Clematis

***

Свет прожекторов был похож на лезвие гильотины. Он падал сверху, белый и безжалостный, выжигая всё, к чему прикасался. Шанс стоял в центре гигантской сцены, тревожный, предчувствуя беду. В ушах гудел мерный, механический голос системы, отсчитывающей секунды до начала. Сердце Шанса колотилось где-то у горла, мешая дышать. Он сжимал микрофон так сильно, что побелели костяшки пальцев. На грифельной доске его памяти ещё не стерлись лица тех, кто вышел на эту сцену раньше. Он видел их по голографическим трансляциям — искажённые ужасом лица, слёзы, которые никто не вытирал, и финальную вспышку, после которой оставалась только пустота. Он усмехнулся своим мыслям « а Эллиот раз за разом смотрел на это» Человечество проиграло войну. Теперь люди развлекали своих победителей. Правила были жестоко просты: дуэль. Двое поют одну песню. Зрители — пришельцы с непроницаемыми шлемами вместо лиц — голосуют. Тот, кто набирает меньше баллов, умирает на глазах у трибун. Мгновенно. Без права на аплодисменты. Шанс думал, что будет бояться сильнее. Но когда он увидел своего соперника, сердце пропустило удар, а затем забилось с новой, болезненной силой, разрывая грудную клетку изнутри. Эллиот. Он вышел с противоположной стороны сцены, и свет впервые за вечер показался Шансу не смертоносным, а невыносимо красивым. Эллиот был одет в длинный белый костюм с серебряной вышивкой, напоминающей прожилки ломбардских листьев. Его светлые, почти золотые волосы были аккуратно уложены, но одна непослушная прядь падала на лоб, придавая ему уязвимый, мальчишеский вид. Он не смотрел на трибуны. Он смотрел только на Шанса. «Ты действительно собираешься жертвовать? Я так не могу. Мы наберем одинаковые баллы и точка!» Они не были друзьями. Это слово было слишком простым для того, что связывало их. Они были... друг другом. В интернате, где пришельцы растили «человеческий скот» для шоу, Шанс и Эллиот делили одну камеру, одну кружку воды, один страх. Блондин всегда был тихим. Он не жаловался, не кричал. Он просто брал руку Шанса в свою, когда ночью снаружи раздавались шаги охранников-инопланетян, и сжимал её. Крепко. До хруста в костях. — Прости, — одними губами прошептал Эллиот, когда их разделяло не больше пяти метров. Шанс не понял, зачем он извиняется. Или понял, но отказывался верить. Где-то над их головами зажглась голограмма. Две цифры — 0:0. Система объявила песню. Голос был синтезированным, слащавым и мерзко-доброжелательным: — Первый раунд. Участники: Шанс и Эллиот. Исполняемая композиция: «My Clematis». Удачи, люди. Мы верим в вашу искренность. Это была старая, забытая на Земле мелодия о цветке, который вьётся вверх, цепляясь за опору. О любви, которая не требует взаимности, а просто существует — тихо, самоотверженно, обречённо. Эллиот поднял микрофон. Его пальцы дрожали. И началось. Первые ноты поплыли над залом — тягучие, минорные, похожие на капли дождя, стекающие по оконному стеклу. Это должен был начать Шанс. Но Эллиот опередил его, открыв рот, и его голос прозвучал так чисто и больно, что у Шанса перехватило дыхание. «In my little garden...» Шанс никогда не слышал, чтобы Эллиот пел. В интернате пение было запрещено — за него били током. Но сейчас, стоя в центре этой огромной, враждебной сцены, Эллиот пел так, словно прощался с жизнью. С каждой нотой он вкладывал в голос всю свою короткую, украденную войной судьбу. «...the season has come again.» Свет изменился. Он стал мягче, фиолетово-сиреневым — как сумерки, как оттенок клематиса. Шанс понял, что должен вступать. Он поднёс микрофон к губам, и его собственный голос сорвался с выдоха — хриплый, надломленный, но живой. «My clematis...» Он смотрел на Эллиота, когда пел эти слова. И вдруг осознал, о чём на самом деле эта песня. Она была не про цветок. Она была про того, кто смотрит на цветок и понимает, что никогда не сможет его сорвать. Потому что сорвать — значит убить. Эллиот сделал шаг вперёд. Его глаза, красные, как закатное небо над интернатом, наполнились слезами. Но он улыбался. Шанс видел эту улыбку тысячу раз — по ночам, когда Эллиот думал, что Шанс спит. Это была улыбка человека, который уже всё решил. «You bloom quietly, without a sound.» Они пели вместе. Их голоса сплетались, как те самые стебли, поддерживающие друг друга в темноте. Шанс чувствовал вибрацию голоса Эллиота не только ушами — он чувствовал её кожей, костями, душой. В этот момент на сцене не было соперников. Было двое, которые держались друг за друга посреди апокалипсиса. Но где-то на трибунах молчаливые пришельцы голосовали. Голограммы над их головами загорались красным и синим. Шанс старался не смотреть на счёт. Он не хотел знать. Ему было достаточно того, что он слышит дыхание Эллиота в паузах между фразами. «You ask for nothing. Not even the sun.» Эллиот перешёл на фальцет, и это было настолько прекрасно, что Шанс едва не уронил микрофон. Вокал ломался, но именно в этой ломке была правда. Эллиот не пытался быть идеальным для пришельцев. Он пел для Шанса. Только для него. Шанс почувствовал, как по его собственной щеке скатилась слеза. Он не вытирал её. Пусть видят. Пусть все эти чудовища будут себя и дальше убеждать что это — счастье. Припев накрыл их обоих, как волна. «My clematis, my silent love. I will stay here, watching over you. Even if my hands are tied, Even if my voice gives out — You bloom, and that’s enough.»

***

— Азур, я... Должен кое в чем признаться... Он... Тайно репетировал свою смерть каждую ночь. — Шанс устало смотрел на собеседника в сумраке комнаты. Названный одарил парня сочувствующим взглядом и сел рядом. — И я знал, но делал вид что нет — грустно ухмыльнулся Шанс закрыв лицо руками. Его плечи затряслись. Азур тяжело вздохнул. Кажется, он слишком давно не слушал чужие проблемы, аж отвык. — Возможно моя любовь сильно отличалась от его... Слова признания продолжали литься в мокрых глазах, раз за разом прокручивая кроваво красные, как его глаза, воспоминания. Шанс схватил Азура и резким движением повернул к себе, почти выплюнув в лицо: — Но это тоже была любовь... КТО МОЖЕТ ВИНИТЬ МЕНЯ!!?

***

Шанс внезапно понял, что никогда не говорил Эллиоту главного. Восемнадцать лет интерната, общей камеры, общих снов и страхов — и он так и не нашёл слов. Он боялся. Боялся, что если произнесёт это вслух, то пришельцы используют его чувства как оружие. Или хуже — что Эллиот не ответит. Но сейчас, глядя в его влажные алые глаза, Шанс понял, что ответ всегда был у него перед носом. Эллиот отвечал каждым взглядом, каждым прикосновением холодных пальцев по ночам, каждой тихой молитвой, которую он шептал, когда за Шансом приходили на допросы. Песня шла к кульминации. Инструментал стал плотнее, голоса — громче. Шанс взял самую высокую ноту в своей партии, и она прозвучала так отчаянно, что несколько пришельцев в первом ряду зашевелились — для них это было проявлением сильных эмоций.

***

Закат в Анакте был удивительно красив для такого грязно-кровавого места. Шанс лежал под деревом, сжимая в руках игрушку акулы. Рядом сидел Эллиот, смотря в закат. Им шел семнадцатый год. Уже взрослые, но добровольно идущие на эшафот через несколько лет. Блондин подал голос первым: — Знаешь, недавно одна девочка бегала за мной по пятам, всё игнорируя мои просьбы. И когда мы остались одни, то предложила мне... Жениться представляешь? — он повернул голову к собеседнику с кривой полуулыбкой — Глупость же, да? Шанс приулыбнулся : — Конечно, бред полный. И он не признаётся что подобная дама одарила его пощечиной когда Шанс отказался от предложения, назвав это отвратительным.

***

Эллиот сделал ещё шаг. Теперь их разделял всего метр. Шанс видел, как бьётся жилка на его виске, как дрожат ресницы. Эллиот протянул свободную руку — не прося, а предлагая. Шанс не раздумывая взял его за руку. Ладонь была ледяной, но Шанс сжал её, пытаясь передать своё тепло. «Let me be the rain that never hurts you. Let me be the ground you trust.» Они закончили одновременно. Последняя нота растворилась в тишине, такой глубокой, что стало слышно, как где-то в механизмах сцены щёлкает реле. Шанс всё ещё держал Эллиота за руку. Эллиот смотрел на него с выражением, которое Шанс не мог расшифровать — смесь любви, вины и какого-то странного, пугающего спокойствия. Над сценой вспыхнули итоговые цифры. Шанс поднял голову и прочитал их. Внутри у него всё оборвалось, упало куда-то в ледяную пустоту. Шанс: 87 баллов. Эллиот: 86 баллов. Один. Один чёртов балл. — Нет, — выдохнул Шанс. «Это ошибка. Пересчитайте! Система, пересчитайте!» Но пришельцы не ошибались. Или ошибались, но никогда не признавали своих ошибок. Правила есть правила. Тот, кто набрал меньше, умирает. Эллиот выпустил руку Шанса. И улыбнулся. Эту улыбку Шанс запомнит на всю оставшуюся жизнь, как бы коротка или длинна она ни была. Это была улыбка не жертвы, а победителя. Эллиот смотрел на Шанса так, словно это он выиграл, а не проиграл. — Эллиот, нет, — голос Шанса сорвался на крик. Он рванулся вперёд, к нему, но было поздно. Удар пришёлся в грудь, Эллиот осел на гладкий пол. — Не подходи, — тихо просипел Эллиот, увидев как Шанс бежит. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты... не хочу, чтобы ты видел это вблизи. — Шанс. Послушай меня. Там, в интернате... когда нас забирали на операции... ты всегда закрывал меня собой. Помнишь? Шанс замер, опустившись на колени перед возлюбленным. Фоном гремели сапоги инопланетян, бегущих к сцене. — Пожалуйста, — прошептал он, размазывая слёзы и кровь по лицу. — Пожалуйста, не оставляй меня. Ты единственное, что у меня есть. Единственное, ради чего... — Посмотри на меня, — сказал Эллиот. Шанс поднял глаза. Эллиот улыбнулся той самой тихой, светлой улыбкой, которую Шанс так любил и так боялся потерять. Кровь стекла по его подбородку. — Ты споёшь эту песню снова. Для себя. Найди тех, ради кого жить дальше, прошу тебя... — Я люблю тебя, — выдохнул Шанс. Это были первые слова, которые он наконец произнёс вслух. Он ждал восемнадцать лет, чтобы сказать их. И сказал их за пять секунд до того, как Эллиота не станет. Эллиот моргнул. Слеза скатилась по его щеке и упала на пол сцены. — Я знаю, — ответил он. — Я всегда знал. И я тоже. Прости, что не сказал раньше. Одна секунда — и Эллиота больше не было. Тело медленно начало остывать. Грудь не вздымалась, даже рваными, предсмертными вдохами. Блеск в алый глазах исчез, те стали темными, почти черными. Шанс не закричал. Он не вскочил на ноги. Он остался на коленях, глядя в пустоту перед собой, и только его губы беззвучно шевелились, повторяя имя снова и снова. Эллиот. Эллиот. Эллиот. Система объявила его победителем. Трибуны взорвались аплодисментами — механическими, ритмичными, бездушными. Пришельцы были довольны шоу. Они получили свою порцию эмоций. Кто-то даже встал, выражая одобрение. Шанс ничего этого не слышал. Мир перестал существовать для него. И только тогда до него дошло. Полностью, безжалостно. Эллиот не боролся. Он мог бы взять на полтона выше, мог бы добавить больше драматизма, чтобы перетянуть голоса. Но он не стал. Эллиот пел ровно настолько хорошо, чтобы подвести их к этому разрыву в один балл. Он не проиграл. Он выбрал проиграть. Он действительно пожертвовал собой, чтобы Шанс жил. — Почему... — голос Шанса был хриплым, сломленным. Платформа опустилась. Двое охранников-инопланетян подхватили Шанса под руки. Он не сопротивлялся. Он даже не поднял головы. Он просто смотрел на белый пол, на котором уже не было даже пепла, и невыносимо, мучительно, безнадёжно улыбался. Потому что понял одну вещь. Эллиот выиграл. Не по баллам, не по правилам пришельцев. Эллиот выиграл, потому что он умер, зная, что его любовь спасла того, кого он любил. А Шанс остался жить с этой любовью, с этим знанием, с этой болью — навсегда.

***

— Шанс! Ты идешь? Ебаные инопланетяне снова заперли детей, пора бежать! — прикрикнула юная девушка по имени Вироника. Рядом стояли, как всегда отрешенные Ту Тайм и Севен. Шанс очнулся. Воспоминания не проходят, но могут перестать болеть. Эллиот. Он улыбнулся сквозь слёзы — той самой улыбкой, которой когда-то улыбался ему Эллиот. Улыбкой обречённой благодарности. Мелодия, которую отныне он будет петь один. — Иду! — он вытер лицо рукавом перчатки, несясь к мотоциклу. Шанс пересекся взглядом с Ту Тайм. Тот вечер семь лет назад сказался на них обоих, однако смотря на весёлую Виронику, спокойного Севена, с большим шрамом на открытой руке и Ту Тайм с обгоревшим, но удовлетворенным лицом, ему не страшно. Шансу есть ради кого стоить жить.