинчике на этом самом диване подобным образом и сотни раз раньше, и каждый раз Азирафаэль неизменно ощущал где-то там внизу, в месте, сейчас надёжно прикрытом Книгой, приятную тяжесть, и, конечно, понимал, что это значит. Как же ему хотелось встать между этих ног и… Но – тогда они были просто друзьями (точнее, врагами, конечно же!), а сейчас… сейчас они записывали в Книгу имена всех диких зверей, и скота, и пресмыкающихся. Да. Нужно сосредоточиться на этом.       Капибара вот, например. Ка-пи-ба-ра. Азирафаэль аккуратно вписал слово на страницу, по соседству с кенгуру и окапи.       — Чего это ты там краснеешь, ангел? — подозрительно прищурился Кроули. — Задумался о том, как спариваются дельфины?       — Да, дорогой, именно об этом, — поправив сидевшие у него на носу очки, мягко улыбнулся Азирафаэль и взглянул на него, стараясь смотреть в жёлтые глаза, а не, ну, ниже. Значительно ниже.       Ещё хорошо, что Кроули сейчас был достаточно пьян, чтобы заметить эти двусмысленные взгляды. Азирафаэль же, хоть и выпил с ним изначально, заставил себя тотчас же протрезветь, когда взялся за заполнение Книги.       — Тут с единорогами проблема, милый, — чтобы отвлечься от грязных и недостойных ангела мыслей, оповестил он, ещё раз пробежавшись глазами по строчкам. — Похоже, Книга Жизни не принимает их. Я вписываю их уже третий раз, как ты того и хотел, а потом они просто… исчезают. Возможно, стоит вписать их не в этот раздел?       — Да? Жалко, — Кроули пожал плечами, пьяновато всхлипнул и потянулся за новой бутылкой. — Видимо, тот сбежавший с Ноева ковчега второй единорог всё же был важен. Ну, тогда впиши их в раздел вымерших животных вместе с динозаврами и птицами додо.       — Пожалуй, так и сделаю, — вздохнул Азирафаэль, бережно помечая что-то на странице. — В предыдущей Книге Жизни был такой беспорядок, скажу я тебе. Это ужасно. Аэрогрили находились рядом со страницами ангелов и демонов. Кстати, — его голос неожиданно дрогнул, — мы будем… возвращать их?       — Аэрогрили? Пф, бесполезная штука, — Кроули громко фыркнул. — В этом я согласен с Михаил. Впрочем, люди обожают бесполезные штуки, так что…       — Да нет же! Ангелов и демонов. Рай и Ад. Наши… стороны.       Янтарные глаза напротив посмотрели на него серьёзно. Кроули мучительно поморщился, усилием воли заставляя себя полностью протрезветь. А потом соскользнул со спинки дивана и уселся на нём так, как того и задумывали создатели диванов, подался вперёд и прошелестел:       — Но ты ведь указал, что между Светом и Тьмой больше не должно быть никакой вражды.       — Конечно, — кивнул Азирафаэль. — Но ты же знаешь ваших и… наших: они всё равно начнут вести себя так, как раньше. Враждовать, идти войной друг на друга, погрязать в бесконечной бюрократии и вмешиваться в жизнь людей. А ещё – они не дадут нам быть вместе, и где бы мы ни были, они от нас не отстанут, а всё, чего мне хочется – это просто быть с тобой, Кроули.       Он протянул руку, нежно беря тонкую ладонь с безумно красивыми длинными пальцами в свою. Его охватывала целая гамма самых разных чувств по отношению к Кроули – от томительной нежности до страстного вожделения одновременно.       — Ты думаешь, во Вселенной должно вернуться на круги своя всё, кроме существования Рая и Ада, ангелов и демонов? — уточнил Кроули, хмурясь и задумчиво глядя на свою руку в его руке. — Но тогда это означает, что и мы должны исчезнуть?       — Но мы всё ещё здесь. Я не знаю, где наши страницы из Книги Жизни, но не думаю, что мы исчезнем.       — А если исчезнем, ангел? — Кроули вскочил и принялся вышагивать по задней комнатке магазина, мельтеша перед его глазами. — Что, если всё это тоже какой-то божественный замысел? В том-то весь и фокус, что мы не знаем, где наши страницы! И не знаем, почему мы всё ещё здесь! Сначала я думал, мы спаслись потому, что я успел схватить горящую страницу с изображением книжного магазина на Уикбер-стрит и переместить нас сюда. Я думал, что всё, что находится внутри этого магазина, остаётся целым и невредимым. Но тексты произведений в книгах исчезли, потому что из Книги Жизни исчезли их авторы. Значит, магазин не такое уж и безопасное место. А после оказалось, что если мы выйдем за его пределы, с нами ничего не произойдёт. Следовательно, наши страницы где-то… или у кого-то. И этот кто-то может их сжечь, когда мы выполним своё предназначение и будем не нужны. Возможно, это эгостичное желание, но я… я не хочу исчезать, ангел.       Азирафаэль вскочил, аккуратно откладывая книгу на стоящий здесь небольшой круглый столик и ловя в объятия мечущегося Кроули; он тесно прижал демона к себе, заставляя уткнуться себе в плечо. Успокаивающе погладил по остро вздрогнувшим лопаткам.       — Кроули, дорогой мой, — прошептал он, нежно целуя его в огненно-рыжие волосы. — Мы не исчезнем. Обещаю тебе.       Кроули не поверил ему. Но кивнул.

***

      «И где-то далеко на Альфа Центавре их тоже было трое: бывший архангел, что зовётся Гавриилом, бывший демон, что зовётся Вельзевул, и их Любовь, которая длилась и будет длиться целую вечность. Они были вместе, и они любили друг друга, и не волновал их больше ни Свет, ни Тьма, потому что была их Любовь сильнее и выше всего этого».       Азирафаэль отложил ручку и улыбнулся, задумавшись. Когда-то этот книжный магазин стал свидетелем начала совместной истории Гавриила и Вельзевул – и тогда, глядя на них, влюблённых и счастливых, Азирафаэль несмело помыслил о Кроули, перевёл на него очарованный взгляд, допустил мысль о том, что это могло бы быть и их собственной историей. Вместо этого он отверг предложение Кроули сбежать вместе с ним и вознёсся на лифте вместе с Метатроном в Рай, вновь добровольно ввергая себя в пучину бюрократии, а Кроули ввергая в пучину боли. Нет, каким же он всё-таки был идиотом! Сейчас ему отчаянно хотелось исправить все ошибки. Они с Кроули заслужили счастья. Он пообещал ему, что они не исчезнут, но даже если с ними что-нибудь случится – у них всё же было целых шесть дней, в течение которых они создавали свою идеальную Вселенную (технически, возвращали всё на свои места) и были по-настоящему вместе.       Гавриил и Вельзевул тоже заслужили счастья, хоть иногда и бывали теми ещё засранцами. Они выбрали свою сторону и вечную любовь где-то там, среди звёзд.       Что ж, теперь они снова там, на Альфа Центавре, поют один другому дурацкую заедающую в голове песенку, навечно счастливы и даже не помнят, что некоторое время пребывали в Небытие.       — Ну, как продвигается работа? — Кроули с двумя кружками какао в руках подошёл к столу, беззастенчиво вихляя бёдрами (это была его обычная походка, в которую он не закладывал никакой соблазняющий смысл, но при виде этого зрелища Азирафаэлю каждый раз хотелось нервно сглотнуть). Поставив кружки на стол на почтительном расстоянии от Книги, он опёрся бедром о стол.       — Кроули… — Азирафаэль снял очки и поднял чистые ясные глаза на него. — Я бы хотел перед тобой извиниться…       — Но ты же уже извинился, ангел.       — Мне кажется, что этого недостаточно… — он торопливо поднялся из-за стола, чтобы оказаться почти вровень с ним и если и смотреть чуть снизу вверх, то исключительно из-за разницы в росте. — Теперь я понимаю, что должен был сбежать с тобой на Альфа Центавру, любить тебя и не терять ни секунды времени, проведённого с тобой. О, мой всепрощающий демон, как же я был глуп, — он уткнулся ему в грудь повинившейся светлой головой, которую Кроули, вскинув руки, тотчас обнял. — Я думал, что правда могу что-то изменить, а в итоге испортил всё в Раю окончательно. Будь на моём месте какой-то более серьёзный и ответственный верховный архангел, возможно, мы бы не потеряли Иисуса и Книгу Жизни…       — Глупости, ангел. Я ведь уже говорил тебе, что всё дело в божественном замысле, кто-то сверху тасует карты и видит всю игру, пока мы ничего не знаем. И будь на твоём месте кто угодно другой – боюсь, всё сложилось бы точно так же, если не хуже. Кто знает, сбеги мы тогда на Альфа Центавру – вдруг нас сейчас бы уже не существовало, потому что некому было бы нас возвращать.       Азирафаэль кивнул, осмысливая логичность этих доводов.       — И есть ещё кое-что, за что я хотел бы перед тобой извиниться, — глухо произнёс он. Кроули с лёгким нежным смешком погладил его по волосам:       — Ну, чего ты ещё успел натворить?       — Я… солгал тебе. На самом деле я не могу обещать, что мы не исчезнем, — он наконец поднял голову, в глазах его блестели росинки слёз. — Потому что я не знаю этого. Может быть, Богиня всё ещё здесь, и Она будет недовольна тем, что мы пытаемся спасти то, что Она уничтожила, как было с детьми Иова. Может быть, Она захочет наказать нас, когда мы напишем последнюю фразу в Книге. Может быть, произойдёт что-то ещё очень-очень плохое. Я не знаю. Но одно я знаю точно: даже если это будут наши последние мгновения, я хочу провести их с тобой. Именно так, как хочу и всегда хотел.       С этими словами Азирафаэль набросился на него с поцелуем так страстно и решительно, как никогда до этого. С неожиданным напором. С отчаянной жаждой, которую подавлял в себе столетиями. Кроули пошатнулся под натиском, сжал в пальцах его пряди и зарычал ему в губы, с энтузиазмом отвечая. Когда они ненадолго отстранились друг от друга, в глазах Азирафаэля больше не было ни капли кротости, и становилось очевидно, что в этом добром и мягком существе таится столь же много демонического, сколько в Кроули – ангельского. Это был взгляд того, кто осознал: его личный Рай – вот он, прямо перед ним, в его объятиях, с упрямо тонкими губами и сусальным золотом глаз.       Продолжая исступлённо целовать, Азирафаэль спиной вперёд подвёл его к дивану, на который они рухнули, с шумом выпустив крылья.       Кроули чувствовал внутри себя кипящую лаву, когда, разведя ноги шире, ощутил на себе тяжесть веса своего ангела. Выгнулся ему навстречу под поцелуями в шею, беспорядочно гладя его по лицу и волосам.       Окружающие почему-то часто имели неверные представления насчёт Кроули. Когда-то Азирафаэль решил, что тот умеет стрелять и знает, как обращаться с оружием, только потому, что он – демон, тогда как Кроули даже не знал, на какую кнопку нужно нажать, чтобы произвести выстрел. И здесь было то же самое: все почему-то были убеждены, что Кроули искушён в этих самых делах, а посетители в доме для удовольствий миссис Сэндвич даже постоянно пытались всучить ему деньги, когда он просто проходил мимо, вероятно, полагая, что он там работает. На самом же деле Кроули никогда это не интересовало – то ли дело выпивка или сон (о, проспать он мог хоть целые столетия!) Но сейчас он даже пожалел о том, что имеет исключительно теоретические знания о том, как это происходит у людей – не хотелось разочаровать своего ангела, который то ли разбирался в этом явно лучше, то ли просто хотел его настолько сильно, что действовал по наитию.       Но если Кроули вдруг узнает, что Азирафаэль шалил с каким-нибудь там Оскаром Уайльдом или кем-то из тех манерных джентльменов, обучающихся гавоту в конце 1880-х в том закрытом клубе на Портленд-плейс, он его… ох, он его просто испепелит…       Кроули застонал, когда ангел прикусил зубами тонкую кожу на его шее – и сразу же мокро зализал, спускаясь поцелуями ниже к ключицам. Заворожённо трепеща белыми крыльями, томительно-медленно развязал серый шарфик на его шее, глядя ему в глаза. А Кроули трепетал снаружи и внутри от ощущения давления там, где полноватый живот Азирафаэля сталкивался своим теплом и мягкостью с его впалым животом, а главное – там, где под их животами наливался страстью и твердел тот самый орган, что вынуждал так унизительно тереться им о тело ангела, расставлять ноги совсем уж до неприличия широко и вскидывать бёдра, затянутые в узкие брюки.       — Кроули, — с непередаваемым восторгом прошептал Азирафаэль, разглядывая его во все глаза, — как ты умудряешься быть одновременно таким порочным и таким невинным?..       — То же самое могу сказать и о тебе, ангел…       Их губы снова слились в красивом и греховно-сладком поцелуе, пока пальцы нетерпеливо расстёгивали жилет и рубашку друг друга. Азирафаэль справился с его чёрной рубашкой первым, распахнув её и обнажив худую грудь, пока Кроули терпел поражение с пуговицами на его жилете, за которым его ждала ещё и небесно-голубая рубашка – «Чёрт, ангел, почему на тебе всегда так много одежды?!» От непривычно-острого, туманящего возбуждения длинные пальцы слушались плохо. Недовольно рыкнув, Кроули яростно сорвал и отбросил его галстук-бабочку.       Ангел засмеялся, поймал его руку, трепетно целуя пальцы. И рухнул с поцелуями на его грудь, выцеловывая на ключицах и рёбрах одному ему понятные узоры, обращаясь с Кроули, точно тот был хрустальным и таким ценным, почти боготворя его в каждом бережном, невесомом и щекотном прикосновении губ к горячей коже. Заставляя выгибаться сильнее и забывать обо всём.       В какой-то момент, задыхаясь от ангельски-нежной мучительности этих ласк, Кроули протянул руку вниз и с любопытством обхватил плоть Азирафаэля через штаны, на пробу поведя рукой вверх и вниз через ткань. Может быть, это стоило сделать раньше, намного раньше. Ну, скажем, ещё в Риме в 41 году нашей эры…       Какой же он там твёрдый. И большой. И горячий…       — Не могу дождаться, когда ты пронзишь меня своим Огненным мечом… Я-то думал, ты его потерял, ангел Восточных Врат, — низким соблазняющим голосом пророкотал Кроули и хрипло засмеялся. Азирафаэль, отрываясь от ласки его сосков и подняв голову, густо покраснел:       — Дорогой мой, не мог бы ты не комментировать сей процесс подобным образом? Мне и так ужасно неловко!       — Ну, действуешь ты не так, как будто тебе неловко, а очень даже со знанием дела.       — Я изучал любовь, — мягко пояснил Азирафаэль, снова выводя дорожку из поцелуев на его шее. — Как танцы или фокусы. Ну и, если быть честным, когда-то я останавливался в одном мотеле, где по платному каналу показывали, э-э, какие-то телепередачи с историями о разносчиках пиццы и сантехниках, и мне было интересно… ознакомиться.       — Серьёзно? — Кроули расхохотался, запрокинув голову.       — Но, кажется, за всё это время я так и не понял, что такое любовь, — признался Азирафаэль, а потом поцеловал его в ключицу снова: — Зато здесь и сейчас, с тобой, впервые – понимаю.       И он расстегнул брюки Кроули, будто специально созданные на несколько размеров меньше, чтобы обтянуть его длинные ноги, как вторая кожа. Впрочем, те белые брюки, в которых он недавно разгуливал на Небесах, были ещё у́же (и не то чтобы Азирафаэль не приложил к этому руку, создавая ему этот образ). Азирафаэль взмахнул крыльями, чтобы приподняться и стянуть их с него – медленно, тягуче, проводя ухоженными эфирно-мягкими ладонями по бёдрам демона. Брюки поддались.       И под ними не было белья.       О, чёрт.       Кроули бесстыдно смотрел на него, не моргая, в жёлтых глазах плясало дикое демоническое пламя. Чёрное крыло, свободно свешиваемое с дивана, дёрнулось было, чтобы прикрыться, но усилием воли он остановил это движение. Он больше не будет закрываться от него – и так достаточно закрывался, всё время до его извинения даже не сняв очки, будто хрупкое доверие между ними было утрачено. Но теперь они снова вместе, ближе чем когда-либо, и доверие растекается между ними густой патокой.       Отбросив его брюки в сторону, Азирафаэль пал на него с шумом крыльев, накрывая его приоткрытый рот своим и увлекая в глубокую и нежную ласку. С любопытством водил ладонями по изгибам тела под распахнутой рубашкой и пиджаком, по груди, по выступающим тазовым косточкам. Кроули ощущался под ним таким угловатым, острым и жёстким, но самым желанным.       — Я любил тебя с первой минуты, — одурманенно шептал ангел между поцелуями. — И с каждой нашей встречей влюблялся всё сильнее. До сотворения мира, когда не знал твоего имени. — Поцелуй. — В Эдемском саду. — Поцелуй в шею. — В Месопотамии у Ноева ковчега. — И снова, снова. — В Древнем Риме. В Лондоне времён Шекспира. В Париже в разгар Французской революции. В той церкви в 1941-м. Да, пожалуй, особенно там, в той церкви. Везде и всегда.       От остатков одежды они избавились магией – странно, что их чудеса ещё работали, несмотря на то, что Рая и Ада больше не существовало. Может быть, их собственное могущество вышло далеко за пределы этих скупых рамок.       Азирафаэль выгнул свои крылья куполом над ними – собственнический жест, словно он хотел укрыть обнажённого уязвимого Кроули от чужих взглядов – хотя в этом новом мире ещё не существовало никого, кто мог бы за ними наблюдать, но он сделал это скорее по старой привычке. Они сплелись воедино – напоминая ту самую статую, что когда-то стояла в квартире у Кроули, демонстрирующую борьбу добра и зла (и зло побеждало). Ну, возможно, это была и не совсем борьба.       Притираясь так близко нагими телами, они жадно оглаживали друг друга ладонями везде, где только могли дотянуться. После сотен лет мимолётных касаний украдкой под неусыпным взором своих сторон это казалось безумием; что чувствует человек, годами довольствующийся каплями воды в пустыне, неожиданно оказавшись под водопадом?       Поднырнув руками под спину Кроули, Азирафаэль нежно и осторожно огладил основания угольно-чёрных крыльев, прекрасно зная, какое это чувствительное место, и Кроули вновь выгнулся, зажмурился и гортанно застонал, елозя огненно-алым затылком по диванной подушке. Его член, зажатый меж их животами, сочился смазкой, пачкая кожу. Адское пламя в паху становилось невыносимым, пока в груди наоборот нежным цветком распускалась райская любовь.       — Ангел, не могу больше, войди в меня уже, — взмолился он неожиданно высоким и нежным голосом, растеряв все свои демонические интонации, и за шею притянул Азирафаэля ещё ближе к себе. Вертикальные змеиные зрачки стали будто шире, золотая радужка огненной лавой растеклась по всему глазу. Кончиком свободного крыла, не прижатого к спинке дивана, он мягко коснулся обнажённого покатого плеча Азирафаэля, словно подбадривая, а рукой, перекинутой за спину ангела, сделал быстрый неуловимый жест, означающий сотворение чуда. — Я хочу скорее почувствовать твою ангельскую благодать внутри меня, чтобы она заполнила меня всего до остатка… Ну же, ангел, я всё подготовил, я всё сделал, тебе не нужно со мной возиться, тебе остаётся только войти…       Он приглашающе развёл бёдра, нетерпеливо вскидывая таз. Их обоих прошивало сладким предвкушением: неужели, неужели наконец произойдёт то, о чём они не могли и мечтать?.. И никто им не помешает, никто не разведёт их по разным углам, никто не накажет их за это. Можно стать единым целым.       Но Азирафаэль поднял брови и со сложночитаемым выражением лица воззрился на него:       — Кроули, но почему ты говоришь так, будто я должен просто вставить в тебя своё орудие любви и низменно пользоваться тобой? Может, я наоборот хотел бы с тобой возиться и растягивать тебя пальцами, как это делают люди, а не чудом, — доверительно бархатно сообщил он, наклоняясь ниже к его уху и благоговейно обводя кончиком носа красивую ушную раковину возле сводящей с ума татуировки. Его пальцы в это время точно так же обвели вход внизу и, чуть помедлив, по очереди, один за одним, толкнулись в горячее нутро Кроули между его ягодиц, ощущая внутри не то какое-то масло, не то жидкую золотую магию. Азирафаэль впервые делал нечто подобное, но сейчас не испытывал совершенно никакого стыда или сомнений. — Ты не обязан всё делать сам ради меня, позволь мне о тебе позаботиться…       Кроули поджал губы и промолчал, вздрагивая от вторжения. Ему почему-то казалось ужасно грязным и кощунственным заставлять ангела… возиться с ним. Совать в него его такие аккуратные изысканно ухоженные ангельские пальцы. Заботиться о нём таким образом.       Демон не заслужил таких нежностей.       — Я уже очень давно делаю всё ради тебя, ангел, — произнёс он наконец. И, чтобы Азирафаэль не вздумал что-то ещё ему отвечать или возражать, утянул его в жадный поцелуй.       Теперь они целовались грубее и жёстче, на грани. В это время пухлые и широкие пальцы Азирафаэля совершали какие-то непостижимые магические действия там, внизу, между его ног, ещё немного его растягивая, медленно и мучительно, заставляя Кроули всё сильнее изгибаться и метаться под ним, будто он был змеёй на адской сковороде. Наконец, болезненно укусив Азирафаэля за нижнюю губу, он отстранился, сжал в горсть его короткие белые пряди на затылке, угрожающе полыхнул глазами и демонически прорычал:       — Войди же в меня немедленно, ну! — и когда почувствовал, что пальцы покорно убрались, а к его входу прижалось кое-что крепкое, толстое и очень осязаемое, запрокинул голову и простонал: — И кстати, ангел: «орудие любви» – так сейчас никто не говорит… Где ты подцепил эту пошлую фразочку, в романах Джейн Остин?       Впрочем, надо сказать, «орудие любви» у ангела просто чертовски восхитительное.       И когда он томительно-медленно погружался в него дюйм за дюймом, Кроули задохнулся от захлестнувших его ощущений. В первую секунду он испытал боль, смешавшуюся со смутным удовольствием. Ему показалось, что его пронзают насквозь, что его разрывает на части, что он является чёртовой уткой, которую фаршируют яблоками, – но вместе с тем его будто собирают воедино, и он впервые в жизни чувствует себя настолько цельным. Он словно бесконечно падает в Преисподнюю – и одновременно поднимается куда-то высоко в Небеса.       Азирафаэль вдвигался глубже. Кроули впервые ощущал подобное сильное и невыносимое давление, жжение и огонь внизу. Оказавшись в ловушке под ним, он захлопал крыльями подстреленной птицей, сжал челюсти и по-змеиному зашипел сквозь зубы, чёрные демонические когти сами собой проступили на пальцах рук, оцарапывая ангелу спину – но тот, как мог, попытался сгладить его боль, сразу же подавшись вперёд к его губам, чтобы успокаивающе поцеловать, и бережно окутывая своей ангельской аурой. Когда Азирафаэль отстранился и заглянул в его лицо, золото глаз смешалось с хрупким серебром слёз.       — Прости, Кроули, дорогой мой, — Азирафаэль замер, его крылья сникли. — Я снова сделал тебе больно, о боги, что я наделал… Как же я не предвидел, что если я коснусь тебя изнутри таким образом, мои ангельские силы могут обжечь тебя, так же, как мой нимб испепеляет демонов, — торопливо запричитал он и попытался было выйти из него и отстраниться, но Кроули не позволил, поспешно обвивая его всего ногами и руками, точно змея:       — Нет-нет, ангел… Мне хорошо, мне очень хорошо. Ты не обжёг меня, — он снова погладил его по светлым прядям, как будто благословлял, и взглянул на него сквозь слёзы так влюблённо и очарованно, что у Азирафаэля в груди всё перевернулось. — Пожалуйста, продолжай…       Азирафаэль несмело кивнул, осторожно подавшись бёдрами в адски-горячую тесноту. Он так любил Кроули. Как же он его любил. Он так боялся сделать ему больно, но почему-то делал это снова и снова, сам того не желая.       Но скоро Кроули заметно расслабился, запрокинув голову назад и открыв рот в форме идеальной буквы «о». Из его горла вырвался протяжный стон. Боль вежливо откланялась, уступив место удовольствию, которое явно планировало задержаться здесь надолго.       Это было лучше, чем опьянение, лучше, чем восторг от создания целой Вселенной и лучше, чем всё, что он когда-либо испытывал. Чёрт возьми, да если бы он знал, насколько это охренительно, он бы, вероятно, наплевал бы на свою гордость и на риск быть наказанным Адом, и гораздо раньше набросился бы на Азирафаэля. Они упустили так много возможностей. И неизвестно, будут ли они у них ещё. Может быть, сейчас они просто сгорят в своей страсти и исчезнут, как та пергаментная бумага с изображением книжного магазина, облизанная по углам вечным пламенем, которое медленно и опасно подбирается и к ним…       И если им всё же суждено исчезнуть – то пусть это по крайней мере будет вот так, на пике, задыхаясь от удовольствия, в объятиях того, кого он все шесть тысяч лет любит больше жизни.       Вот так, единым целым с ним.       Азирафаэль двигался плавно и медленно, погружаясь в него до остатка. На красивом ангельском лице застыло выражение наивысшего блаженства, какое иной раз у него бывало, когда он пробовал новый изысканный десерт, с губ срывались тягучие стоны. Если считается, что это – грех, то почему же это так хорошо? Так хорошо… так горячо… так узко…       О боги, как же в нём чертовски узко.       Наклонившись к нему, Азирафаэль сцеловал нежными губами остатки слёз с его глаз, сцеловал стоны с его губ. Памятуя о том, что Кроули всегда пугающе быстр, немного ускорил ритм, не переставая смотреть на него, как на самое дорогое сокровище и личное божество – и в ином случае Кроули не отделался бы от мысли, что не заслуживает этого взгляда, но сейчас он просто жадно подавался бёдрами к нему, продолжая собственнически оглаживать мягкую бархатную кожу всего его тела, мять пухлые бока и ягодицы, касаться широкой спины и оснований мощных крыльев.       Упираясь одной рукой в диван у его головы, другой рукой Азирафаэль накрыл идеально ровный, тонкий и длинный (как и весь он сам) член Кроули, влажно сочащийся смазкой, начиная двигать по нему ладонью в такт своим толчкам. Похоже, демону понравилось, судя по тому, в какой беспорядок он под ним превращался. Приободрённый, не прекращая движений руки по члену, Азирафаэль задвигал бёдрами ещё активнее, вбиваясь глубже и с ещё большей страстью.       — Я так люблю тебя, Кроули, — шептал он ему в губы, доставая членом и этими словами до самой его демонической души. — Я так сильно тебя люблю… Ты самое дорогое, что у меня есть…       У Кроули не было сил отвечать, но он надеялся, что Азирафаэль всё видит и так. Видит его насквозь… Знает, насколько это взаимно…       В какой-то момент Кроули остановил его, приподнялся и взмахнул крыльями, заставляя их обоих подняться и сменить позу: теперь Азирафаэль лежал на диване, распластав белые крылья, а Кроули устроился на его бёдрах, точно пытался объездить норовистую лошадь. Он наклонился к губам Азирафаэля и мокро, откровенно, распутно поцеловал, одновременно с этим насаживаясь до конца. Под новым углом всё ощущалось ещё острее; член заполнял его до отказа.       Кроули был на самой вершине удовольствия. Как известно, лишившись любви Бога, демоны теряли не только его покровительство, но и тот внутренний свет, делающий жизнь осмысленной, то фундаментальное ощущение «Ты здесь, ты нужен, ты любим». Они были вынуждены влачить жалкое существование, без этой «благодати» похожее на бесконечную попытку согреться у давно остывшего костра. Они всё ещё могли испытывать радость, упиваться азартом или злобой, но внутри каждого из них зияла дыра размером с целую Вселенную. Всё это после Падения ощущал и Кроули, но в компании Азирафаэля ему всегда становилось лучше. Теперь же он больше не был пустым сосудом: здесь и сейчас он был до краёв наполнен любовью, блаженством и тем самым небесным светом, той самой Райской благодатью, которую, оказывается, может давать не только Бог. В этом ощущении хотелось задержаться подольше. Он качался на члене Азирафаэля, двигался вверх и вниз, вверх и вниз, то ускорялся, то почти останавливался, выдыхая, хрипло стонал и выгибался, держась за плечи ангела.       — Кроули, детка… — задушенно шептал тот, очарованно глядя на него во все глаза, — вот так, хорошо, ты так хорошо двигаешься на мне… Не останавливайся, не останавливайся… Я так люблю тебя, очень люблю…       Не отрывая влюблённого искрящегося взгляда, Азирафаэль прижал два пальца к своим губам, поцеловал их, а потом протянул руку и прикоснулся ими к губам Кроули. Тот, замерев, инстинктивно поцеловал их в ответ. Этот жест казался интимнее, чем обычный поцелуй, и Кроули буквально онемел от этой нежности, весь растворяясь в ней, как сахар в чае.       Придя в себя после этого, он задвигался на нём ещё быстрее и яростнее, крылья за его спиной раскрывались во всю свою мощь и крупно дрожали, он совершенно не контролировал их. Азирафаэль, поднимая бёдра, жадно вбивался в него снизу, вминая пальцы в его ягодицы. Они оба громко стонали в унисон, не стесняясь больше никого и ничего. Одни в целом мире, в этом маленьком магазинчике на Уикбер-стрит, растворяющиеся в собственном бесконтрольном удовольствии.       — Я близко, ангел… Я уже почти, м-м… Я уже скоро… — застонал Кроули сквозь зубы, ловя его руки и переплетая с ним пальцы.       — Да, дорогой, да… Кончи для меня, прямо на моём члене, детка, давай же…       Между делом Кроули всё же не мог не отметить, что в сладких речах ангела, звучащих таким не-ангельским низким голосом, всё же весьма отчётливо прослеживалось влияние тех пошлых телепередач, с которыми он, как выяснилось, когда-то ознакомился в каком-то мотеле. Впрочем, эти разговорчики звучали довольно возбуждающе.       Перед глазами заплясали звёзды. Странное электричество прошло по всему телу до кончиков крыльев. Это ощущение нарастало, как прилив раскалённого золота, пока не достигло критической точки. Вспышка – и Кроули почувствовал, как его сознание расширяется до границ Вселенной, распадаясь на миллионы ярких искр, каждая из которых была пропитана любовью его ангела. Он изогнулся, трепеща крыльями, напряг бёдра, громко вибрирующе застонал, почти крича и рассыпаясь бесконечным «Люблю, люблю, люблю» – он не был уверен, произносит ли он это вслух или в своей голове – и излился горячей влажностью между ними, пока вокруг сотрясался мир, в ушах звенело, а под закрытыми веками сияли сверхновые.       Азирафаэль замер и задрожал, когда внутренности Кроули так тесно сжали его естество – и вслед за этим по его собственному телу прокатилась невероятная по своей силе ответная волна. Он чувствовал каждое дрожание крыльев Кроули, каждую искру того электричества, что пробегало между ними, слышал каждый хриплый стон, что отзывался в его теле сладчайшей райской музыкой, и он стонал вместе с ним, приближаясь к краю. Ещё немного, ещё, ещё, как же хорошо… И, притянув его к себе за спину и стискивая в крепких любящих объятиях, Азирафаэль кончил глубоко в него, вознося имя Кроули как святейшую молитву.       Его переполнило благоговение, почти пугающее своей силой. Он держал в руках существо, которое тысячи лет считалось «врагом», и видел в нём столько чистоты и света, сколько никогда не встречал у своих собратьев на Небесах. В происходящем сейчас не было ничего греховного и грязного: напротив, он никогда еще не чувствовал себя настолько близким к самой сути божественного, как сейчас, обнимая своего любимого демона.       И это было откровение, чистая святость, любовь.       Азирафаэль прижал Кроули теснее к себе и уткнулся носом в изгиб его плеча, впитывая его запах – смесь озона, терпкого вина, свежих яблок и чего-то бесконечно родного, чувствуя, как их сущности переплетаются, словно корни дерева в Райском саду.       Неизвестно, сколько они лежали так, сплетясь всеми конечностями и обнимаясь – может быть, это была целая вечность. Кроули устроился на широкой мягкой груди, мирно сложив подрагивающие крылья и греясь в этой всеобъемлющей любви, как змея на солнышке.       — Немыслимо… Неужели люди каждый раз испытывают подобное, когда занимаются этим? — расслабленно улыбнулся он в его плечо.       — Не думаю, что каждый раз, — рассудительно ответил Азирафаэль. Его рука лениво, почти механически продолжала выводить успокаивающие узоры на лопатках Кроули под его крылом. — Но всё же – да, они очень часто это испытывают, особенно когда сильно влюблены. Люди вообще удивительные. И довольно… вместительные. Они вмещают в себя столько самых разных чувств, что каждый из них становится маленьким миром.       — И Она решила просто уничтожить все эти маленькие миры, — поражённо пробормотал Кроули, глядя немигающим взглядом в пустоту перед собой. — Даже если потом Вселенная зародится снова с Большого взрыва и всё пойдёт с начала, это будут уже другие люди и другие миры – тоже замечательные, но не те, что были. А ведь те люди, просто стёртые из Книги Жизни, тоже заслуживали продолжать жить, заниматься своими мелкими человеческими делами, любить и чувствовать. Каждый владелец магазина или кофейни в Сохо, каждый человек, потерявший любовь или только ищущий её, даже каждый чёртов гангстер!       — О, Кроули, как же ты прекрасен, — влюблённо проговорил Азирафаэль, умилённо улыбнувшись едва ли не со слезами на глазах. — Ты такой хороший и добрый. Я всегда знал, насколько сильно тебе небезразлично человечество.       — Я не хороший, — по-змеиному прошипел Кроули, поднимаясь с него и сотворив чудо, чтобы очиститься и одеться. — Но сейчас не об этом. Знаешь, я долго боялся переходить к этому шагу. Но теперь, когда я в полной мере смог почувствовать с тобой, что такое именно земная, человеческая, плотская любовь – думаю, я готов.       — К чему, дорогой? — Азирафаэль приподнялся на локтях.       — Если мы вернем людей сейчас, пока этот резонанс ещё жив внутри нас, они вернутся не просто «стёртыми и восстановленными вновь». Они вернутся с этим самым светом. Я впишу их всех сразу, Азирафаэль. Каждую душу, которую Она позволила сжечь.       Пальцы Кроули уже тонко дрожали от нетерпения схватиться за ручку. Он торопливо сел за стол, на котором лежала массивная Книга. Всё тело ещё приятно ныло после горячей сумасшедшей близости с ангелом, а между ног сохранялось ощущение той ангельской жидкости, что тот в него излил, но Кроули решил, что понежится в этом чувстве позже, сейчас были дела поважнее. Ему нужно было вдохнуть в мир ту нежность и любовь, которая только что спасла его самого.       Азирафаэль, тоже успевший привести себя в порядок, мягко подошёл сзади и ободряюще положил руку на его плечо.       Мир за окнами книжного магазина начал едва заметно вибрировать, словно готовясь принять миллиарды голосов, которые вот-вот должны были зазвучать снова.       — Итак, я знаю, с чего должна вновь начаться человеческая история, — произнёс Кроули, занося ручку над бумагой. И, торопясь от горящего внутри воодушевления, слегка дрожащим почерком вывел:       «В начале был чудесный день…»

***

      В том самом месте, которое, имей оно табличку с указателем, несомненно, называлось бы «Вне-Всего-Остального», где-то посреди «Ничто» и «Всё», к северо-западу от «Где-то», далеко за пределами «здесь» и «сейчас», где время чувствовало себя крайне неловко и старалось не попадаться на глаза, сидели двое.       Одна из личностей, одетая в белые одежды и удобные, совершенно человеческие кроссовки, с царственным обликом, который она принимала только по особым случаям (вроде гибели старой Вселенной и медленного прорастания новой), сидела в удобном кресле и с задумчивым интересом вглядывалась куда-то вдаль. Вторая личность, принявшая облик приземистого мужчины с круглым лицом, в чёрных одеждах, деловито разливала чай по чашкам на маленьком столике с витыми ножками, две из которых напоминали лапы льва, а две другие – изящные демонические копытца. Также на столе находилась шахматная доска с фигурами, но двух личностей, временно заключивших перемирие, больше интересовали игры в карты.       — Что они там делают, эти идиоты? — ворчливо спросил мужчина в чёрных одеждах, поставив чайник на стол.       — Они? Занимаются любовью, — загадочно усмехнулась Богиня: её глубокий голос, казалось, охватывал всё. — Но не в низменном человеческом смысле, а в глобальном. Это процесс, в ходе которого они через силу своей Любви познают счастье Рождения. Как два влюблённых человека создают новую жизнь, так Азирафаэль и Кроули заново создают Вселенную.       — Ты позволила им поиграть с Книгой Жизни? И в этом был твой Непостижимый план, так?       — Нет, — засмеялась Она. — Я задумывала всё иначе. Я действительно должна была перевернуть доску, чтобы эта история закончилась, потому что некоторые истории не обязаны выходить за пределы своей книги. Хотя, возможно, если бы они меня попросили, я бы дала им шанс. Я бы позволила миру начаться заново, с Большого взрыва. Это был бы мир, где у людей есть настоящая свобода воли и где нет никакого Великого плана. Там не было бы ни ангелов, ни демонов, ни Рая, ни Ада, ни меня, ни тебя, ни этих двоих. Но я поняла, что даже такую Вселенную создам я – она возникнет по щелчку моих пальцев и по моему желанию, именно я позволю появиться Земле, а значит, у человечества всё равно не будет свободы воли и моё влияние на этот мир, пусть и самое незначительное, будет очень значимым, даже если я сама не буду непосредственно вмешиваться в дела людей.       — Действительно, это всё не будет иметь совершенно никакого смысла, — усмехнувшись, согласился её собеседник. — Как говорится, те же яйца…       — Но эти двое и их Любовь… — мечтательным, неожиданно добрым и милосердным голосом заговорила Богиня, как мать говорит о своих любимых, хоть иногда и непослушных детях. — Любовь этого ангела к этому демону была самой беспорядочной, самой глупой и самой предсказуемой вещью во Вселенной. И она вызывала у меня улыбку. А любовь этого демона к этому ангелу была самой жертвенной, самой болезненной и самой отчаянной вещью во Вселенной. И она вызывала у меня слёзы. А Любовь – это единственная созидательная сила во Вселенной. И я отошла в сторону, позволив им действовать самостоятельно. Это больше не моя игра и не мой Непостижимый план, я лишь сторонний наблюдатель, который просто присматривает за всем, но не вмешивается в ход событий. Хотя, признаться, я немного смухлевала, когда спрятала карту в рукаве. Точнее, две карты.       Сатана не понял последнюю произнесённую ею фразу насчёт карт, но решил не заострять на этом внимание: пути Господни, как известно, неисповедимы. Вместо этого он слегка нахмурился:       — Но не боишься ли ты, что эти двое создадут мир, который выйдет из-под контроля? Ты уверена, что им вообще можно доверять это дело, зная, какие они раздолбаи?       — Они первый и второй мои лучшие ангелы, — слегка оскорблённо, но с всепрощающей улыбкой ответила Богиня. — Азирафаэль был первым ангелом, который солгал мне. Он был ленивым, чревоугодливым, горделивым, но именно он лучше всех понимал людей. Он жалел их, он отдал им свой Огненный меч просто потому, что они замерзали, и я тогда закрыла глаза на его обман. А Кохавиэль, мой лучший ангел, был художником, такой чувствительный и небезразличный ко всему, его так всё волновало, он так хотел понимать и творить искусство, так пытался найти ответы на свои вопросы и высший смысл. За эти тысячелетия они сами в себе взрастили свободу воли. Все остальные были лишь персонажами в моей книге, и даже ты, но эти двое способны написать свою. И она будет лучше моей.

***

      Уикбер-стрит шумела гудками автомобилей и голосами людей. Причудливо выглядящий молодой человек покупал на углу свои любимые сырные сэндвичи, впервые после смерти своего супруга Мэтта чувствуя некоторое облегчение в душе. Миссис Сэндвич, в леопардовой шубе, шла по улице, волоча за собой большой розовый чемодан, попутно прощаясь со своими знакомыми – она уезжала в Бридлингтон к сестре, с которой они наконец нашли общий язык из-за болезни матери. Она даже заглянула в этот дурацкий книжный магазин к этому напыщенному гею – и, кажется, оторвала его от поцелуев с тем рыжеволосым парнем в чёрном, которого она всегда жалела и присматривала за его засохшим растением. В любом случае, она была рада, что они помирились. Строители посреди улицы продолжали о чём-то напряжённо спорить и создавать привычный грохот, таская тяжёлые балки и что-то сверля. Нина и Мэгги, которые некоторое время назад решили всё же попробовать сойтись, этим утром вернулись из небольшого совместного путешествия, очень похожего на долгий медовый месяц, и теперь Мэгги была готова вновь открыть свой запылённый магазин пластинок, а Нина – проверить, как идут дела в кофейне, управление которой она временно поручила своей помощнице.       Разве что пожилой одинокий Гарри Рыба грустил, сидя за столиком в кафе. Он, кажется, совсем недавно обрёл сына – хоть и неродного, но такого доброго и открытого, что к нему у него тянулась душа. Он хотел бы продолжать учить его карточным премудростям и просто разговаривать с ним, но в тот странный день, когда началась буря, ни у кого не работали мобильные телефоны и все попрятались по углам, этот парень просто исчез. Может быть, с ним что-то случилось? Может, он, со своим бесконечно добрым сердцем, бросился выручать кого-то, а сам попал в беду? Гарри обошёл всю улицу, но так и не нашёл его. Кроме того, он вообще смутно помнил тот странный вечер после бури. Да уж, найти даму в карточном фокусе явно было проще, чем этого мальчишку.       Гарри вздохнул, продолжая печально есть жареную картошку.       А в это время в уютном книжном магазинчике с вывеской «A.Z. FELL & Co.» и табличкой «Открыто» хлопнула входная дверь.       Азирафаэль и Кроули поспешно оторвались друг от друга. После того восхитительного единения им хотелось наверстать все те шесть тысяч лет, когда они не могли даже свободно касаться друг друга, и теперь поцелуи, объятия и прикосновения наполняли каждое мгновение в этом магазине. Услышав звук открываемой двери, Азирафаэль раздражённо закатил глаза и едва не выругался. Люди… Посетители… Снова придётся прибегать к каким-нибудь уловкам, чтобы они не пытались купить его редкие книги…       Но это был не обычный посетитель.       — Извините? Я увидел у вас табличку «Открыто», и зашёл, — перед ними стоял Иисус, светло улыбаясь. Азирафаэль и Кроули уставились на него, как… как на Второе пришествие, собственно.       — О, это ты! — радостно воскликнул Кроули, указав на него пальцем так же, как и когда-то посреди улицы. — Я почему-то думал, что ты исчезнешь… после всего этого. Ну, знаешь, не как все остальные, а… насовсем. Ты ведь часть Триединого божества, и должен был явиться перед Армагеддоном только затем, чтобы толкнуть какую-то там речь, бла-бла-бла…       — Это была не «какая-то там речь», — обиделся Азирафаэль. — Она была очень продуманная, тщательно выверенная, духоподъёмная и жизнеутверждающая!       — Это ты её написал, да? — едко усмехнулся Кроули.       — Да, и я горжусь этим фактом. Я очень постарался над ней, знаешь ли.       — Значит, вот чем ты там занимался, на Небесах, пока я гнил внизу? Писал вдохновляющие речи для Конца Света?       — Как я уже говорил, согласно моему плану, после Второго пришествия всех ждало бы всеобщее счастье!       — Ага, конечно, и что потом случилось с твоим планом?       Они ссорились, как старые супруги. Иешуа с любовью в сердце смотрел на них, улыбаясь. А потом заговорил – у него был настоящий дар говорить так, чтобы ему внимали – и они оба синхронно повернулись на его голос:       — Я действительно исчез. Точнее, исчезло моё плотское тело, а дух свой я предал в руки Господа… снова. И после этого я оказался в очень странном месте… где встретил Её. И мне всё-таки удалось себя проявить, когда я сыграл в карточную игру с самой Богиней и выиграл. Кроули, я смог! Я сумел найти даму!       — И что же ты выиграл?       — Всего лишь возможность продолжить жизнь на Земле как обычный человек. И хоть все люди, которых я знал и любил, уже мертвы… все мои друзья… и мама… — он погрустнел, но, кажется, тут же воспрял духом, — я всё же хочу узнать новых людей. Найти любовь. Узнать новое и увидеть все эти города, вроде тех, которые ты показывал мне, Кроули, но они ведь, кажется, очень изменились с тех пор?       Азирафаэль с сияющей улыбкой подошёл к Иисусу и приобнял его за плечи:       — Это так чудесно, мой друг. Мы с Кроули очень счастливы, что с тобой всё в порядке.       — А главное, ещё за победу в игре Она дала мне это, — юноша торопливо сунул руку за пазуху и достал оттуда два листка бумаги, испещрённых символами по кругу и с портретом в центре.       Азирафаэль и Кроули замерли, глядя на листы. Это их страницы из Книги Жизни…       — Она сказала, что теперь наступит Царство людей, и не будет больше ни Рая, ни Ада, — продолжал Иисус мягким голосом, словно транслируя чужие слова, которые он услышал от кого-то ранее. — Все ангелы и демоны, чьи имена вписаны в новую Книгу Жизни, сохранили свои воспоминания, но стали обычными людьми, такими же, как, впрочем, и я… И теперь проживут свой век, познавая тот мир, на который они так долго влияли. Только не знаю, проклятие это для них или благословение… А ваша судьба больше не в руках Бога, а в ваших собственных. Поэтому… это вам, — и юноша передал страницы ангелу и демону.       Кроули вцепился в протянутый ему листок с изображением Азирафаэля. А после этого молча обнял Иисуса – крепко и с искренней благодарностью.       — Спасибо. Я в тебе не сомневался.       Азирафаэль же прижимал к сердцу страницу с портретом Кроули, растроганно наблюдая за ними.       — Она больше не будет вмешиваться в дела земные, — оповестил Иешуа, открыто улыбаясь. — Хотя не то чтобы Она и раньше вмешивалась, верно? Потому что, если бы ей действительно было дело до её творений, Она бы не допустила то ужасное… прибивание к кресту, да и все другие жестокости, смерти и войны этого мира… Впрочем, это уже неважно, — он торжественно и тепло воззрился на них обоих. — Что ж, я рад был узнать вас, друзья. И верю, что отныне у вас всё будет хорошо. Надеюсь, когда-нибудь мы с вами ещё увидимся! Ну а теперь мне пора, я ещё должен навестить моего друга Гарри, — сказал он, уже отступая к двери.       Этот добрый малый, подкупающий каждого своей чистой добротой и непосредственностью, заслуживал всего самого лучшего. Хотелось верить, что его собственная судьба, выигранная у Богини, не посмеётся над ним.       — Удачи тебе, парень. О, и ещё: если решишь отправиться в путешествие, обязательно загляни в Тадфилд, что в графстве Оксфордшир, и найди там кое-кого по имени Адам Янг, — загадочно подмигнул ему Кроули. — Мне почему-то кажется, что вы поладите.       — Однажды ты уже посоветовал мне найти даму и это очень мне помогло, — кивнул Иисус, — поэтому и сейчас я с радостью воспользуюсь твоим советом и найду этого человека, кто бы он ни был. Спасибо! — ещё раз ярко улыбнувшись и помахав им рукой на прощание, он скрылся за дверями книжного магазина.       Кроули и Азирафаэль, держа в руках свои страницы из Книги Жизни, медленно повернулись друг к другу.       — Итак… — тихо произнёс Кроули, опустив голову. — Я очень хочу, чтобы моя страница осталась у тебя, ангел. Я люблю тебя, доверяю тебе и вверяю в твои руки свою судьбу.       — А я хочу, чтобы моя страница осталась у тебя, мой дорогой, — с нежностью глядя на него, ответил Азирафаэль, накрывая своей ладонью его руку, держащую бумажный листок. — Потому что только ты имеешь на это право. Мой возлюбленный, — нежный поцелуй в лоб, — мой смысл, — ещё один поцелуй в скулу, — и Хранитель моей судьбы, — короткий, но такой чувственный поцелуй в губы. Поцелуи, под которыми Кроули таял, ощущая дрожь в коленях и трепет сердца.       Ему вдруг стало легко-легко, хорошо и весело. Словно с плеч свалился давно тяготивший его груз, и внутри всё заискрилось от щекочущей, неудержимой, солнечной радости. Он порывисто обхватил ладонями щёки Азирафаэля и принялся покрывать его родное круглое лицо быстрыми невесомыми поцелуями, восторженно шепча сквозь них:       — Мы не исчезнем, ангел. И не станем смертными. Никогда. Нас ждёт целая вечность. С хорошими книгами, лучшим вином, вкуснейшей едой и прекрасной музыкой. Только ты и я.       — И больше никто не посмеет помешать нам – ни наши бывшие Стороны, ни сама Богиня. Отныне только абсолютная свобода и наша любовь. Только ты и я, — эхом вторил ему Азирафаэль, держа его в объятиях.       — В таком случае, ангел, может быть, в «Ритц»?       — Ты приглашаешь меня на свидание, мой дорогой? — изогнул губы в кокетливой флиртующей улыбке Азирафаэль. — Знаешь, по правде говоря, в этот раз мне хотелось бы чего-нибудь новенького. В двух кварталах отсюда я видел недавно открывшийся прелюбопытнейший маленький ресторанчик «У Терри» – ну, я видел его до этого неслучившегося Армагеддона, но, учитывая, что всё вернулось на свои места, думаю, он всё ещё там – и мы могли бы поужинать там этим вечером и отведать блюда, которые предлагает его меню.       — С удовольствием. С тобой – куда угодно, ангел.       Ресторанчик «У Терри» оказался именно таким, каким они его и представляли: довольно скромным (в особенности по сравнению с «Ритцем»), но чрезвычайно гостеприимным, солнечным и уютным. Внутри пахло печёными яблоками, старой кожей, хорошим табаком и чем-то неуловимо магическим. Зал был заставлен круглыми столиками, накрытыми белыми скатертями, с обычными резными дубовыми стульями, а кое-где у стен, отделанных под тёмное дерево, стояли диваны, обитые благородной тёмно-зелёной кожей. Официантки за стойкой, разливающие алкоголь, показались смутно знакомыми (кажется, они были чем-то похожи на Михаил и Дагон?), и при виде вошедших в зал ангела и демона в их глазах, кажется, мелькнуло узнавание, но они по крайней мере ничего не сказали, сосредоточившись на своей работе. А может быть, это только показалось: сложно было разглядеть в этих ухоженных, красивых, миловидных женщинах черты их бывших жестоких и деспотичных знакомых.       Азирафаэль и Кроули заняли столик у окна, и демон, как всегда, устроился слева от ангела. Здесь в небольшой арке на полочке мягко горели свечи в подсвечниках, а над ними на стене в красивой и богато отделанной деревянной раме висел портрет. С него на посетителей смотрел немолодой мужчина с удивительно добрыми и проницательными глазами за стёклами круглых очков. В одной руке он держал книгу, в другой – бокал вина, словно бы готовясь выпить его за здоровье всех присутствующих. На его голове красовалась широкополая чёрная шляпа, а в уголках губ затаилась такая хитрая улыбка, будто он знал о Кроули и Азирафаэле гораздо больше, чем они сами о себе знали.       ​— У него чертовски знакомый взгляд, — пробормотал Кроули, поправляя очки и невольно выпрямляя спину под этим взором. — Такое ощущение, что он сейчас подмигнёт и скажет, что вся эта наша история с Армагеддоном была всего лишь черновиком одной из его книг.       ​— Это сэр Терри Пратчетт, в честь которого и назван этот ресторан, — благоговейно произнёс Азирафаэль, кивая портрету. — Кажется, он был тем, кто всегда верил, что у этой Вселенной есть чувство юмора. И что в конечном итоге всё обязательно должно закончиться хорошо.       Им принесли меню с затейливыми названиями, судя по всему, являющимися отсылками на произведения писателя. Они заказали превосходное вино и изысканные блюда, и в продолжение ужина болтали без умолку обо всём и ни о чём, как делали и всегда, неспешно наслаждаясь вкусной едой и с бесконечной томительной любовью глядя друг на друга, пока сэр Терри Пратчетт с лукавой улыбкой присматривал за ними со своего портрета.

***

      Коттедж Саут-Даунс, 20 лет спустя       — Доставка какао! — весело провозгласил Азирафаэль, аккуратно неся перед собой две кружки с ароматным дымящимся напитком. Путь был неблизкий – несколько метров от их уютного дома, увитого цветущими растениями и сияющими гирляндами, развешанными в форме ангельских крыльев, до двух удобных раскладных деревянных кресел, стоящих в саду.       В одном из этих кресел, привычно раскинув ноги, восседал Кроули, грызя яблоко и любуясь распростёршейся над ними картой звёздного неба. Здесь, в Саут-Даунс, ночное небо не было задушено городским смогом и представало во всём своём великолепии – почти таким же, каким они видели его, когда наносили все эти туманности, галактики и созвездия на полотно мироздания. Кроули смотрел на них почти каждый вечер (ну, когда не был занят тем, что стонал под своим ангелом где-нибудь на кровати или кухонном острове после ужина, разумеется). И сильнее всего его забавляло то, что он, создатель всего этого безграничного и величественного небесного царства, теперь чувствует себя бесконечно счастливым в маленьком саду, с чашкой какао и одним-единственным ангелом под боком.       И больше ему ничего и не было нужно.       — Спасибо, ангел, — как раз успев дожевать яблоко, он аккуратно принял кружку из рук Азирафаэля. Их пальцы соприкоснулись, и это короткое прикосновение отозвалось привычным уютным светом где-то в районе солнечного сплетения.       ​— Сегодня звёзды особенно яркие, не находишь? — Азирафаэль устроился в соседнем кресле, блаженно вдыхая запах какао и свежесть ночного воздуха.       Кроули кивнул, отпивая напиток и глядя на мерцающую бездну наверху золотыми глазами; он уже очень давно не надевал чёрные очки, только когда они выбирались в город, чтобы наведаться в рестораны или театры, – в остальное время ему не от кого было скрывать свою уязвимость.       Да, звёзды были прекрасны. Но они были лишь фоном для этой тихой, размеренной вечности, которую они наконец-то – заслужили.       Они приобрели этот пустующий коттедж двадцать лет назад, вскоре после того, как мир снова пошёл своим чередом. До этого они никогда не жили вместе, а порой не виделись целыми веками – но теперь провести хотя бы один день порознь казалось чем-то немыслимым; они нуждались друг в друге, как в воздухе. Этот дом стал для них идеальным местом, тем самым Раем, который они вместе выстраивали по кирпичикам общими усилиями.       Здесь Кроули мог по-настоящему заняться садоводством – и снаружи коттедж утопал в зелени, растущей так неистово, словно она пыталась дотянуться до самых звёзд. ​Вооружившись садовым шлангом, граблями и прочими необходимыми инструментами, Кроули совершал обходы по территории, и порой окрестности оглашались его угрожающим шипением: «Если этот куст не станет цветущим к утру, клянусь, ты будешь выкопан и отправлен прямиком на свалку! Посмотри на себя! Ты позор флоры!» И растения дрожали, побивая все рекорды по цветению, лишь бы не расстраивать своего хозяина. Азирафаэль только посмеивался, аккуратно подрезая розы и тихонько шепча им извинения за его грубость.       Сам же Азирафаэль перевёз из книжного магазина самые ценные экземпляры своей коллекции, которые заняли ни много ни мало несколько комнат второго этажа. Там книги были везде: перешёптывались на полках, гордо выстраивались ровными рядами вдоль стен и, казалось, наблюдали за происходящим, как старые мудрые свидетели чужого счастья.       Книжный магазин Азирафаэля на Уикбер-стрит, не особо изменившейся за двадцать лет, всё ещё работал, правда теперь в дверное окно всё чаще глазела табличка «Очень закрыто». Но иногда они с Кроули проводили время и там – слишком уж они оба любили этот магазин, слишком уж много судьбоносных событий произошло в его стенах и слишком уж особенным местом он оставался для всего мира – даже если сам мир об этом не знал. Чего стоило одно только то, что где-то в его недрах всё ещё хранилась новая Книга Жизни – затерявшаяся на бесконечных полках среди бесконечного количества других книг, невидимая для любого посетителя, но готовая сразу оказаться под рукой, если бы она вдруг понадобилась Азирафаэлю или Кроули. Впрочем, им теперь было не до этого.       Весь первый этаж коттеджа насквозь пропитался ароматом свежей выпечки, корицы и ванили. Азирафаэль продолжал практиковаться в кулинарном искусстве, которым он когда-то увлёкся во время локдауна, выпекая всевозможные пироги и торты – он часами колдовал на кухне, облачившись в подаренный Кроули клетчатый фартук с рюшами и напевая себе под нос. Кроули же обычно устраивался на кухонном столе и думал о том, как сильно хочет поцеловать ангела в его вздёрнутый испачканный мукой нос, пока в духовке румянился очередной шедевр.       Кроули не сразу привык к тому, что им теперь позволительно такое простое счастье. Наблюдать, как ангел готовит, и есть его восхитительную выпечку. Целоваться когда вздумается и обнимать его всеми конечностями, пока тот несёт его в спальню. Наконец, засыпать с ним на одной кровати, прижимаясь друг к другу, без страха и тяжких тревог, и видеть светлые золотые сны. Тишина спальни охраняла их покой, и первые солнечные лучи, по утрам робко заглядывающие через занавеску, видели, как два крыла – белое и чёрное – переплетаются поверх одеяла в подобии сердца.       Это был их личный Рай, и они прожили здесь уже двадцать лет, пролетевших как один миг. Двадцать лет вместе, не расставаясь ни на день. Непостижимо.       — Вчера я навещал Мюриэль и Эрика после того, как вечером закрыл магазин, — неспешно поделился новостями Азирафаэль, попивая своё какао. — Представляешь, они уже ждут третьего! Я первый, кому они это сообщили, и велели передать тебе, это так мило! Знаешь, Мюриэль говорит, что счастлива быть человеком. Так она может быть с тем, с кем никогда не смогла бы быть раньше, и даже родить таких чудесных детей, которые станут их продолжением.       Они с Кроули периодически заглядывали в гости к этой парочке. Бывшие ангел и демон, между которыми пробежала искра там, в той забегаловке с димсамами, в хаосе разборок между дочерью гангстера, Адом и Раем, отныне ставшие смертными. Теперь Мюриэль или, как её называли в мире людей, Миранда, работала самым обычным человеческим патрульным полицейским в Лондоне, с почти детским интересом постигала мир вокруг и даже спустя годы оставалась всё такой же ангельски-милой, немного наивной и непосредственной. А Эрик обожал её, их детей и факт того, что больше никому не под силу просто так его уничтожить.       — Ангел, а ты никогда не задумывался о том, что было бы, если бы мы тоже стали всего лишь людьми? — задумчиво проговорил Кроули.       — О, мой дорогой, — Азирафаэль посмотрел на него с привычной обезоруживающей нежностью. — Честно говоря, мне совершенно неважно, кем бы мы были. Людьми, садовыми улитками или рыбами в океане… В любой из возможных Вселенных, в любом обличии, которое только можно вообразить, мы всё равно нашли бы друг друга. Неважно кем быть, главное – вместе с тобой.       Кроули на мгновение замолк, обдумывая эту мысль. Идея о том, что их связь была чем-то фундаментальным, неизменным, не зависящим от формы их тел или Вселенной, в которой они находились, согревающим теплом разлилась внутри.       ​— Рыбами?.. Тогда я определённо был бы какой-нибудь чертовски быстрой рыбой. Что-то хищное, но изящное.       — Слишком быстрой, учитывая твою манеру водить машину, дорогой.       ​— И у меня точно был бы красный гребешок, — уверенно добавил он, безумно красивым жестом пригладив свои огненно-рыжие волосы. — Такой высокий, яркий спинной плавник. Чтобы все остальные рыбы сразу понимали: плывёт кто-то крайне опасный и невероятно стильный.       ​— Звучит очень… эффектно, — Азирафаэль не сдержал улыбки, представляя эту картину и мысленно погружаясь в подводные пейзажи.       ​— Ещё бы! А ты – ну, я сказал бы, что ты был бы рыбой-ангелом, но они совершенно не похожи на тебя и, честно говоря, непонятно, почему они так называются. Так что ты просто был бы большой белой рыбой с пушистыми плавниками, похожими на твои крылья. И я бы кружил вокруг тебя, отгоняя всяких там акул своим потрясающим гребнем.       ​Азирафаэль тихо рассмеялся, притягивая руку «хищника с потрясающим красным гребнем» к своим губам.       ​— В таком случае я был бы самой счастливой рыбой во всём океане. Но знаешь, если серьёзно… — ангел задумался. — Земной жизни было бы явно недостаточно, чтобы наверстать те шесть тысяч лет, которые мы с тобой упустили, пока не могли быть вместе. Я согласен только на вечность с тобой.       — Что ж… За вечность, — Кроули поднял свою кружку с какао и легонько стукнул ею о край кружки Азирафаэля.       — За вечность.       Над ними сверкали и падали звёзды, где-то в ночной тишине пел соловей, а на подлокотнике кресла навечно переплелись две руки, и обручальные кольца на безымянных пальцах этих рук сияли ярче любых звёзд. Человеческая традиция, которая не чужда даже бессмертным существам, наблюдающим за вечным течением мира.       — На что ты смотришь, ангел? — спросил Кроули, заметив, что тот больше не смотрит на звёзды.       — На всё.       — На всё, что мы в этом мире создали заново?       «На тебя. Потому что ты – моё всё».       — Да. Я смотрю на всё.