Alle sind tot

Меня зовут Мелани. Мне шестнадцать. Я живу одна в маленьком городе, где связь ловит только с перебоями если встать на цыпочки и поднять руку с телефоном к небу.

Лина и Эстер — двойняшки. Им по двенадцать. Они сироты, живут с глухими бабушкой и дедушкой. Лина выучила язык жестов и переводит для сестры. Эстер никогда не переводила. Эстер вообще мало говорила. ей всегда было не до этого

Они говорили с лёгким акцентом, который я сначала не могла определить. «Наши родители были из Германии, — пояснила Лина как-то. — Мы выучили русский уже здесь, но дома иногда говорим по-старому». Я спросила у Эстер, помнит ли она немецкий. Эстер посмотрела на меня пустыми глазами, улыбнулась уголками губ и ответила: «Ich erinnere mich an alles». Позже я перевела: «Я помню всё».

Я познакомилась с ними случайно, прошлой осенью. Лина нашла моего кота — он забрался на дерево и боялся слезть. Она позвала меня, мы сняли его вместе. Она была тихая, добрая, всё время извинялась за беспокойство. Эстер же стояла в стороне, под деревом, и просто смотрела на меня. Не помогала. Не мешала. Смотрела.

Потом мы стали видеться чаще, чем раньше. Я заходила к ним чай попить. Лина рассказывала истории про школу, про жесты, показывала, как переводить «спасибо» и «пожалуйста». Эстер сидела в углу или уходила в свою комнату. Она всегда была тихой. Слишком тихой.

А потом что-то случилось. Я не знаю, когда именно. Я просто заметила однажды, что Эстер стала странной. Не «тихой» — а какой-то напряжённой. Как будто внутри неё поселилось что-то чужое и она пыталась с этим ужиться.

Однажды я зашла к ним в гости, якобы по дружбе, а на самом деле — проверить их. С того момента как я заметила необычное поведение Эстер, я стала пристальней наблюдать за ними. В этот день Эстер оказалась дома. Лина была где-то на кухне с бабушкой. И я решила всё обсудить с Эстер.

Я видела, как Эстер за все время разговора вечно улыбалась. Она сидела напротив меня, в своём тёмном платье, и не отрывала от меня взгляда. Пальцы её левой руки гладили край подола — вверх-вниз, вверх-вниз. а сама она пристально наблюдала за мной.

Я смотрела на её лицо — гладкое, детское, с ямочками на щеках. Но глаза… глаза были не детскими. В них была какая-то старая, выцветшая пустота, которую я иногда видела у стариков в доме престарелых, где работала мама. Такие глаза бывают у тех, кто давно перестал удивляться жестокости. Или у тех, кто к ней привык. Или у тех, кто её создаёт. Я подумала про себя: «Сколько ж тебе на самом деле?» — но не спросила. Потому что не знала, чего от неё ожидать и чем она опасна

На днях произошёл один инцидент, мне его рассказала Лина. На очередном ужине, Эстер ни с того ни с сего начала оскорблять дедушку, назвав его «бессмысленным отродьем»

И во время разговора с Эстер я решила спросить об этом случае: зачем она начала его оскорблять?

(Эстер)— Он старый и глухой, — сказала Эстер, усмехаясь. Продолжая улыбаться — Он ничего не слышит. Ни криков, ни шагов, ни того, как хрустят кости. Выродку всё равно. А вот ему…

Она наклонила голову к плечу, как птица.

(Эстер)— Ему недолго осталось.

(Мелани)— Эстер, прекрати.

(Эстер)— По моим расчётам, он умрёт от старости совсем скоро.

Улыбка не слезала с её лица. Я смотрела на эту улыбку, и мне хотелось уйти отсюда как можно скорее, но ноги не слушались. Странно, как улыбка двенадцатилетней девочки может быть такой пустой и такой страшной одновременно.

(Мелани)— Зачем ты ломаешь пальцы сверсникам? — спросила я.

Она перестала гладить подол и посмотрела на свои руки.

(Эстер)— Они издевались. А я смогла отомстить.

(Мелани)— Кто — они?

Она не ответила. Только улыбнулась шире.

(Мелани)— Зачем тебе всё это? — спросила я едва слышно.

(Эстер)— Власть, — ответила Эстер.

(Эстер)— Чистая, простая власть. Когда ты можешь нажать — и кто-то умрёт. Или выть от боли. Или ползать перед тобой.

Она замолчала.

(Эстер)— В школе я забитая и слабая. Меня не замечают. Мной командуют. А здесь… здесь я вождь.

Она подалась вперёд, и я почувствовала её дыхание на своём лице.

(Эстер)— Мы с Линой — немецкие правители. Наша кровь требует власти. Мы не должны подчиняться. Мы должны править. И мы будем. Сначала этим домом. Потом — всем посёлком. А потом…

Она откинулась на спинку стула и улыбнулась своей пустой улыбкой.

(Эстер)— А потом ты увидишь.

(Мелани)— А птицы? — спросила я.

(Мелани)— Зачем?

Улыбка исчезла мгновенно. Лицо стало белым, глаза расширились, и она закричала так, что я отшатнулась:

(Эстер)— ЕМУ ЭТО НАДО! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО!

Она вскочила, опрокинув стул, и побежала в спальню. Вышибла дверь плечом — с такой силой, что косяк треснул. Я слышала, как она упала на пол. А потом — всхлипы. Много всхлипов, захлёбывающихся, как будто она тонула в собственных слезах.

В дверях появилась Лина. Посмотрела на меня. Сначала с презрением — «ты всё сломала». Потом устало. Как будто она сто раз уже это видела.

(Мелани)— Я пойду… пока, — сказала я тихо.

(Мелани) — И прости.

Лина кивнула. Села на пол рядом с сестрой и начала гладить её по спине. Эстер рыдала, вжимаясь лицом в пол.

Я вышла на улицу. Домой шла быстро, почти бегом.

С того момента я не приходила к ним целый месяц.

В тот день я шла домой другой дорогой, но задумалась и свернула на старую тропинку мимо их дома. И сразу пожалела.

Запах я почувствовала за два дома до цели. Тяжёлый, сладковатый, с горькой ноткой. Пахнет так только одно — разложение. Много мертвечины. Я подошла к крыльцу. Дверь была приоткрыта. Постучала — никто не ответил. Толкнула — она отворилась со скрипом, как гроб.

В гостиной было темно. Окна заколочены досками. Сначала я подумала, что пол просто грязный — какой-то мусор, тряпки. Потом глаза привыкли к полумраку.

Это был круг.

Большой, ровный круг, выложенный из птичьих тел. Их были десятки. Чёрные вороны, серые голуби, мелкие птахи — все смешались в единое кольцо. Перья слиплись от крови и чего-то ещё, тёмного и густого. Глаза у всех были выклеваны — или вырезаны. Внутри круга лежала красная звезда — пентаграмма, нарисованная чем-то, что не было краской. Я не стала вглядываться, что это.

Диваны сдвинуты к холодильнику и подпёрты стульями — баррикада от чего-то. В центре круга — детский кухонный нож. Рядом — горсть пёстрых перьев. И свечи. Много свечей, оплывших, с чёрными коптящими фитилями. Они горели до сих пор.

Из коридора, из дальней комнаты, доносился звук. Скрежет. Как будто кто-то водил ногтем по стеклу. Или царапал дерево.

Я пошла на звук.

Комната бабушки и дедушки была занавешена чёрными мешками вместо штор. Ни щёлки света. Только свечи на тумбочках — по одной, на каждой. Воск стёк на пол белыми лужами. В углу, в кресле-качалке, сидел дедушка.

Он не двигался. На голове — мешок, затянутый верёвкой у горла. Мешок медленно втягивался и раздувался — он дышал. Живой.

(или нет?)

Я взяла трость, что стояла рядом с креслом — старую, с потёртой деревянной ручкой, которую он держал каждый день. Крючком подцепила мешок и сняла.

Того, что я увидела, я не забуду никогда.

Глаз не было. Ни левого, ни правого — только чёрные дыры, с рваными краями. Кровь давно засохла, превратилась в чёрные корки. Кожа на лице — серая, зелёная, местами треснувшая, как старая глина. Он гнил. Прошла как минимум неделя — может, больше. Рот приоткрыт, внутри темнеет что-то живое, копошащееся — я не стала вглядываться, что именно.

Он был спорот. Разрез от грудины до низа живота, грубо зашитый суровой ниткой. Кое-где нитка порвалась, и из щели торчало что-то тёмное, сморщенное, с металлическим запахом. Рядом с креслом на полу — бурая лужа, давно высохшая.

Трость выпала из моей руки. Грохот показался мне выстрелом — но никто не проснулся. Никто не мог проснуться.

Я попятилась и наткнулась спиной на край кровати.

Бабушка лежала лицом вверх. Руки сложены на груди — кому-то показалось это важным после того, что он сделал. Но одна рука была неестественно вывернута — пальцы сломаны под острыми углами, как это делала Эстер с одноклассниками. Те же приёмы.

Рот зашит. Грубой ниткой, крест-накрест, как мешок. Концы ниток торчат, на них засохшая слюна и кровь. На лбу — вырезанная надпись. Аккуратно, как будто выводили медленно, стараясь:

SIE HAT ZU VIEL GEHÖRT

«Она слишком много слышала».

Бабушка была глухой. Она не слышала ничего. Ирония — самая жестокая, какую только можно придумать. Или насмешка. Или просто констатация факта: она видела. А видеть было нельзя.

Я насчитала одиннадцать ножевых ранений на её теле. Рубашка превратилась в лохмотья, пропитанные бурым. Двенадцатый нож торчал из груди — из того места, где сердце. Простой кухонный нож, такой же, как в гостиной в круге из птиц. Рядом с рукояткой — отпечаток маленькой ладони в крови.

Слёзы пришли не сразу. Я стояла, глядя на бабушку, на её зашитый рот, на вырезанные буквы, на открытые глаза, которые смотрели в потолок — и не могли моргнуть. А потом я выдохнула — и они потекли градом. Тихо, без звука, как умеют плакать только те, кто боится привлечь внимание того, кто может быть рядом.

Я не помню, как оказалась у окна. Просто вдруг поняла, что стою, вцепившись руками в подоконник, и смотрю на заколоченные доски. Я отодрала одну. За ней была вторая. Я отодрала их обе.

Снаружи было поле. Жёлтое, сухое, под серым небом. И на краю поля, у самого леса, стояла Эстер.

Она стояла неподвижно, в своём тёмном платье, и смотрела прямо на дом. На меня. Её было трудно разглядеть — далеко, — но я знала. Это была она. Она не махала. Не кричала. Просто стояла и смотрела.

Я отшатнулась от окна, села на пол, прижалась спиной к кровати с бабушкой и закрыла лицо руками.

Из шкафа раздался скрежет.

Я замерла. Скрежет повторился — кто-то царапал дерево изнутри. Медленно, ритмично, как будто не торопился. Я встала. Подошла на ватных ногах. Дёрнула ручку. Страх на время отступил — возможно, адреналин сделал своё дело.

Дверца приоткрылась. Из темноты на меня смотрел глаз.

Живой. Влажный. С ресницами. Глаз моргнул — и уставился прямо в меня. Я открыла шкаф полностью.

Внутри стояла Лина.

Она была в длинной ночной рубашке — грязной, в пятнах, которые я не хотела опознавать. Босиком. Ноги в ссадинах, под ногтями — засохшая грязь. На шее — ошейник из проволоки. Не из тонкой, а из толстой, ржавой, впившейся в кожу. Вокруг шеи — красные борозды, запёкшаяся кровь.

Её руки висели вдоль тела. Но пальцы были вывернуты.

Не сломаны — суставы просто смотрели не туда. Мизинцы торчали под прямым углом вбок, безымянные загнуты назад, указательные вывернуты так, что ногти смотрели на локти. Та же техника, которую Эстер использовала на мальчиках в школе. Только теперь на собственной сестре.

Лина улыбалась. Грустная улыбка, детская, с ямочками на щеках — как будто она хотела заплакать, но разучилась. Или забыла, как.

А потом её лицо изменилось. Улыбка расплылась — стала шире, заполнила всё лицо. Глаза остались прежними — испуганными, детскими — но рот растянулся в жуткую, пустую, звериную усмешку. Я никогда не видела такого лица у живого человека.

Она прошептала едва слышно.

(Лина)— Она зла. Она зла.

Я застыла в оцепенении. Она не моргала.

(Лина)— Она в поле. Она в поле.

Рот Лины двигался, но голос казался чужим, будто не её. Будто кто-то чужой говорил через неё.

Она наклонила голову к плечу, как когда-то Эстер. И прошептала уже не чужим, а своим, детским голосом:

(Лина)— Ты думала, мы сёстры? Мы — одна душа на двоих. И эта душа — не твоя. Нам нужна была та, кто откроет дверь. Ты открыла. Не руками — страхом. А теперь... Твоя душа навечно с нами. Она охраняет выход. А выхода нет.

Из гостиной — из-за закрытой двери — донёсся звук. Сначала я не поняла, что это. Потом осознала. Шорох. Сухой, быстрый — как будто кто-то перебирал перья. И следом — влажное чавканье. Что-то тягучее, мягкое, с хрустом.

Птицы. Те птицы в круге — они не просто лежали. Кто-то был там. Сейчас.

Я попятилась назад. Лина продолжала вслед сверлить меня взглядом. Улыбаясь.

Свечи на тумбочках моргнули. Сразу все — будто кто-то дунул.

Тени заметались по стенам.

Я почти доползла до двери. Услышала за спиной — из коридора, из гостиной, отовсюду сразу — детский смех. Высокий, звонкий, счастливый. Как на детской площадке. Но от него стыла кровь.

Кто-то точил нож о камень. Медленно, ритмично: вжик-вжик. Вжик-вжик.

Я подняла голову. Напротив, на стене, висело трюмо. В его тёмном, запылённом стекле я увидела комнату позади себя. Свою спину. Лину в шкафу — она всё ещё смотрела мне в затылок. Дедушку в кресле с чёрными провалами глаз.

И — себя. Со стороны.

Тонкий, детский. В тёмном платье. Он стоял так близко, что касался моего плеча. Я видела пряди волос. Край улыбки.

Я резко обернулась.

Никого.

Только смех. Только звук точильного камня. Только свечи, которые

дрогнули и погасли одна за другой, как будто их задували.

В полной темноте — у самого уха, тёплым шёпотом: