California dream

— Что-нибудь с вишней, пожалуйста! Бармен кивает и удаляется на дальний край стойки, чтобы взять новый бокал. Новая песня, что вышла у Донны Саммер, зажигала внутри огонь. Это что-то новенькое. Второе дыхание. Рядом на стойку легла чужая рука. — Следующий за мой счет, — улыбнулся незнакомый парень, заглядывая в лицо. Сатору поджал губы и пробежался взглядом. На вид симпатичный. Светлые волосы, футболка в мелкую полоску с ацтекским узором, расстегнутая до середины груди. На шее болтается подвеска с длинной кисточкой на конце. Смотрит прямо в глаза. Скорее всего, уже оценил его внешний вид заранее. — Нет нужды, — мягкая улыбка в ответ вызывает лишь тихое фырканье. — Я настаиваю, — наклоняется он. Молчание затягивается, пока на фоне продолжает играть энергичная музыка. Пестрая толпа людей на танцполе сливается с яркими красками. Зеркальный шар на потолке рассыпает сотни белых бликов по лицам танцующих. Из динамиков валит искусственный туман, подсвеченный снизу пурпурными и розовыми софитами. На стенах медленно вращаются огромные проекции звезд. Очередной вечер выходного дня в клубе на Сансет-стрип. Незнакомец продолжает пристально смотреть, слегка щурясь. Но замечает, что чужой взгляд скользит куда-то ему за спину. Улыбка на губах Сатору становится шире. — О чем болтаете? — бархатный голос заставляет его обернуться. К ним подходит парень в бордовой рубашке, расстегнутой на несколько верхних пуговиц. На шее блестит серебряная цепочка. Темные узкие брюки и широкий пояс с массивной пряжкой. По плечам струятся длинные, слегка вьющиеся смольные волосы. — Да так, ни о чем, — мечтательно тянет Сатору, приглашающе отводя руку в сторону. И его тут же аккуратно приобнимают за талию. — Сугуру, тебя не было целую вечность. Парень наблюдает за тем, как нарисовавшаяся перед ним пара льнет ближе друг к другу. Их губы встречаются в легком прикосновении, но его недавний «объект интереса» углубляет поцелуй, обнимая подошедшего за шею. Сугуру прижимает его к себе и приподнимает веки, начиная коситься в сторону незнакомца. В темных глазах сверкает холод. — Я тогда… пойду, наверное… — голос замялся, а затем парень растворился в толпе. Сатору еще раз влажно проводит языком по нижней губе и отстраняется. В голубых глазах мерцают смешинки. — Мы ведь познакомились точно также, — улыбается он, продолжая обнимать за плечи. — Да, только подсел ты, — усмехается Сугуру. — Ох, если бы я знал, что ты такой ревнивый. — Заметь, это ты решил выставить все «на показ» перед этим бедолагой. Сатору смеется, а затем кладет ладонь ему на лицо, рассматривая тонкую линию черной подводки. Он сам старательно выводил ее ему в машине, высунув язык в уголок рта. Удовлетворенно кивнув, он отстраняется и берет в руки только что приготовленный коктейль. Веки, что тронуты синими тенями, блаженно прикрылись, когда губы поддели трубочку. Сатору всегда пьет только яркие коктейли и просит добавлять в них как можно меньше алкоголя. А то и вовсе делать безалкогольными. В вечер их знакомства, Сугуру еще не знал этого, поэтому поразился трезвости после невероятного количества пустых бокалов. Сам он, в тот момент, уже терялся в пространстве. Все выглядело так, будто его специально пытались споить. Но это был единственный раз, когда он напился и не пожалел о проведенном вечере. Ведь он стал буквально судьбоносным. А Сатору, как выяснилось позже, совсем не умеет пить. — У нас ведь годовщина, — Сугуру усмехается тому, как быстро пустеет стакан. — Я не хочу торчать здесь до утра. — Ты хочешь свозить меня куда-то? — тут же отрывается Сатору. — Все спланировал? — Допивай и поехали. Я знаю одно место на пляже Санта-Моники. На Сатору надета белая атласная рубашка с воротником-крылышком, расстегнутая на непозволительное количество верхних пуговиц. На молочной коже пестреет подвеска из шести синих камешков, похожих на глаза. Ему очень идет. Сугуру купил ее сразу, как только заметил чужой пристальный взгляд на витрине. С тех пор она, кажется, и не снималась ни разу. Он цепляет пальцем широкий пояс на джинсах-клеш, слегка потянув за собой, пока Сатору втягивает остатки напитка. Свежий воздух приятно щекочет кожу. Но это только на несколько мгновений, потому как они только что вышли из клуба. Скоро снова станет душновато. На парковке их ждал желтый Форд Мустанг с открытым верхом. Сатору запрыгивает на пассажирское, расслабленно откидываясь на белую кожаную обивку. На зеркале заднего вида болтается пластиковая пальма — дурацкий сувенир, который он сам купил в Венис-Бич. Сугуру повернул ключ зажигания. Двигатель взревел, и по коже побежали мурашки. Ночной Лос-Анджелес проплывает мимо — пальмы, вывески мотелей, красные огни на холмах. Ветер треплет волосы, когда Сугуру кладет руку на чужое бедро, улыбаясь уголком губ. Соленый тихоокеанский бриз щекочет ноздри. Несколько пляжей патрулирует полиция. Но никто ведь не накажет их, если они искупаются незаметно. Тем более Сатору слишком любит океан. И не остановится даже когда застонет от холода. Теплый плед лежит на заднем, любезно подготовленный заранее. По левой стороне один за другим мелькают пустые пляжи. Изредка видны компании людей, что сидят в кругу на песке и громко смеются. Они едут, слегка мотая головами хиту, что доносится из магнитолы. Руль поскрипывает при поворотах на широком шоссе. Сатору кладет свою руку поверх чужой и разглядывает острый профиль. — Все-таки хорошо, что ты не отшил меня тогда. — Я был уже довольно пьян и искал приключений, — ехидно улыбается Сугуру, косясь в сторону игривого выражения лица. И, когда оно меняется на надутое, начинает смеяться. Ветер принес музыку. Низкий, пульсирующий бас и мелодия, слегка касающаяся кончиков пальцев. Сатору вскинул голову, прислушиваясь. — Сугуру, тормози. — Что? — Тормози, говорю! Автомобиль послушно съехал к обочине. Впереди, на площадке перед старой баскетбольной площадкой, горели факелы. Рядом стояло несколько машин с открытыми багажниками, откуда торчали колонки. Кто-то развернул проектор на стену ближайшего гаража. Цветные пятна медленно крутились. Дешевый диско-шар «на коленке», но выглядит потрясно. — Это же Би Джис, — выдыхает Сатору. — Идем! Музыка лилась из динамиков, пока он выпрыгивал из машины, на ходу застегивая рубашку на одну пуговицу. Сугуру вышел следом с мягкой улыбкой на губах. Вечеринка была маленькой — человек двадцать, не больше. Девушки в ярких платьях и парни в расстегнутых гавайках. Кто-то курит на капоте раздолбанного «Доджа», покачиваясь в такт. Сатору втянулся в толпу мгновенно. Танцевать один он не умел. Или «разучился», чтобы утягивать Сугуру за собой. И сейчас он развернулся, поймал его за пояс и прижался спиной к его груди. — Обними меня, — тихо произнес он, не оборачиваясь. Ладони легли на бедра, и их тут же накрыли своими. Ритм был медленным, тягучим. Музыка плавно разливалась по телу, заставляя плыть по ее волнам. Глаза прикрылись, растворяясь в моменте. Погружаясь в него целиком. Сатору откинул голову ему на плечо. Волосы защекотали щеку. Запах дыма, дешевого парфюма и океана коснулся легких. Завибрировал под кожей. Сугуру ощущает тепло чужого тела, вслушивается в ритм сердца, что сливается с музыкой. На них падают пестрые тени, сливая их с толпой в одну плавную субстанцию, что медленно движется по кругу. — Танцуешь почти также хорошо, как пьешь, — прошептал Сугуру ему в ухо. — Помолчи и веди, — шикает он, но уголок губ все же ползет вверх. Руки скользят по бедрам, прижимая ближе. Вместо крови по венам текут слова песни. Они касаются сердца, и отчего-то на мгновение в душе появляется тоска. Прогнав наваждение, Сугуру приоткрыл глаза. И почувствовал, что сейчас они стали частью этой маленькой беспечной группы незнакомцев. Никто не смотрит на них. Никто не знает. Момент, когда можно отпустить мысли и позволить себе не думать ни о чем. Они вдвоем всего год, но эта частичка уже настолько глубоко вплелась в его жизнь. Словно красная нить плетеного браслета, что носили хиппи. Без нее уже нет дыхания и тепла. Нет смысла и желания вставать по утрам. И сейчас, когда чужое тело прижимается к нему, всецело доверяясь, хочется обнять крепче. Доказать то, что уже доказано миллионами звезд на небе. Бесчисленным количеством раз, что Сугуру каждый день хватает с неба и приносит в ладонях, вселяя уверенность в следующем дне. Он достанет их все, пока небо не станет обычной черной тканью, что парит над головой. — Я хочу, чтобы мы всегда так могли, — как вдруг шепчет Сатору. Сугуру не успевает найти ответ, а музыка тем временем стихает, сменяясь более быстрой. Нехотя отстранившись, белая макушка разворачивается к нему. В свете факелов глаза отливают золотом. — Спасибо, что остановился, — улыбается он. — Поехали дальше. И вновь город мерцает огнями, что пролетают мимо. Ветер становится прохладнее. Сатору расслабленно откинулся на сиденье, высунув руку наружу. На лице — мечтательное выражение. — О чем думаешь? — мягко спрашивает Сугуру. — Помнишь, как мы танцевали в первый раз? — Конечно, — усмехается он. — Ты наступил мне на ногу. — Я специально, — лукавит Сатору, закусив губу. — Чтобы запомниться. — Да, и в мотель мы поехали тоже за воспоминаниями. — Конечно! — смеется он. — Только это ты уже забыл, учитывая количество выпивки. Сугуру и правда плохо помнит их первую ночь. Зато прекрасно помнит утро, что прострелило виски, и солнце, что проткнуло глаза. И последующий день, сопровождающийся бесконечным потоком информации, льющимся мелодичным голосом. Это было необычно, ведь он думал, что очередная ночная интрижка закончится в холодной постели. Но Сатору вел себя так, будто они знакомы всю жизнь. Оплатил завтрак, рассказывал обо всем на свете и внимательно слушал в ответ. И с того дня они так ни разу и не почувствовали себя незнакомцами. Оба вели себя так, будто знали друг друга всю жизнь. Будто уже встречались раньше и прожили много лет вместе. Каждый день был сладким вкусом на губах, и, казалось, что можно умереть от количества сахара в крови, но… Однажды в их жизни все же появилась капелька горечи, что стягивала внутренности. И в тот же день появилась еще одна спутница: Бесконечная дорога. Автомобиль сворачивает с шоссе на хрустящую дорожку. Двигатель глохнет, и вокруг слышен лишь шум прибоя. Волны накатывают друг на друга, пенясь у берега и убегая обратно в океан. Черная ткань, бесконечно простирающаяся за горизонт. И кто знает, может, где-то за тысячи километров на берегу стоят такие же люди и смотрят на небо. Скорее всего, на них светит солнце, счастливо улыбаясь. Разувшись и скинув одежду до нижнего белья, Сатору выпрыгнул из машины и зарылся ногами в песок. Прохладный. Морской бриз и холодные течения быстро остужают близлежащие окрестности, что плавятся под палящим солнцем целыми днями. Сугуру повесил брюки на дверь и посмотрел на полумесяц, ярко освещающий накатывающие волны. Океан тяжело и устало дышал. Как великовозрастный старик, что угрюмо хмурит брови и качает головой. Сколько всего он скрывает в своих глубинах? Человек для него совсем как маленький непослушный ребенок. И пока он прощает их вольности, но что ему стоит разгневаться и накрыть собой весь мир? — Побежали! — Сатору хватает его за руку, на которой красуются татуировки, что были набиты пару месяцев назад, и тянет за собой. Рассыпчатый песок шуршит под ногами и следом сменяется влажным, липнущим к ступням. Волна касается лодыжек, а затем врезается в бедра, и они на мгновение застывают на месте. Кожа покрывается зябкими мурашками. Тепла, что было внутри весь день, — как не бывало. — Ох, блять! — вскрикивает Сатору, но все же продолжает заходить глубже. А затем заныривает, утягивая за собой. Ледяная вода колет лицо. Мышцы стягивает. Шум волн и подводное гудение забираются в уши, отдаваясь вибрацией. Навязчивые мысли смываются потоком соленой воды. Океан поет свои песни. Каждая из них имеет смысл, но человеку не дано их понять. Легкие втягивают воздух, когда они выныривают на поверхность. Вода достигает плеч. Тонкие губы слегка подрагивают от холода, но все же расплываются в улыбке. По щекам текут синие разводы, превращая Сатору из глэм-звезды в обычного испачканного парня. Он дышит часто и неглубоко, смотря своими широко распахнутыми глазами. При свете луны они кажутся особенно огромными. Сугуру обнимает тонкую талию, притягивая ближе. Кожа под пальцами обжигающая и ледяная одновременно, будто шокирована резкой сменой температуры. Волны толкают их к берегу, как незваных гостей в этом угрюмом мире, которому они не принадлежат. Сатору обнимает за шею, отрывая ноги от дна. Лодыжки скрещиваются за спиной Сугуру, и он льнет всем телом, накрывая его губы своими. Привкус соли жжет язык, смешиваясь со сладкой вишней. Ветер забирается в холодные, липнущие к коже пряди волос. Но внутри загорается огонь. Такой яркий и жгучий, что может выпарить весь океан за секунду. Поцелуй ощущается как кислород после поднятия с самого дна. Он пускает кровь по венам. Хочется жить дальше только ради этого чувства. — Она совсем не смылась, Сугуру, — шепчет Сатору, держа его лицо в ладонях. — Реально водостойкая! — Но твои тени… — Я похож на енота? — смех рваный, слегка задыхающийся. — Да, — улыбается он. Они стоят еще пару минут, пока Сатору обвивает его тело своими конечностями. Если бы в жизни можно было также легко виснуть на нем — он бы не касался земли никогда. Вода мягко обволакивает кожу, и становится теплее. Но это ненадолго. Соленые губы, что блуждают по щекам Сугуру, уже дрожат. А руки под водой стискивают в объятиях все крепче. Безумно хочется остаться и продолжить ощущать это невесомое трение кожи о кожу. Легкость чужого тела и бесконечные поцелуи. Но это не их стихия. И океан напоминает им об этом, накрывая высокой волной. Рот жадно хватает воздух, а рядом раздается смех. Сугуру подхватывает тонкую талию, утягивая на берег. — Выходим, а то ты замерзнешь насмерть. Еще недавно прохладный ветер стал ледяным. Сатору трясется, хватая себя за плечи. В десяти шагах стоит ржавый душ с кнопкой, которую нужно вечно нажимать. Сугуру жмет и, когда поток воды окатывает их сверху, слегка смеется от звонкого вскрика. Они прижимаются ближе, быстро водя руками по телам друг друга. Смывая вкус океана, что неприятно стягивает кожу. Все это так по-детски глупо. В груди щемит от этого чувства, сжимая легкие спазмом. Стоя под теплым пледом, Сатору обнимает его, все еще вздрагивая от холода. — Ты же специально взял только один, — тихо произносит он, утыкаясь носом в шею. — Возможно, — шепчет Сугуру, укутывая их сильнее. Неподалеку, по другую сторону дороги, стоит красный пикап. На вид уже потасканый жизнью. Краска на крыльях слегка потрескалась, а шины совсем износились. Зеркало погнуто. На одном из окон — длинная паутинка, будто кто-то ударил по нему кулаком. Даже жаль его. Некому привести в порядок и заняться ремонтом. На заднем стекле написан номер продавца. Но кому взбредет в голову покупать такую рухлядь? Скорее всего, заглохнет на первом повороте. Они стоят еще пару минут, прежде чем Сатору снимает белье и надевает джинсы на голое тело. Сугуру повторяет действие, выкидывая плед на заднее сиденье. Рубашка слегка липнет к влажному телу. На столбе висит плакат. Внутри неприятно холодеет, сжимая нутро. Рука срывает фотографию с вознаграждением, комкает и выкидывает в ближайший бак. Завтра его опустошат и увезут содержимое на свалку. И лучше бы ее сожгли сразу. Вместе с тем бесчисленным количеством макулатуры, что развешана практически по всем штатам, куда бы они ни добрались. Будто им уже наступают на пятки. Повернувшись к машине, Сугуру выдыхает, потому что белая макушка все еще зарывается в полотенце, периодически поглядывая в зеркало. Лицо уже полностью чистое, волосы растрепались, и теперь он похож на мальчишку спросонья. Расстегнутая рубашка выглядит инородно, будто он надел ее, пытаясь выглядеть круче. Ну, так оно, наверное, и было, раз Сугуру тоже получил свой «наряд» внезапно и неожиданно. Издалека послышались шаги. Фонарик освещал следы на песке, постепенно приближаясь к ним. Сердце пропустило удар. — В машину. Живо, — тихо произнес Сугуру, запрыгивая за руль. Сатору оказался на пассажирском в мгновение ока, но что-то клацнуло о дверь. А затем послышалась россыпь бусин. — Блять, — выругался он. Двигатель взревел. — Эй! Стоять! Колеса зашуршали о гравий, и они выехали на трассу. Спидометр пополз вверх, благо дороги были пусты. Огни города мелькали мимо, смешиваясь цветными красками. Ветер огибал лобовое стекло, струясь бесконечным потоком. Несколько светофоров, кажется, горели красным. Но спустя пару минут за ними так и не показалось ни одного автомобиля. — Сугуру, это пеший патруль, — рука осторожно коснулась его плеча, слегка сжимая. — Они просто хотели прогнать нас с пляжа. Кислород тяжело втягивался в легкие, но все же тревога понемногу начала отступать. Скорость снизилась. Сердце все еще гулко отдавалось в висках, а болезненная концентрация на зеркале заднего вида наконец ослабла. Сатору обеспокоенно заглядывает в его лицо, все еще касаясь плеча. — Да, — выдавил Сугуру, кладя свою руку поверх чужой. — Прости. Перед глазами мелькнуло воспоминание. Липкое, острое, как осколок стекла между пальцев. — Вставай, — сдавленный голос прерывается рваным дыханием. — Вставай, пожалуйста, вставай. Еле разлепив глаза, Сугуру осмотрел дешевую комнату очередного мотеля. В окнах было видно начинающее светлеть небо. Скорее всего, время около пяти утра. Сатору тормошит его плечо, дрожа всем телом. На улице слышны голоса, что представляются полицией для обыска комнат. Сердце пропускает удар, а адреналин впрыскивается в кровь, когда он видит бесконечный страх в голубых глазах. Вскочив с места и натянув одежду, Сугуру хватает ключи от автомобиля и тонкое запястье. — Кто они? — успевает спросить он, прежде чем увести их к двери черного выхода. Чужое тело деревенеет и старается заставить слушаться собственные ноги. — Прости, я должен был сказать раньше… — шепот на грани боли перерезает глотку. Медленно идя босиком по битой плитке, они приближаются к пожарной лестнице. Сатору зажимает рот рукой, стараясь заглушить громкое дыхание. Позади слышны разгневанные крики постояльцев, которых разбудили ни свет ни заря. Металлические ступени дрожат под ногами. И, когда они выходят на парковку, раздается голос: — Стоять! Сугуру хватает чужую руку, утягивая за собой. Машина, что он купил за три сотни баксов, заводится с пятого раза. Двигатель ревет, а незнакомые фигуры уже в десяти шагах. — Кто они, Сатору?! — кричит он, вылетая на трассу без фар. Тот сжимается на сиденье, обхватив колени руками. Голос осколками разбился в пространстве: — Их отправила... моя семья. — Все в порядке, — улыбается он. — Я видел плакат, но здесь слишком много людей. И никто не обращает внимания на нас. Пальцы, сжимающие руль до скрипа, слегка ослабевают. Спидометр показывает восемьдесят. — Сугуру, со мной все хорошо, — размеренный голос касается сердца, замедляя бешеный ритм. — Полиция просто выполняет свою работу, гоняя голых ночных купальщиков. Шестьдесят. — А если не гонять их, то всех акулы утащат! Надо же чем-то запугивать подростков. Пальцы осторожно переплетаются, и тыльная сторона ладони прижимается к чужим губам. Сугуру делает глубокий вдох, и с выдохом плечи опускаются. Сорок. Ветер перестал свистеть в ушах, а окружение вновь можно разглядеть более четко. Сатору все еще невесомо касается его руки губами. На шее болтается шнурок с парой синих камешков. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Сугуру, кивая на украшение. Тот вымученно усмехается, стянув его с себя одним движением. — Зацепился о выступ на двери. — Сатору… — Куда теперь? — заинтересованно спрашивает он, вновь сверкая глазами. Сатору не будет душить чувством вины или причитать. Не когда действительно расстроен. Он умеет дуться и обижаться только по глупостям. И от этого на душе скребутся кошки. Но сегодня ведь особенный день, и они продолжают путь, который был спланирован заранее. Сугуру нашел место, прикинул время, и сейчас они плавно заезжают на серпантин, что ведет на самый верх холма. К единственной смотровой площадке без фонарного освещения, которое так любят в этом городе. Сатору все еще выжидающе смотрит, сверля взглядом. — Увидишь, — улыбается он в ответ. Пейзаж сменяется на природный. Темные деревья и кусты склоняются над дорогой, словно в знак уважения. Приглашают в свой мир. Дорога вильнула в последний раз, и лес расступился. Теперь перед ними оказалось лишь небо, которое было так близко, что кажется, его можно коснуться рукой. Сугуру припарковался у края площадки, где асфальт переходит в пыльную землю. Фары погасли. Двигатель чиркнул и замолк. Сатору вздохнул так, будто не дышал всю дорогу. Внизу, насколько хватало глаз, раскинулся Лос-Анджелес — золотая паутина шоссе, россыпь окон на холмах и неоновая пульсация далеких вывесок. Город дышал и переливался, как живой организм. А над ним — чистое черное небо, усыпанное яркими звездами. Площадка не была освещена. Сюда никто не поднимается, ведь есть места куда ярче и красивее. Но именно это уединение делало это место более живым. Настоящим. — Ты… — Сатору повернулся к нему, распахнув глаза. — Ты специально нашел это место? Сугуру кивнул, мягко улыбаясь. Между ними повисла теплая тишина. Она обволакивала, вбирая все невысказанные эмоции, и передавала их едва заметными вибрациями. — И как ты находишь их? — Приходится, когда у тебя парень падкий на приключения, а мне хочется тишины. Сатору тихо смеется, вновь переводя взгляд на город. Возможно, чуть дальше по дороге стоит еще один автомобиль. Или даже несколько. Здесь столько людей, а жизнь кипит все двадцать четыре часа. Кажется, что нет ни одного по-настоящему уединенного уголка. Сугуру прикрывает глаза, вслушиваясь в далекий шум внизу. Музыка, смех и гул автомобилей. Звук доносится глухой, как из стеклянной банки. Шуршание листвы и редкое стрекотание насекомых звучит ярче. Ветер проводит рукой по влажным прядям и уносит с собой последние остатки тревоги. И вдруг его лица касаются, разворачивая к себе. Поцелуй был коротким. Почти невесомым. И от этого ощутился острее. — Спасибо, — шепот разбился о губы. — Спасибо, за вечер. За то, что привез сюда. В груди слегка щемит. Сердце пропускает удар. Сатору соприкасается лбом и дрожаще выдыхает. — Спасибо, что остаешься со мной. Что не бросил тогда… — Сатору, — перебивает он, кладя руки на чужое лицо. В темноте голубые глаза становятся синими, как ночной океан. Загадочные, глубокие и одновременно с этим… манящие. Зовущие в свой мир шумом прибоя. Они собьют с ног волнами и утащат на самое дно, сохранив тебя как одно из бесчисленных сокровищ, за которым охотится весь мир. Сатору тяжело вздохнул. Тонкие пальцы провели по чужой шее, задев цепочку. Переместились на плечо, забираясь под ткань. — Здесь правда никого нет? — спросил он шепотом. — Никого. Улыбка, расплывшаяся на тонких губах, становится хитрее. И от этого внутри что-то трепещет. Спустя мгновение Сатору ловко перемахнул через ручник и оседлал его бедра. — Ты уверен? — приподнял бровь Сугуру. Но ладони все же опустились на тонкую талию. — Здесь же ни души, — шепот касается губ. Руки обвивают шею, прижимаясь ближе. — А я хочу тебя. Прямо сейчас. И вновь кровь возобновляет бурное течение, когда горячий язык ведет по губам. Теперь поцелуй становится влажным и глубоким. Собственническим. Таким Сатору привык обезоруживать с первых секунд. Белая рубашка все еще расстегнута, кожа под ней слегка прохладная. Он вздрагивает, когда пальцы невесомо ведут выше. Сугуру шумно выдыхает, ощущая, как в его волосы зарываются тонкие пальцы. Внутри разливается спокойствие, что сменяется адреналином. Здесь не совсем подходящее место для близости. Тем более его партнер не умеет держать рот на замке. Тот, будто услышав мысли, тихо стонет прямо в губы, потираясь бедрами. Мысли ускользают. Руки касаются вставших сосков, срывая еще один стон. Поглощая его собой. Ресницы щекочут щеку, а влажный звук пускает пульсации по телу. Сатору активен и явно пытается затмить собой все навязчивые мысли и сомнения. Его язык исследует чужой рот так тщательно, будто в нем действительно что-то припрятали. Пальцы массируют кожу головы, и он добивается своей цели. Сугуру прикусывает его губу и улыбается от сладкой дрожи. Штаны неприятно натирают кожу, поэтому хочется избавиться от них как можно быстрее. Пуговица на джинсах подается, ткань тяжело соскальзывает по слегка влажной коже. Сатору приподнимается, чтобы помочь, но чужие губы тут же припадают к груди. — Сугуру… — рвано выдыхает он. Конечно, им необходимо вести себя тихо, чтобы не привлечь чье-то внимание. Но от срывающегося голоса Сугуру теряет контроль, забывая обо всем вокруг. Мир подождет. Он не достоин внимания, после всего, через что они прошли. Это их день, их вечер, их ночь. Сатору помогает расстегнуть брюки и приспустить их на бедра. Обхватив рукой сразу оба, он зажмуривает глаза. Губы сжимаются до побеления, лишь бы сдержать голос. И Сугуру тянет его на себя, вновь сливаясь в поцелуе. Ветер щекочет листья деревьев. Снизу доносятся песни из уличных клубов, что продолжают светиться яркими красками. Если бы звезды тоже имели несколько оттенков, то можно было бы потеряться: где небо и где земля. Наверняка неподалеку от них есть еще пара машин, в которых сидят молодые пары. Наслаждаются видом или друг другом. У каждого ведь своя жизнь — кому какое дело? Чужое сердце трепещет под ладонью. Сатору дышит тяжелее. Медленный ритм сводит с ума. И этого уже становится недостаточно. Руки ложатся на ягодицы, слегка сжимая. — Бардачок, — шепчет Сугуру, когда они на секунду отрываются друг от друга. Сатору тянется к пассажирскому. Его тело блестит в свете луны и далеких огней. Среди звезд, что мерцают в небе, его силуэт невозможно было бы отличить. На тонкие пальцы капает смазка, и он заводит запястье за спину. Сугуру влажно целует выпирающие ключицы. На коже все еще остался соленый морской привкус. Кажется, что если они зайдут в воду еще хоть раз, стихия заберет частичку себя, по ошибке отданную людям. Унесет волнами, что плещутся в голубых глазах. Руки блуждают по гладкому телу, пока Сатору прячет лицо в сгибе его плеча. Спина выгибается, когда пальцы проникают глубже. Шею опаляет горячее дыхание. — Давай я… Сатору обнимает его, влажно припадая губами к коже, и стонет, когда Сугуру вводит сразу три. Головка истекает смазкой, соприкасаясь с чужой. От этого ощущения сводит мышцы ног, будто тебя легонько бьет статическое электричество. Оно проникает под кожу, разливается внутри теплом и скапливается внизу. Это безумно и пошло. Но кто может осудить? Имеет ли кто-то на это право? Как найти смысл в жизни, если бояться правил, надуманных такими же людьми, как и они? Пусть каждый ищет что-то свое. Смысл существования Сугуру прижимается ближе по ночам, вздрагивая от кошмаров. По утрам пробует его кофе без сахара и кривится от горечи. Он подпевает песням, льющимся из магнитолы, и танцует под открытым небом. Пьет безалкогольные коктейли, от сладости которых сводит зубы. Смысл существования Сугуру выгибается и стонет его имя, едва головка проникает внутрь. Хватается за плечи и смотрит в глаза. Читает его мысли. Делится своими мечтами. У него прозрачная кожа, которой боится касаться солнце. — Сатору… — выдыхает он, зарываясь пальцами в белые волосы. Тонкие губы, что жадно целуют его, сколько бы раз они не прикасались. — Да? — отстраняется он, перестав ерзать на бедрах. И глубокое море, что каплями собирается на ресницах… — Я люблю тебя. … и затем оно стекает по щекам. Руки ложатся на затылок, притягивая к себе. Сатору стонет, двигая бедрами. Его тело дрожит и прижимается ближе. Хотя между ними уже не осталось и капли пространства. Звук соприкосновения кожи в этой тишине кажется безумно громким. Внутри жарко и узко, до темноты перед глазами. Мышцы сокращаются от тянущего удовольствия, которое распаляется от каждой отдачи чужого тела. Оно реагирует на каждое касание. Кожаная обивка скрипит от нажима, и корпус автомобиля слегка покачивается. Сугуру оттягивает волосы, открывая тонкую шею. Губы втягивают кожу, и Сатору снимает с него рубашку, чтобы очертить пальцами черные узоры. Невыносимо сладко, когда он кусает ключицу, а руки ложатся на бедра, ускоряя ритм. И уже плевать на тех, кто может быть неподалеку. Пусть все слышат и знают то, как хорошо сейчас им обоим. До искр в глазах. До бешеного стука сердца. До поджимающихся пальцев ног. Сатору прикусывает мочку уха, рвано выдыхая. Каждый вздох отдается пульсацией внутри. Рассудок мутнеет, и не остается ничего, кроме безумного желания обладания. На бледной коже останутся красные метки. И чужие зубы, словно в отместку, прикусывают плечо. Глаза темнеют и не видят огоньки на небе. Перед ними лишь один образ. И если он когда-нибудь исчезнет, Сугуру исколесит весь мир, пока вновь не коснется его лица. Он найдет его во всех своих жизнях, кем бы ни был. А если откажется, то потеряет себя. — Сугуру, я… Он чувствует. Он знает. И поэтому касается языком груди, вырывая еще один громкий стон. И, когда внутри сжимает жар, Сугуру едва успевает снять чужие бедра с себя. В глазах слегка плывет от вибрирующего удовольствия, прокатившегося под кожей. На живот брызгают горячие капли. Сатору рассыпается на его груди, вздрагивая всем телом. Сердца все еще бешено колотятся, синхронизируясь. И этот миг кажется единственным истинным спокойствием, к которому они стремятся последний год. Коснувшись губами влажного виска, Сугуру прижимает его ближе к себе. Прохладный воздух неприятно касается оголенной кожи, вызывая мурашки. — И я… — шепот тонет в рассыпанных по плечам волосах. — И я люблю тебя, Сугуру… В душе взрывается фейерверк. Сидя на траве между ближайших кустов, Сугуру подкуривает сигарету. Голова, покоящаяся на его плече, следит за тем, как тлеет кончик, а ветер уносит белое облако в сторону города. Он точно хочет спросить, но так и не решается, вздохнув и продолжив смотреть на яркие огни внизу. Горло и легкие жжет едким дымом. Но на душе и правда становится чуточку легче. Наверное, так и становятся зависимыми. Ведь Сатору поначалу тоже оставил несколько ожогов, прежде чем стал той самой частью и чувством, без которых уже невозможно дышать. Горизонт начинает светлеть. Неоновые вывески гаснут, а музыка становится тише. Город засыпает днем, чтобы к вечеру вновь ожить и взорваться яркими красками. — Сатору, теперь нам нужно продать эту машину. — Я знаю, — устало выдыхает он, прижимаясь ближе. — Но, прошу тебя, давай хотя бы сегодня не думать об этом. — Конечно, — Сугуру притягивает к себе и невесомо касается губами макушки. — Давай завтра пособираем ракушки, пока еще есть время. Я хочу сохранить хотя бы эти несколько штук. В руке лежат пара «глазок», что остались от украшения. И длинный шнурок. Сугуру кивает и делает последнюю затяжку. Фильтр горчит. Бычок летит в ближайшую урну, одиноко стоящую рядом. Он уверен, что совсем скоро прекратится эта вечная дорога. Нужно лишь еще немного подождать. Мустанг заводится с полоборота. Запрыгнув на пассажирское, Сатору включает магнитолу. Энергичная музыка задает ритм нового дня. — Давай разбудим этот город! — кричит он, заливисто смеясь. Эхо разносится по холмам, когда дорога вновь виляет на поворотах. Сугуру улыбается и вдавливает педаль газа в пол.