Deadline

***

1. Agust D — «28»

2. Agnes Obel — «Familiar»

3. Ólafur Arnalds — «Saman»

4. A Winged Victory for the Sullen — «Steep Hills of Vicodin Tears»

5. Eleni Karaindrou — «By the Sea»

Черный кофе стыл в чашке уже сорок минут. Джису сидела перед зеркалом в гримерке, и её собственное отражение смотрело на неё с усталостью, которую невозможно было скрыть тональным кремом. Темные волосы были собраны в низкий хвост — слишком туго, чтобы отвлекаться на них во время репетиции, но тугие пряди тянули кожу головы, напоминая о том, как долго она уже не спит. Под глазами залегла тень — не просто синева, а глубокая, въевшаяся усталость, которую не скроешь даже корректором. Она не спала третьи сутки. Точнее, спала урывками — на полу студии, подложив под голову куртку, пока звукорежиссер сводил вокал. За стеной, в соседней гримерке, разогревалась Розэ. Джису слышала её голос — даже сквозь звукоизоляцию, даже сквозь гул вентиляции, даже сквозь собственное тяжелое дыхание. Высокий, чистый, почти хрустальный. Розэ брала верхние ноты легко, будто они не стоили ей ничего. Будто она не вкладывала в них каждую каплю себя. Голос плыл по коридору, просачивался под дверью, обволакивал. Джису стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. Она знала, что это не так. Розэ тоже не спала. Розэ тоже пила черный кофе и смотрела в зеркало на собственные круги под глазами. Розэ тоже просыпалась в три утра от того, что горло саднило, и пила теплую воду с медом, чтобы связки не отказали перед утренней репетицией. Но её голос звучал так, будто она только что проснулась после десятичасового сна в номере с увлажнителем воздуха и идеальной подушкой. Это бесило. Бесило до дрожи в пальцах. Джису смотрела в зеркало. На себя. На темные волосы, которые она когда-то любила, а теперь ненавидела за то, что они постоянно лезут на лицо и мешают работать с микрофоном. На глаза — такие же темные, без блеска. На губы — сухие, потрескавшиеся, потому что она забывала пить воду между репетициями. Она выглядела на сорок, хотя ей было только тридцать один. В зеркале отражалась и комната — серые стены, складные стулья, вешалка с костюмами для следующего номера. Костюмы висели ровно — её и Розэ. Рядом. Рукав к рукаву. Будто они были единым целым. Будто между ними не было этой стены из невысказанного. — Джису, ты готова? — Продюсер заглянул в дверь, даже не постучав. — Через пять минут на сцене. Будем прогонять «Kill This Love». Твой соло-блок. — Готова, — ответила Джису. Голос прозвучал ровно, но внутри все кипело. Соло-блок. Опять. Опять её ставят в центр и говорят: «Покажи, на что способна». Опять сравнивают. Опять оценивают. Она встала. Ноги затекли от долгого сидения. Джису сделала несколько шагов по комнате, разминая мышцы, чувствуя, как кровь с трудом разгоняется по телу. Поправила хвост — выбившуюся прядь, которая лезла в глаза. Взяла с тумбочки бутылку с водой — теплую, почти не пьющуюся, но сделала глоток. Она вышла в коридор и столкнулась с Розэ. Блондинка стояла у стены, прислонившись спиной к холодному пластику, и смотрела в телефон. Прямые волосы падали на плечи, закрывая половину лица. На ней был оверсайз-свитер — серый, мягкий, потертый на локтях, из-под которого выглядывали кончики пальцев. Розовые, с аккуратным маникюром. Ногти короткие — чтобы не мешали играть на гитаре. Джису всегда замечала такие детали. Она заметила, что Розэ кусает нижнюю губу. Привычка, которая появлялась у неё в моменты напряжения. Не для камер, не для фанатов — для себя. Для того момента, когда никто не видит. Розэ подняла голову. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. Джису видела её лицо — бледное, без макияжа, с розовыми пятнами на скулах. Видела круги под глазами — такие же, как у неё самой. Видела, как Розэ прячет телефон в карман джинсов — дрожащими пальцами, будто боится, что Джису заметит что-то важное на экране. — Привет, — сказала Розэ. — Привет. Голос Розэ был низким, с хрипотцой — она тоже давно не спала. — Ты… — Розэ запнулась. — Ты сегодня рано. — Репетиция в восемь. — Я знаю. Просто ты обычно… — Я обычно что? Джису не хотела звучать грубо. Не хотела, чтобы это прозвучало как вызов. Но усталость брала своё, и слова вылетали раньше, чем она успевала их обдумать. Розэ не ответила. Отвернулась, сделала глоток из термокружки. Джису заметила, что её пальцы дрожат. Не сильно, едва заметно. Дрожь, которую невозможно скрыть, когда ты выпил уже пятую чашку кофе за утро. — Ничего, — сказала Розэ. — Удачного прогона. И ушла в сторону сцены, не оглядываясь. Джису смотрела ей вслед. Свитер Розэ был великоват, сползал с плеча, открывая бледную ключицу. Ключицу, на которой Джису заметила родинку — крошечную, почти незаметную, которую раньше никогда не видела. Она хотела окликнуть её. Сказать что-то. Что именно — не знала. Может, «давай выпьем кофе вместе». Может, «прости, что я такая». Может, «я тоже устала». Она не сказала ничего. Продюсер позвал снова. Громче, настойчивее. Джису пошла на сцену, сжимая в кулаке телефон, на котором так и не прочитала сообщения от Розэ.

***

Прогон был отвратительным. Джису чувствовала это с первой секунды. Синхрон не ловился — она слышала, как хлопает дверь за сценой, как звукорежиссер переговаривается с кем-то в наушниках, как собственное дыхание сбивается. Дыхание выходило рваным, поверхностным — она не успевала добирать воздух между фразами. Голос садился. Не так, как обычно — когда связки просто устали. Иначе. Будто внутри что-то сломалось, и каждый звук давался через боль. В конце «Kill This Love» она взяла высокую ноту с надрывом — не тем, который нужен для эмоции, а тем, который появляется, когда голосовые связки работают на пределе, когда горло сжимается от напряжения, когда каждое усилие отдается пульсирующей болью. В наушниках раздался голос звукорежиссера: — Джису, ровнее. Ты давишь. Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони — острая боль помогла сосредоточиться, отвлечься от гудения в ушах. — Поняла. Она сказала это спокойно. Слишком спокойно. Внутри же всё кричало. Розэ стояла в другом конце сцены, делая вид, что не слушает. Но Джису видела, как напряглись её плечи. Как она смотрит в пол, боясь встретиться взглядом. Как её пальцы сжимают микрофон так, что костяшки побелели. Джису вышла в коридор после разноса звукорежиссера. Ладони горели — ногти оставили глубокие следы на коже. — Ты давишь, — раздался голос за спиной. Джису обернулась. Дженни стояла у двери в свою гримерку, прислонившись плечом к косяку. Темные волосы были распущены, на лице — ни тени улыбки. Только усталость и прищур. — Слышала, — ответила Джису. — Мы все слышали. Даже Лиса в наушниках. Дженни кивнула в сторону конца коридора, где Лиса сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и методично наматывала на руку эластичный бинт. Она не смотрела в их сторону — только её плечи напряглись, когда Дженни сказала её имя. — Ты хочешь меня подбодрить или добить? — спросила Джису. — Не знаю. Ещё не решила. Дженни шагнула ближе. Остановилась в шаге, скрестила руки на груди. — Слушай. Я не лезу в ваши разборки с Розэ. Не мое дело. Но если ты продолжишь петь на жилах, ты сорвешь голос к третьему концерту. И тогда вести тур будет некому. — Это угроза? — Это забота. — Дженни усмехнулась, уголком губ. — Не благодари. Она развернулась и ушла, оставив после себя запах табака и чего-то горького. Джису смотрела ей вслед. Дженни никогда не была мягкой. После прогона их вызвали к продюсеру. Кабинет был маленьким, душным, с вечно мигающей лампой дневного света. Джису ненавидела этот кабинет. Здесь пахло перегоревшим кофе и пластиком. Здесь стены были серыми, без окон. Здесь они всегда получали плохие новости. Стафф — трое мужчин в черном — сидели по одну сторону стола, Джису и Розэ — по другую. Стулья были жесткими, неудобными. Джису чувствовала, как край сиденья впивается в бедра. — У нас проблема, — сказал главный. — Deadline через две недели. Тур. А вы звучите как два сольных артиста, которые случайно оказались на одной сцене. Джису молчала. Розэ смотрела в стол. На столе была царапина — глубокая, давняя, которую кто-то вывел шариковой ручкой. «지수 + 채영». Джису читала эту надпись уже сотни раз. — Мы решили, — продолжал продюсер, — что на ближайших концертах основные партии будут распределяться по результатам слепых прослушиваний. Сегодня вечером. Вы поете одну и ту же песню. Кто лучше — тот ведет тур. Джису почувствовала, как кровь прилила к лицу. Щеки стали горячими, будто кто-то включил под ними огонь. В ушах зашумело. — Это нечестно, — сказала она. Голос дрогнул — от злости, от обиды, от бессилия. — Это бизнес. — Мы группа. Мы должны работать вместе. — Тогда покажите, что вы умеете работать вместе. Продюсер посмотрел на неё тяжелым взглядом. Сказал это так, будто бросал перчатку. Вызов, от которого нельзя отказаться. Они вышли в коридор молча. Розэ шла впереди, быстрым шагом, почти бегом. Её кеды стучали по плитке — резко, нервно. Джису догнала её у лестницы, схватив за локоть. — Розэ. — Что? Розэ резко развернулась. Глаза блестели — от злости или от слез, Джису не поняла. Но увидела, как дрожат её губы. Как она сжимает челюсть. Как на шее вздулась жилка. — Ты знала об этом? — Нет. — Врешь. — Я не вру. — Розэ выдернула локоть. — Я такая же, как ты. Они просто хотят нас стравить. — У них получается. — Но не у меня. Розэ отвернулась и ушла. Её шаги эхом разносились по пустому коридору. Джису осталась стоять у лестницы, сжимая в руке телефон, который не разблокировала ни разу за весь разговор. Она смотрела на стену. Серую, гладкую, безликую. И чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое, горячее, невыносимое. Не злость. Не обида. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия.

***

Вечером студия звукозаписи была пуста. Только они вдвоем, звукорежиссер в стеклянной будке и напряжение, которое можно было резать ножом. Джису зашла первой. Надела наушники — тяжелые, давящие на уши. Встала перед микрофоном. Горел только красный свет — запись. Темнота вокруг была почти полной, только свет от пульта освещал пюпитр. Она спела. Не «Kill This Love». Не то, что просили. Она спела песню, которую написала сама. Ночью, когда не могла спать. Когда сидела на подоконнике в номере, смотрела на ночной Сеул и записывала строчки в заметки на телефоне, боясь, что забудет. О том, как тяжело быть одной в толпе. О том, как хочется, чтобы кто-то обнял и сказал: «Я слышу тебя». О том, как страшно открыться и как больно закрываться. Голос срывался. Не от напряжения — от того, что она вкладывала в каждую фразу слишком много. Слишком много себя. Слишком много того, о чем никогда не говорила вслух. Когда она закончила, в наушниках было тихо. Тишина длилась несколько секунд. Джису слышала только собственное дыхание — рваное, сбивчивое. — Джису, — голос звукорежиссера был удивленным. — Ты… Это не то, что мы просили. — Я знаю. — Почему? — Потому что это — я. А не то, что от меня хотят услышать. Она сняла наушники. Пальцы дрожали. Она положила их на пульт и вышла из студии, не оглядываясь. Розэ ждала в коридоре, прислонившись к стене. Белая стена, серая плитка пола, мигающий свет. — Твоя очередь, — сказала Джису. — Я слышала. — Как? — Двери стеклянные. Звук проходит. Джису хотела уйти. Но Розэ взяла её за руку. Рука Розэ была холодной. Пальцы тонкие, дрожащие. На запястье — тонкая серебряная цепочка с кулоном-нотой. Джису видела её сотни раз, но только сейчас заметила, как цепочка блестит в мигающем свете коридора. — Это было красиво, — сказала Розэ. — Правда. Джису посмотрела на их сплетенные пальцы. Чувствовала тепло, которое постепенно разливалось по руке — от кончиков пальцев к ладони, от ладони к запястью. — Спасибо, — ответила она. Розэ вошла в студию звукозаписи и увидела Лису. Макнэ сидела на кожаном диване у дальней стены, поджав под себя ноги, и смотрела в телефон. На ней был мешковатый худи с капюшоном, надвинутым на глаза, и джинсы с дырами на коленях. — Ты здесь? — удивилась Розэ. — А где мне еще быть? — Лиса не подняла головы. — Тренировка закончилась, в общагу ехать рано, а Дженни захватила душ на два часа. — Жестко. — Обычное дело. Розэ подошла ближе. Свет мониторов освещал лицо Лисы — спокойное, сосредоточенное, с челкой, которая вечно лезла в глаза. — Ты будешь слушать? — спросила Розэ. — Придется. Звукоизоляция здесь дырявая, как моя карта после шопинга. Розэ усмехнулась. Лиса наконец подняла голову. Посмотрела на Розэ долгим, изучающим взглядом — так смотрят на человека, которого знают сто лет, но вдруг замечают в нем что-то новое. — Розэ, — сказала она. — Что? — Не дай им сломать тебя. Ни продюсерам, ни стаффу, ни Джису. Поняла? Розэ хотела спросить, что Лиса имеет в виду. Но звукорежиссер позвал её в будку, и она пошла к микрофону, оставив Лису на диване. А Лиса смотрела ей вслед и думала о том, что эта группа разваливается. И что единственный способ собрать её обратно — это дать людям, которые поют, наконец услышать друг друга. Когда Розэ зашла в студию, Джису осталась в коридоре, прижавшись спиной к стене. Сквозь стекло она видела, как Розэ встает перед микрофоном. Как надевает наушники. Как закрывает глаза. И начала петь. Ту же песню. Ту же, что и Джису. Джису замерла. Она не знала, откуда Розэ знает слова. Не знала, как та успела выучить. Не знала, когда успела запомнить каждую строчку, каждую паузу, каждый полутон. Голос Розэ звучал так, будто эта песня была её собственной. Будто она писала её ночью на подоконнике. Будто она плакала над этими строчками. Джису закрыла глаза и слушала. Слушала, как голос Розэ поднимается и опускается. Как он дрожит на высокой ноте. Как замолкает в конце, оставляя после себя тишину, полную боли и надежды. Когда Розэ закончила, Джису почувствовала, что у неё мокрые щеки. Она плакала. Не от грусти. От того, что её услышали. Впервые за долгое время — по-настоящему.

***

Результаты объявили через час. Кабинет был тот же. Те же серые стены, та же мигающая лампа. Тот же запах пластика и кофе. — Вы обе прошли, — сказал продюсер. — В следующем туре поете дуэтом. Одна песня на двоих. — Как это? — спросила Розэ. Голос её был тихим, почти безжизненным. — А это уже ваша задача. Они вышли на улицу. Ночной Сеул горел огнями. Небо было низким, с рыжим отблеском от городских фонарей. Джису смотрела на Розэ. Блондинка стояла рядом, сжав плечи, будто замёрзла. — Ты как? — спросила Джису. — Не знаю. — Я тоже. Они доехали до отеля в одной машине. Молча. Только шум мотора и редкие гудки такси. Лифт ехал медленно, и Джису смотрела на свое отражение в зеркальных дверях — уставшее, бледное, с размазанной тушью. — Зайдешь ко мне? — спросила Розэ. Джису повернула голову. Розэ смотрела на неё в упор. Глаза её были красными — она плакала в машине, пока Джису делала вид, что не замечает. — Зачем? — Поговорить. — Мы не разговариваем. — Пора начать. Номер Розэ был таким же, как у Джису — стандартный, безликий, с кроватью посередине и телевизором на тумбочке. На столике — недопитая чашка кофе, открытая пачка печенья, телефон на зарядке. Розэ села на кровать, поджав ноги. Свитер сполз с плеча, открывая ключицу. Джису заметила ту же родинку, что и утром. Джису осталась стоять у двери. — Ты злишься на меня? — спросила Розэ. — Нет. — Врешь. — Не вру. Я злюсь на систему. — Я тоже. Джису прошла к окну. За стеклом горел ночной город. Огни машин. Реклама. Жизнь, которая шла мимо. — Почему ты спела мою песню? — спросила она. — Потому что она обо мне. — Ты не знаешь, о чем она. — Знаю. — Розэ встала. Подошла ближе. — О том, как страшно быть одной. О том, как хочется, чтобы кто-то обнял и сказал: «Я слышу тебя». Джису обернулась. Розэ стояла в двух шагах. Босая, в той же одежде, что и днем. Свитер сполз с плеча. Кожа блестела в свете ночника. — Я слышу тебя, — сказала Розэ. — Всегда слышала. Даже когда мы молчали. Джису сделала шаг вперед. Потом еще один. Она остановилась вплотную. Чувствовала тепло тела Розэ — через одежду, через воздух. Чувствовала запах — цветочный, сладкий, с ноткой кофе и усталости. Джису подняла руку. Провела пальцами по щеке Розэ — медленно, боясь спугнуть. Кожа была гладкой, теплой, чуть влажной — Розэ плакала недавно, и следы ещё не высохли. — Можно? — спросила она. — Да.

***

Джису поцеловала её. Медленно, пробуя на вкус. Губы Розэ были мягкими, с привкусом вишневой помады и соли — от слез. Язык скользнул внутрь, и Розэ застонала — тихо, горлово, отдаваясь вибрацией. Розэ ответила не сразу. Замерла на секунду — Джису чувствовала, как дрожат её плечи, как сбивается дыхание. А потом прижалась сильнее, обвила руками шею Джису, пальцами вцепилась в волосы. — Я так давно этого хотела, — выдохнула Розэ в губы. — Почему не сказала? — Боялась. — Чего? — Что ты оттолкнешь. Джису провела руками по спине Розэ — по позвоночнику, по лопаткам, по талии. Тело Розэ было гибким, горячим, живым. Она чувствовала каждый позвонок, каждую мышцу, каждый вздох. — Я не оттолкну, — сказала Джису. — Обещаешь? — Обещаю. Она подхватила Розэ под бедра и опустила на кровать. Матрас прогнулся под их весом. Розэ смотрела снизу вверх, глаза блестели в свете ночника. — Раздень меня, — попросила Розэ. — Не торопись. Джису опустилась на колени перед кроватью. Паркет был холодным, твёрдым, но она не чувствовала. Она сняла с Розэ носки — сначала один, потом второй. Пальцы ног были розовыми, аккуратными. Джису поцеловала щиколотку — кость выступала под кожей, острая и хрупкая. Подъем — кожа там была тонкой, почти прозрачной. Икру — мышца напряглась под губами. Розэ выдохнула. Дрожь прошла по телу, от ног к животу, от живота к груди. — Джису… — Я здесь. Джису поднялась выше. Стянула свитер через голову — медленно, чтобы не запутаться в волосах. Ткань скользнула по коже, открывая плечи, ключицы, кружево бюстгальтера. Розэ помогла — приподняла руки, и свитер упал на пол. Джису смотрела. Кожа Розэ была бледной, почти светящейся в полумраке. Ключицы выступали — острые, как крылья. Между ними — ямочка, которую Джису захотелось поцеловать. Она наклонилась и коснулась её губами. Розэ вздрогнула. — Ты красивая, — сказала Джису. — Не смотри так. — Как? — Будто я из стекла. — Ты и есть из стекла. Хрупкая. Прозрачная. Я вижу тебя насквозь. Джису расстегнула бюстгальтер. Одно движение — и ткань упала. Грудь Розэ была бледной, с розовыми сосками, которые затвердели от воздуха и от взгляда. Джису наклонилась и поцеловала сосок — медленно, нежно, языком обводя вокруг. Розэ застонала. Громче, чем в поцелуе. Руки вцепились в простыни. — Еще, — попросила она. Джису перешла на другую грудь. Рука скользнула по животу — к резинке штанов. Розэ помогла снять их — приподняла бедра, и ткань скользнула вниз. Розэ осталась в одних трусах. Кружевных, белых, почти прозрачных. Сквозь ткань угадывалась темнота. Джису смотрела. — Ты вся мокрая, — сказала она. — Это ты. — Я еще не начинала. — Начинай. Джису опустилась ниже. Поцеловала живот — плоский, гладкий, с легкой дорожкой волос от пупка вниз. Кожа была горячей, пахла кремом и возбуждением. Розэ выгнулась, вцепилась в простыни пальцами — костяшки побелели. — Джису… — Что? — Пожалуйста. — Что пожалуйста? — Тронь меня. Джису стянула трусы. Медленно, открывая кожу дюйм за дюймом. Розэ была влажной. Блестящей. Пульсирующей. Запах ударил в лицо — острый, сладкий, живой. — Ты пахнешь, — сказала Джису. — Чем? — Собой. Возбуждением. Желанием. — Это все ты. Джису наклонилась. Поцеловала внутреннюю сторону бедра — нежно, смакуя. Языком провела по коже, чувствуя соль, чувствуя Розэ. Кожа там была тонкой, почти прозрачной, с голубыми прожилками вен. — Пожалуйста, — прошептала Розэ. — Пожалуйста, Джису. Джису накрыла ртом клитор. Розэ закричала. Джису работала языком. Медленно, глубоко, чувствуя, как Розэ течет, как сжимается, как плачет от удовольствия. — Пальцы, — выдохла Розэ. — Не сейчас. — Джису… — Сначала ртом. Она ласкала Розэ долго. Бесконечно долго. Пока та не выгнулась дугой. Пока крик не затих. Пока тело не обмякло. Потом Джису поднялась. Легла рядом, прижала Розэ к себе. Чувствовала, как бьется её сердце — громко, часто, в унисон с её собственным. — Ты как? — спросила она. — Хорошо. Очень хорошо. — Правда? — Правда. А ты? — Я счастлива. Розэ повернула голову. Посмотрела в глаза. В свете ночника её зрачки были расширены, губы припухли. — Что будет завтра? — спросила она. — Завтра мы споем дуэтом. — А послезавтра? — Послезавтра споем снова. И будем ссориться. И мириться. И делать вид, что между нами ничего нет. — А на самом деле? Джису поцеловала её в лоб. Медленно, нежно. — На самом деле ты будешь приходить ко мне по ночам. И я буду целовать каждый сантиметр твоего тела. Снова. И снова. Пока мы не научимся говорить это днем. Розэ улыбнулась. — Договорились. Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. За окном светало.

***

Через две недели они вышли на сцену. Зал был полон. Тысячи светящихся палочек, тысячи голосов, тысячи сердец, бьющихся в унисон. Джису стояла в центре. Розэ — рядом. Они смотрели друг на друга. Не на зал. Не на камеры. Друг на друга. Музыка заиграла. Они начали петь. Их голоса сплелись — высокий, хрустальный голос Розэ и низкий, бархатный голос Джису. Не соперницы. Не конкуренты. Два голоса, которые наконец-то нашли друг друга. В конце песни Розэ взяла высокую ноту. Джису поддержала её — не голосом, а взглядом, улыбкой, теплом. Зал взорвался аплодисментами. Продюсер за кулисами кивнул. Стафф переглянулся. Джису взяла Розэ за руку. Пальцы переплелись. Теплые, живые, свои. — Мы сделали это, — сказала Розэ. — Мы сделали это, — ответила Джису. Они вышли на поклон — вместе. Впервые за долгое время — по-настоящему вместе. И держались за руки так, будто никогда не отпустят.

***