Опущенный

Иван был парнем красивым и умным. Есть такой тип красоты, который неизбежно превращает человека в умного. Столь многих людей такая красота ставит в тупик, столь многие люди такой красоте исповедуются, что Иван поневоле очень рано повзрослел. Иван любил разбираться в человеческих верах, тех подпорках, пристройках, надстройках, примазках и отмазках, которые помогают людям проживать свои очень непростые жизни. В этих на самом деле еще мальчишеских и задиристых расследованиях веры Иван любил подначивать, например, вегетарианцев, особенно тех, кто разрешает себе есть рыбу. Ну как так? Ведь рыба тоже живая. И глаза у нее вечно удивленные миру, просто она сказать ничего не может. Чем она отличается от коровы или трогательной овечки, которая поставляет почему-то пошловатую и попахивающую баранину? Кстати это таинство превращения ягненка в баранину тоже очень занимало Ивана. Веганство и сыроедение же давали Ивану просто невероятное раздолье для его пытливого глума. Ну и конечно же особенно доставалось от Ивана православным. Тут часто жертвой был дядя Ваня, который из бандита превратился в истово верующего православного. В свои 50 + он ходил в качалку, а потом плавно перемещался в храм, в котором кем-то там служил, жил жизнью прихода и конечно же пытался Ваньку спасти. Иван оборонялся, нападая. Ну вот почему в пост говядину нельзя, а гадов можно? Строго говоря, гады  - это ведь тоже живые существа. И кстати очень вкусные, а значит подпитывают человечье плотоядное чревоугодие. Конечно же, не остались разобраными такие классические темы, как правая и левая щека, катающиеся на дорогих иномарках попы-бизнесмены, крещение за деньги и прочие такие штуки, на которые дядя Ваня отвечал терпеливо, но внятно и убежденно, т.к. за его спиной было уже две тысячи лет ответов на такие дурацкие вопросы. Прокалывался дядя Ваня все-таки на одном. Вот если Христос с падшими и заблудшими, говорил Иван, то он и с опущенными на зоне тоже? Вот ты, дядя Ваня, если бы был на зоне, ты бы как вел себя с опущенными? Тут дядя Ваня осекался...Хотя потом говорил много и густо, но было в его словах то самое омерзение, которое нормальный мужик испытывает к таким...Мир мужчин - это мир какого-то великого кредита доверия, который выдается мальчику с самого рождения, великого пропуска в мужской мир, в котором царят красота и бесстыдство школьной раздевалки. И если вдруг кто-то оказывается другим - это подспудно воспринимается как акт великого предательства мужественности что ли - так для себя объяснял Иван этот сбой в христианстве дяди Вани. Иван знал, сколь многие хотят попасть в этот мужской мир с его доверительностью и верностью, силой и красотой, мечтами и привязанностями, героикой и нежностью, особой, угловатой, неуклюжей, но потому неотразимой нежностью. Иван, как произведение искусства, как лучший образец фабрики по производству мужчин, был вхож в этот мир, он в нем варился, созревал, он в нем дружил и стоял за своих. А потом Иван попал. Или так -  Иван влип. В его возрасте случаются такие попадания в неприятности. Ничего особенного Иван не сделал, так поступают очень многие, и это проходит по ведомству пацанского героизма, но в случае с Иваном эта героика обернулась нечаянной, невольной, но смертью пусть и очень плохого, но человека. И государство, которому во всех других случаях на эту пацанскую героику было плевать, оно умело ее не замечать, было вынуждено Иваном заняться. И всех связей семьи не хватило на то, чтобы Ивана отмазать. Только дядя Ваня врубил то, что еще оставалось от его прошлых подвигов, и ему пообещали, что в колонии Ивана сильно трогать не будут. Колонии для несовершеннолетних - это очень страшные миры, которые даже видавшие виды люди так и называли - ад на земле. Ивана оглушило выпадение из привычной жизни, и два года ему предстояло прожить там и с теми, с кем он очень не хотел. Первое странное впечатление Ивана было таким - его как ни странно вернули самому себе. Раньше у кого-то - семьи, государства, общества - были на Ивана какие-то планы. Эти чьи-то планы даже становились планами самого Ивана. Он что-то думал про вуз, какую-то работу. Вот это все отменилось. Ивана как старые и зассанные пожитки вернули самому себе - разбирайся сам. Иван принял эту бандероль самого себя и пытался понять, что со всем этим делать. С собой. После, если будет это после, что будет после? Куда он теперь? А еще были запахи, странные звуки и полное отсутствие цвета, цветов. А еще он теперь понял, почему Достоевский считал самым тяжелым в годы каторги и ссылки - невозможность побыть одному. Дядя Ваня провел ему перед приговором курс молодого зэка, приезжали какие-то старые знакомые дяди Вани, обещали легкую отсидку. Так и случилось. Видимо связи дяди Вани имели цену. Иван стал эдаким юным мужиком (если использовать термин взрослой тюрьмы), он что-то делал, соблюдал какие-то правила и до него особо не докапывались. Охранная малява дяди Вани сберегла Ивана даже в те несколько случаев, когда он видимо поступал не совсем по понятиям. К запаху капусты, хлорки и пота примешивался аромат тестостерона, которым на этой зоне было пропитано все. Все типы лиц и телосложений здесь постигали науку власти и господства, подчинения и ярости. Здесь не было тучных и очень мало было рыхлых. Даже по ночам здесь слышался мускульный хруст, молодые тела превращались в лезвия, жир и тучность здесь сдувались, проткнутые мышечной сталью. Парни здесь не говорили, между ними был какой-то мускульный обмен рукопожатиями, ударами, объятиями, плотоядными взглядами, хищными прищурами. Если в обычном мире репертуар и меню тщеславия и честолюбия был огромен, то здесь вся воля к власти, вся страсть обладания и доминирования концентрировалась на близстоящих и окрестных. И здесь Иван увидел наконец тех, о ком говорил с дядей Ваней в духе мысленного эксперимента - здесь он увидел опущенных. Обиженные были самыми разными. Это не был вырожденческий цирк уродов, напротив это была удивительная портретная галерея. Собственно это были люди. Они как-то ближе были именно к людям, они не участвовали в страшной борьбе за власть и обладание, они были вне игры, они как раз могли позволить себе быть людьми, и платили они за это очень дорогую цену. Старший по камере относился к Ивану немного опасливо, но иногда снисходил до каких-то вещей, которые Иван расценивал не иначе как дары. Старшой прикрепил к нему опущенного. Лешка был чем-то абсолютным. Иван не видел такого органического слияния красоты телесной и ангельского лика. В Лешке не было какого-то контраста, шва. Все было слито в одно целое, которое почти светило, светило на воле, здесь оно мерцало. Лешка был строен какой-то мускулистой, но очень тонкой стройностью, которая просто не могла не волновать. Лешка часто прикрывал глаза, так делают красивые люди, потомучто когда его глаза открывались случался акт невольного какого-то соблазнения. Наблюдая за Лешкой, Иван, возвращенный самому себе, разбиравшийся в пожитках возвращенной ему самости, сразу все про себя понял. Если раньше, когда Иван отдавал себя напрокат семье, кругу друзей, там все было как-то смутно и непроясненно, были какие-то девчонки, которые созревали быстрее парней, тусовались с почти взрослыми и были законные отмазки от некого самоопределения, были пацанские похлопывания и пощупывания , которые не были чем-то скабрезным, то теперь же Иван все про себя понял. Иван вообще благодаря своей странной привилегии мог позволить себе быть наблюдателем. Он видел страшное и одновременно невероятно притягательное. Он видел примеры абсолютной обнаженности здесь - и телесной, и душевной. Здесь очень сильные люди плакали, здесь очень плохие люди воспаряли до небес самопожертвования, здесь абсолютное совершенство становилось еще более абсолютным получив печать скверны. С опущенными собственно разговаривать без спектакля доминирования было нельзя. А потому Иван за все время ни разу не заговорил с Лешкой. Он знал как звучит его голос, но не знал, как этот голос сливается со смыслами, обрамляет какие-то мысли. Он знал и слышал лешкин голос как тембр музыкального инструмента. Нет, несколько слов Иван все же сказал Лешке, это было шепотом, где-то в каптерке, или темном углу камеры: "Притворись, что я тебя трахаю. Постони, или что там бывает". Иван не пошел против самой системы. Он видел, что бывает с такими бунтарями. Во что превратился настоящий атлет, носитель невероятных мускулов, которого здесь мгновенно сломали. Когда его обнуляли Иван испытал даже предательское возбуждение, когда с виду сухой, но невероятно мускулистый и рельефный пацанчик почти с ленцой вырубил красавца атлета с двух ударов, и эта его ехидная доминирующая улыбка навечно врезалась в его память. Но Иван отстоял свое право не унижать Лешку словами, да от него этого никто и не требовал. К Ивану привыкли как скорее...к красивой детали интерьера. Красивой. Здесь вообще не было лицемерия. Если раньше на воле Ивану приходилось разгадывать людские взгляды и слова, которые вроде бы были про разное и разнообразное, но на самом деле про то самое, то здесь взглядом раздевали и трахали, лапали и облизывали, щупали и ломали Ивана по-честному. И он научился выдерживать такие взгляды. Они с Лешкой имитировали секс не столь часто, что тоже не сильно кого-то настораживало, т.к. либидо даже здесь бывало разным у разных. Ивана считали фригидным ну или не особо охочим до этого дела, что было и понятно - при такой красоте Иван на воле скорее всего и так получал все, что ему было нужно по этой части и в избытке. Видимо пресытился. Лешка старался вовсю, стонал томно и сексуально. Во мраке мало что кто мог рассмотреть, но сам факт совокупления двух самых красивых людей зоны, один из которых еще и так сексуально стонет, заводил многих сокамерников, которые вовсю дрочили в это время. Иван получал главное - это ощущение обладания совершенством. Лешкино тело пульсировало, оно не было излишне жестким и упругим, оно не было рыхлым. Лешка ...пульсировал что ли, искрился жизнью. Иван вдыхал аромат его волос, губами изучил его шею. Нельзя сказать, что он Лешку видел, в таком мраке мало что увидишь. Иван скорее познавал Лешку. Ивана уже давно выдавало неизменное окаменение в брюках. То же было и с Лешкой. И тайн друг от друга у них не было. Иван наконец-то вышел. Лешке было сидеть еще полгода. Ивана встретился дядя Ваня на машине. Потрепал по голове, сказал, что отзывы о нем были хорошие, и пацан он правильный. Иван все больше молчал, а дядя Ваня все хорошо понимал и с расспросами не лез. Дома его приняли хорошо, мать постарела. Но больше никому самого себя Иван отдавать уже не собирался, а потому уже через месяц нашел работу. Работал он курьером. Иван очень быстро набрал нешуточный рейтинг. Видимо такого красавца часто хотели вызывать, да и чаевыми не обижали. Это еще были времена курьерско-доставочного романтизма, когда на этой работе было можно хорошо заработать. Правда за такой успех иногда приходилось расплачиваться недоразумениями вроде клиентов-эксгибиционистов, или чего похуже, но после зоны Ивана удивить было сложно. Через два месяца Иван нашел свое жилье, а потом его заметили. Все-таки красоту Ивана сложно было не заметить. Сначала это были фото для какого-то местного модного бренда, которых развелось как грязи после санкций. Потом его опять кто-то заметил из людей покруче, так что Иван был на подьеме, а в этом мире его тюремное прошлое даже придавало ему особенный шарм. А потом наступил день освобождения Лешки. Иван взял у дяди Вани машину, припарковался неподалеку от кпп. Лешка вышел, но его никто не встретил. Кого-то рядом с ним встретили, а он остался один и поковылял к пустой остановке. У остановки Иван притормозил и открыл дверь - Лешка подошел и, не заглядывая  внутрь,  сел. Собственно говорить о чем-то им с Лешкой было не нужно. Они все главное друг о друге уже знали. Лешка вдруг обнял Ивана и зарыдал. Рыдания были долгими и тяжелыми. Своими слезами  Лешка смывал с себя всю лагерную скверну, все то, что оставалось на нем густым слоем. Иван перебирал задумчиво его волосы как четки. Он точно знал, что теперь его жизненые планы - это собственно Лешка, который стал для него всем. И еще предстоит узнать о нем кучу подробностей, и еще предстоит узнать, как звучат лешкины мысли, а может у него нет мыслей и не страшно. Иван точно знал, что вместе они проживут длинную жизнь. Была ли это любовь? После зоны это слово казалось каким-то странным, неуместным. Это было что-то другое, гораздо более сильное и надежное.