No Permission Needed

Мир жаден до историй, и чем драматичнее история, тем охотнее он её принимает, раздувает до небес и таскает по рукам, пока чужая жизнь не становится выхолощенной легендой с понятной моралью. Истории чемпионов для этого особенно хороши. Не надо далеко ходить — о том, как маленького Ферстаппена отец оставил на заправке, знает любой, кто хоть немного интересуется лором Формулы. Красиво, драматично, поучительно. История Джорджа Расселла легендой точно не была. В ней нет эпизода, на который можно указать пальцем и сказать: вот откуда всё началось. Она не эффектная и не слишком легко пересказывается, но тоже поучительная — и учит в первую очередь тому, как быть хорошим мальчиком. Ирония в том, что первым человеком, который отказывается подыгрывать ему в этом, оказывается Макс Ферстаппен. Джордж всё никак не может решить, стоит ли его за это благодарить или ненавидеть. Второе получается легче. Ненавидеть Макса вообще удобно: много лет практики, богатый материал, никаких серьёзных моральных усилий. Особенно когда тот сидит напротив него на собственной яхте — босой, загорелый, раздражающе расслабленный, всем видом демонстрируя покорную готовность к вечеру очередной британской драмы. Джордж драму разводить не собирается. Джордж вообще-то до этого почти месяц делает вид, что никакого повода для разговора нет. За это время проходят два гоночных уик-энда, один слишком громкий командный разбор и несколько интервью, где он ни разу не называет Кими фантастическим мальчиком, будущим спорта и прочей благородной чепухой. Даже после гонки, в которой он сходит, лидируя, и отрыв в чемпионате становится почти недосягаемым, Джордж говорит достаточно ровно. Теперь это титул Кими, который можно только проиграть. Впереди ещё много очков, но давление ушло: ему остаётся выходить на каждую гонку, пытаться выигрывать и получать от этого удовольствие. Тото он тоже отвечает жёстче. Сначала собственное несовершенство ощущается грубо. Почти невежливо. Даже неблагодарно. Потом — свободно. Не так, как о свободе пишут в красивых рекламных слоганах, конечно. Никакого ветра в лицо, раскрытых рук и внезапного просветления. Скорее как свежий сквозняк в комнате, где слишком долго не открывали окна: немного холодно, немного неприятно, но дышать всё-таки легче. Хотя было бы ещё лучше, если бы Макс Ферстаппен не оказался прав. К началу летнего перерыва Джордж твёрдо намерен не думать об этом вообще. Намерение держится два дня. На третий он сталкивается с Максом в марине Порто-Черво — случайно настолько, насколько вообще могут быть случайными встречи людей, которые отдыхают в одних и тех же неприлично дорогих местах, — и после короткого дежурного приветствия вдруг слышит собственное: — У тебя найдётся время поговорить? Макс смотрит на него с таким неподдельным удивлением, что Джордж едва не забирает слова обратно. Но это длится буквально пару секунд, а потом Макс кивает в сторону своей яхты. Поначалу разговор идёт чисто по профессиональной привычке. Им обоим проще говорить о машинах, чем о себе, поэтому они говорят о Бельгии, где дождевая гонка чуть не размотала половину пелотона, о Венгрии, где Ред Булл наконец оказался достаточно конкурентным для второго места, но всё ещё недостаточно стабильным, чтобы Макс мог спокойно принять результат. Макс ворчит, что инженеры так смешно произносят слово «корреляция», когда на самом деле имеют в виду «мы пока сами не понимаем, почему эта хрень не едет». Джордж даже немного забывается. Слушать Макса всегда интересно: он знает много и по каждому поводу имеет своё мнение. Саркастичен, местами несправедлив, язвителен. Если закрыть глаза на то, кто он такой, Макс — потрясающий собеседник. И, словно услышав эту мысль, тот неожиданно перебивает себя на полуслове и спрашивает в лоб: — Долго ещё будешь собираться с мыслями? — это невежливо и излишне прямолинейно, но Макс никогда ни с чьими чувствами особенно не считался. — Если тебе нужно ещё пять минут, можем, конечно, обсудить, как Алекс не сбил на трассе очередную зверушку. Джордж смотрит на него с укором. Макс жмёт плечами, но в чём он не прав? — Я не гоню, — добавляет он уже мягче. — Правда. Келли с девочками прилетят только послезавтра, мне некуда спешить. Но было бы приятно понять, когда ты наконец разродишься и можно будет перейти к джину. — Можно было предложить джин гостю, — недовольно зыркает на него Джордж, не столько желая выпить, сколько заполняя панику в мыслях, но Макс снова пожимает плечами, встаёт и направляется к бару. — Сам скажешь? — спрашивает он, доставая из бара тёмную бутылку Monkey 47 и пару бокалов. — Или мне опять озвучить? Опять. Джордж правда ненавидит Макса и его чёртову проницательность. Можжевельник в бокале раскрывается лесными ягодами и травами, мешается с запахом морской соли, дорогой кожи и полироли. Всё это пахнет роскошью и деньгами — Джордж за последние годы успел к такому привыкнуть, но никак не может привыкнуть к тому, что под пронзительно-голубым взглядом Макса чувствует себя морально нищим. — Я хочу… — он делает маленький глоток, чтобы спрятать паузу, и алкоголь ложится на язык маслянистой крепостью. — Хочу понять, как ты это увидел. — Что именно? — ухмыляется Макс, присаживаясь напротив. — Не придуривайся, а? Меня, — говорит Джордж и тут же морщится от кривой формулировки. — То, что происходило со мной. Расскажи, как ты понял, что я чувствую. Расскажи, как ты разглядел мою боль лучше самых близких людей. Этого Джордж, разумеется, вслух не говорит. Макс хмыкает и отвечает, не задумываясь. — Это было очевидно. Мы похожи. Нас обоих рано научили, что если хочешь остаться в игре, будь достаточно хорошим. — Так можно сказать о любом пилоте, — замечает Джордж. — Не о любом, — качает головой Макс. — Есть разница между «хочу выиграть» и «если я не выиграю, всё, что в меня вложили, окажется зря». Джорджа подмывает ответить сразу. Все они так росли — картинг не место для счастливого детства с печеньем и тёплым молоком по вечерам. Бесконечные финансовые вложения, чемпионаты и тренировки, усталость, ранние выезды, взрослые разговоры о бюджете — обычная реальность для любого, кто хоть немного приблизился к Формуле. Но именно поэтому он молчит. — Я читал твоё интервью, — говорит Макс, откидываясь на подушки. Его взгляд насмешлив и серьёзен одновременно; джин тягучими потёками остаётся на стенках бокала, следуя за ленивыми движениями его руки. — Где ты рассказывал про отца. Про секундомер, про то, как он говорил, что ты можешь быстрее… — Мой отец не похож на твоего, — тихо, но твёрдо перебивает его Джордж. — Я знаю, — кивает Макс. — Я сравниваю не их. Я сравниваю то, что осталось после в нас. Джорджу хочется защититься, но Макс не нападает — он просто веером выкладывает перед ним факты. Детство, которое не выглядело несчастным, потому что никто не бил его по шлему перед стартом чемпионата, но в котором всё равно слишком рано появилась цена. Семья, поставившая на младшего сына почти всё: деньги, время, бизнес отца, веру, которую нельзя было окупить простым «что ж, я сделал всё, что мог». Джордж давно вернул отцу деньги, вложенные в его карьеру, но так и не смог принять, что был достоин этого риска. Пятнадцатилетний мальчишка, которому пришлось научиться продавать себя подороже; быть не подростком, которому страшно, а деловым предложением в костюме, с презентацией в руках и таким отчаянным желанием не подвести, что его легко было принять за уверенность. — Мы все так жили, — упрямо говорит Джордж. — В картинге, в юниорках. Это не бог весть какая трагедия. — Да. Но только ты сделал из этого правило. — Какое? — Что даже хотеть надо так, чтобы никому не мешать. Джорджу хочется заорать, что это вздор, что Макс несёт чушь, что ему надо заткнуться, но он сам попросил о разговоре, а Макс был тем, кто действительно ему помог. Поэтому Джордж молчит и смотрит в бокал. Он не любит честность Макса. Он и джин не любит, но это не мешает признать, что конкретно этот достаточно неплох. Не то чтобы чужие слова открывают ему что-то новое, но они не позволяют ему продолжать делать вид, что он этого не знает. Он тяжело вздыхает и делает ещё глоток. — Почему ты решил, что я завидовал Кими? Макс смотрит на него поверх бокала с откровенным сочувствием, и Джордж почти видит, как тот отбрасывает излишне грубые варианты. Как благородно с его стороны. — Потому что, если бы ты просто злился, было бы проще, — Макс игнорирует выразительный взгляд Джорджа и повисшее между ними «поведение на грани насилия». — Сказал бы что-нибудь резкое, сделал его проблемой, нашёл бы повод, ты это умеешь. Но ты всё время делал наоборот. — Я вёл себя нормально. — Да нихрена это не нормально, — отмахивается Макс. — Смотреть на тебя тошно было. Правильный весь такой, чистенький, хороший мальчик. Не было в тебе такого раньше. Ты всегда был эмоциональный, упрямый и готовый отстаивать своё мнение любой ценой. Змей лицемерный. Это звучит почти как комплимент, и, глядя на окаменевшее лицо Джорджа, Макс продолжает: — А в этом сезоне тебя как мешком пристукнули. И я понимаю: одно дело сраться со мной и совсем другое — с молодым напарником. Юным. Невинным. Почти младшим братом. — Каждое слово заставляет Джорджа поджимать губы ещё сильнее. — Который ещё и обставляет тебя играючи там, где ты мечтаешь оказаться сам. Обидно ли тебе? Конечно. Завидовал ли ты? Да. Делал ли ты хоть что-нибудь, чтобы с этим разобраться? Ни-ху-я. Вот это и было ненормально. Он замолкает, позволяя Джорджу переварить услышанное. Ему до сих пор странно, насколько всё просто на словах — и насколько трудно было осознать и принять это умом и сердцем. Он до сих пор прислушивается к себе, касается своих чувств осторожно, но в моменты, когда хочется вновь последовать знакомым шаблонам, вспоминает тёплые руки на спине и непривычно острый запах чужого парфюма. И Джордж эхом повторяет собственные слова: — Спасибо. Макс салютует ему бокалом, и на какое-то время они позволяют тишине остаться безмолвным свидетелем их мыслей. Море настойчиво бьётся о борт яхты, истерично орут чайки, а заходящее солнце путается рыжими отблесками в золотистых вихрах Макса. Джорджу спокойно, как никогда, как не должно быть спокойно после того, как тебя методично препарировали на кусочки и даже не придали этому особого значения. Сложно даже понять, от чего именно: от самого ли разговора, от той новой свободы внутри, поселившейся совсем недавно и всё ещё непривычной, или от присутствия Макса рядом. Так ли тот был неправ, называя их похожими? Джордж никогда не задумывался об этом всерьёз. Очевидно, что похожи они не были. Любой, кто видел их рядом и имел хоть какую-то склонность к анализу, мог бы назвать десятки различий, начиная с характера: прямого до грубости у Макса и двойственного, зыбкого, собранного из множества слоёв у Джорджа. Но имело ли это значение, если речь шла не о манерах или предпочтениях в алкоголе? В глубине души Джордж готов признать — Макс действительно его понимает. Понимает как случайный неравнодушный прохожий, который останавливается возле твоей заглохшей тачки — и, засучив рукава, копается вместе с тобой в моторе, пытаясь понять, где именно проблема. Он мог пройти мимо, и всё-таки не прошёл. После всех ссор, обвинений, пресс-конференций и взаимного желания вцепиться друг другу в горло при первом удобном случае — протянул руку помощи в своём стиле и не попросил ничего взамен. Джордж вспоминает собственные слова, что хотел бы Макса в напарники, и с удивлением понимает, что теперь они имеют для него новый смысл. Тогда это звучало как вызов: поставить себя рядом с самым неудобным человеком на решётке и проверить, выдержишь ли. Сейчас он думает, что дело могло быть не только в этом. — Почему ты решил меня поцеловать? — вырывает его из мыслей Макс. Он смотрит без насмешки, всё такой же задумчивый. В его вопросе не слышится желания задеть — только желание услышать ответ. Будто предыдущий разговор был лишь его половиной сделки, а теперь настала очередь Джорджа. Спокойствие лопается почти беззвучно. Первым желанием Джорджа становится отмахнуться, объяснить всё импульсом на эмоциях — удобно и безопасно. Вот только Макс всё равно не поверил бы, а Джорджу совершенно не хочется ему врать. Не после всего, что тот уже сказал вслух. — Я хотел сделать что-то неправильное, — говорит он наконец. — Тогда мог ударить меня. — Это было бы слишком привычно, — слабо улыбается Джордж, и Макс зеркалит его улыбку. — Ты сказал мне сделать что-нибудь… запретное. Что-то, чего я никогда себе не позволил бы. Я смотрел на тебя, злился на тебя, думал о тебе — и мой мозг выдал первое доступное решение. Ты мужчина. Я мужчина. Поцеловать тебя было достаточно запретно. Макс пару секунд ошарашенно смотрит на него, пытаясь понять, не шутит ли он, а потом закидывает голову назад и начинает оглушительно хохотать. — Поверить не могу, что в двадцать первом веке это ещё кому-то кажется запретным, — он ставит бокал на стол, утирая навернувшиеся слёзы. — Вы с Льюисом радужные звёздочки на болиды лепили в месяц гордости, а теперь для тебя это достаточно запретно? — Во-первых, не мы с Льюисом, а Мерседес в рамках акции поддержки, — шипит Джордж, бросая в Макса декоративную подушечку. — А во-вторых, можно подумать, ты так сильно энергетики любишь, как на твоём тракторе понаклеено. — Вообще-то люблю, — Макс хватает подушечку и устраивает себе под поясницу, растекаясь по дивану. — Но, Джордж, серьёзно? Запретно? И всё? Джордж хочет сказать «да», потому что пошёл Макс нахрен со своими вопросами. Но внутри подвывает задетая гордость и требует стереть с чужого лица улыбку, а ещё «да» будет очередной неправдой, которой он по-прежнему не хочет оскорблять Макса. — Нет. Не всё. — Макс всё ещё улыбается, но в глазах его что-то вспыхивает. Джордж невольно раздражённо морщится. — С тобой было не страшно. Ты был… подходящим человеком для неправильного поступка. — Почему? — Потому что ты бы не сделал из этого катастрофу. Не начал бы жалеть меня. Не спросил бы сразу, что я чувствую, кого люблю и не нужно ли мне срочно поговорить с кем-то более компетентным. Макс смотрит на него так внимательно, что Джорджу приходится заставлять себя не отвернуться. — Если бы я знал тебя чуть хуже, — неожиданно мягко говорит Макс, — я бы решил, что ты мне доверяешь. — Я доверяю тебе, — отвечает Джордж машинально и почти не удивляется, когда понимает, что это не вызывает внутри отторжения. Потом всё-таки удивляется. — О боже. Кажется, я правда тебе доверяю. Он отворачивается и смотрит на море, быстро темнеющее, но всё ещё хранящее золотые искры уходящего солнца. Вдалеке зажигаются огни набережной, а над мысом Капо-Ферро вспыхивает одинокий свет маяка. Джордж рассеянно смотрит на него и думает, что иногда ориентир находится в самом нелепом месте из возможных. Например, прямо напротив. — Эй, — зовёт его Макс, и Джордж медленно поворачивает к нему голову. На губах Ферстаппена играет нахальная ухмылка. — Для меня это не было так запретно, как для тебя. Сначала Джордж не понимает, а потом как понимает. — А. — А, — передразнивает Макс. — Красноречие растерял? — Ты хочешь сказать, что… — Да, я целовал мужчин раньше. И не только целовал, если именно это ты сейчас пытаешься не спросить. Зачем ты мне это сказал? А как же Келли и Лили? Что мне теперь делать с этой информацией? Вопросы сталкиваются в голове, не успевая оформиться в один приличный, и Макс, кажется, прекрасно это видит. Со вздохом встаёт, забирает из ослабевших пальцев бокал и наполняет заново. Джордж на автомате делает глоток, а через секунду на его ноги падает тонкий шерстяной плед. — Но почему? — вырывается у него. — Потому что холодно?.. — удивляется Макс. — Почему для тебя это не проблема? Звучит до обидного жалобно и немного возмущённо, и, наверное, в любой другой момент Макс уже давно должен был вспыхнуть раздражением от чужой недалёкости. Вместо этого он толкает к Джорджу плошку с оливками. — Потому что это и не проблема, — он дожидается, пока Джордж возьмёт одну, и только тогда продолжает: — Это проблема ровно до того момента, пока ты не перестаёшь крутить это в голове. Ты слишком много думаешь там, где надо просто решить, хочешь ты чего-то или нет. Джордж хочет ответить, что у нормальных людей желания вообще-то имеют последствия. Что не всё в жизни решается простым «хочу» или «не хочу». Что у Макса, похоже, редкий дар проходить сквозь стены и удивляться, почему остальные всё ещё пользуются дверями. Но спорить не получается, и он не знает, виной ли тому джин или дьявольская уверенность Ферстаппена. — Перестань прогонять свои мысли через церковь, суд и чужое мнение, — говорит Макс. — Хочешь — иди и сделай. Не хочешь — забудь нахрен и не вспоминай больше. Это не делает тебя другим человеком. Он подбрасывает оливку и ловко ловит её ртом. — Это просто опыт. На ум снова приходит дурацкое сравнение с маяком. Макс всегда притягивал к себе внимание: харизмой, дерзким обаянием, бешеной энергетикой и улыбкой, которая меняла его лицо до неузнаваемости в зависимости от того, была она или нет. И сейчас он снова светит где-то впереди — не требует следовать за собой, не обещает спасения, но показывает, что берег существует и об него не обязательно разбиваться одиноким кораблям. Джорджу странно. Слишком много откровений — чужих и собственных — для одного вечера, но рядом с Максом всё это почему-то не превращается в катастрофу. С ним легко — не легкомысленно, не пьяно, просто Джордж ловит себя на мысли, что хочет узнать, обязательно ли желание должно пройти через анализ, оправдание и разрешение всех заинтересованных сторон, прежде чем он признает его своим. Он продолжает пристально смотреть на Макса, словно видит его лицо впервые, будто оно не успело опостылеть ему за последние годы. Смотрит на неровный футболочный загар, золотистую щетину, длинные пальцы, оглаживающие стенки бокала. Смотрит на губы так долго, что в какой-то момент становится совсем неловко, и он по инерции поднимает взгляд выше. Макс смотрит в ответ, невыносимо спокойный и расслабленный. Но сейчас Джордж буквально шкурой чувствует, что это далеко не так. Расслабленность у Макса показная, а внутри он собран до предела, и Джорджу кажется, что он понимает причину. Он ставит бокал на стол. Медленно, почти демонстративно, хотя пальцы слушаются предательски плохо. Макс следит за движением, но не спрашивает, и Джордж знает, что он сейчас вспоминает то же самое: тот эпизод, который должен был стать тайной, которой никто из них никогда больше не будет касаться. Но вот они здесь, и с каждой секундой, пока потемневшие до синего глаза Макса смотрят на него не моргая, воспоминания сами всплывают с глубины, поднимаются наверх, чтобы снова обрести форму. Джордж ошибся. Макс не маяк. Он грёбаная сирена. Холод кусает ноги, когда он скидывает плед в сторону и одним текучим движением перебирается к Максу на колени. — И что ты делаешь? — интересуется Макс вежливо, как на приёме у короля Виллема-Александра. — А что, непонятно? — недовольно фыркает Джордж, тянется к нему, но Макс качает головой, не позволяя коснуться себя. — Мне кристально понятно. Я хочу убедиться, что понятно тебе. Джордж бы пнул его за самодовольную ухмылку. Ему немного страшно, хочется, чтобы Макс опять сделал всё самое трудное за него, но горячая ладонь успокаивающе ложится на его бедро — Джорджу как никогда стыдно за свои микроскопические шорты, — а большой палец неторопливо выводит круги по коже. И он говорит так уверенно — и быстро, — как может: — Я хочу поцеловать тебя. — Хороший мальчик, — шепчет Макс, и ухмылка перетекает в тёплую улыбку. — Так намного лучше, правда? — Это значит «да»? — уточняет Джордж, стараясь не обращать внимания, как в груди ёкает от пошловатого прозвища. — Это значит, — Макс прижимает его ближе — лениво, будто равнодушно, но ладонь на бедре становится тяжелее, — что я тоже хочу. Джордж вдруг понимает, что это не просто приглашение — разрешение. Полный карт-бланш. Бесконечная зона DRS. Макс откидывается на спинку дивана — и он подаётся к нему, осторожно касаясь приглашающе раскрытых губ. И ничего страшного не происходит. Небо не падает, сирена не взвывает, вокруг не появляются люди, спешащие его обвинить. Есть только дыхание Макса на губах и собственное сердце, которое бьётся так глупо и громко, будто его поймали за чем-то гораздо более постыдным, чем едва начавшийся поцелуй. Макс, на удивление, не отвечает сразу — ждёт. Оставляет ему выход даже сейчас, и Джордж ясно осознаёт, что выхода не хочет. Он целует снова — уже глубже, настойчивее, и только тогда Макс наконец отвечает, сразу же перехватывая инициативу. Ладонь ложится Джорджу на затылок, касается так властно, что перестать думать становится до неприличия легко, — и Джордж поддаётся, раскрывается навстречу, пока чужой язык проходится по его верхней губе, собирая солоноватый привкус оливок и горькую травяную крепость. В голове всё путается: море за спиной, холод на голых ногах, горячие ладони Макса, его широкие плечи под пальцами. Руки сами находят опору, обводят плотные мышцы, уходят выше к шее, зарываются в волосы. Они такие неожиданно мягкие, что Джордж несильно сжимает их, и Макс тихо выдыхает ему в рот — звук проходит по коже мелкой неконтролируемой дрожью. Джорджа ведёт окончательно. Не от запретности — слово внезапно теряет смысл, — а от того, что Макс отвечает. От того, что его щетина непривычно покалывает губы. От того, как он не спеша меняет угол поцелуя, очевидно наслаждаясь процессом. Макс целуется как водит болид — умело и великолепно, — и где-то между последней инстинктивной попыткой сопротивляться и желанием податься ближе Джордж понимает, что ему становится мало. И одновременно с этой мыслью до него доходит, что Макс его только целует. Его бёдра остаются настолько неподвижными, что это начинает казаться почти издевательством; руки касаются поясницы, не пытаясь скользнуть ниже под край шорт. Он не пытается взять больше того, о чём они договорились на берегу, вдруг понимает Джордж, и это бьёт его наотмашь. Макс действительно слушает его. Не вежливо, не формально, не так, как слушают перед тем, как всё равно сделать по-своему. Он действительно держится в границах чужого желания. Осознание, что с ним давно так не обращались, накатывает удушающей волной. В его жизни желание почти всегда оказывалось чем-то, что нужно подстроить под чужие условия. Угадать, не испортить, не разочаровать, не показаться слишком холодным или слишком требовательным. Быть удобным даже в постели — такая идиотская, унизительная привычка, что от неё хочется горько рассмеяться. Или застонать. Или спрятаться лицом в его плечо и сделать вид, что это всё джин, Сардиния и дурацкий летний вечер. Но это не джин. Это Макс. Макс, который может быть невыносимым, грубым, самодовольным, невозможным человеком — и всё равно почему-то целует его так, будто желание Джорджа — хрупкая, драгоценная вещь, которую можно только держать в руках, пока она сама не позволит большее. Джордж целует его, уже не сдерживаясь, потому что всего этого слишком много: мягкие волосы между пальцев, широкая грудь под его грудью, низкий звук в горле Макса, когда Джордж случайно прикусывает его нижнюю губу, и мурашки, бегущие от этого по спине. Макс улыбается в поцелуй — Джордж чувствует это кожей, чувствует эту наглую уверенность, и отвечает тем, что тянет его за волосы чуть сильнее. Макс хрипло смеётся ему в рот. — Осторожнее, — шепчет он, но не звучит так, будто ему правда нужна осторожность. Джордж собирается сказать что-нибудь колючее и спасительное. Вместо этого только раздражённо выдыхает и снова целует, потому что слова сейчас слишком медленные, а рот Макса — нет. Рот Макса горячий, живой и до бешенства настоящий. И этого действительно мало. Не в смысле, что хочется большего — их тела уже давно недвусмысленно намекают за продолжение. Мало иначе. Ведь можно сейчас остановиться, встать и просто уйти, поправив шорты. Вернуться к прежней, безопасной форме существования. Джордж видит это будущее так ясно: он сходит с борта яхты, оставляя за спиной Макса, чернильное море и далёкий свет маяка где-то над мысом, а всё произошедшее снова превращается в эпизод, который можно никак не называть. Странный импульс, очередное «не бери в голову». Потом они опять станут собой и будут делать вид, что между ними ничего не изменилось. От этой мысли Джорджа пробирает холоднее, чем от ветра. Макс, кажется, чувствует перемену сразу. Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Глаза у него почти штормовые — и уже давно ни черта не спокойные. — Джордж, — зовёт он низко. Одного имени достаточно, чтобы стало ясно: Макс опять спрашивает. Не словами, но спрашивает. Всё ещё оставляет выход. Джордж почти ненавидит его за это. Макс не собирается делать проще, не пользуется моментом, хотя мог бы: Джордж сидит у него на коленях с остатками жалкой выдержки, сбитым дыханием, и всё, что Максу нужно, — просто взять. Вместо этого он ждёт. И Джордж немного истерично осознаёт, что сейчас придётся снова сказать. Не потому что Макс не понял, а потому что понял слишком хорошо: если Джордж не назовёт это вслух сам, он потом обязательно найдёт способ обесценить. Списать на атмосферу, алкоголь, разговор, благодарность, летний вечер, что угодно, только не на желание. — Не останавливайся, — просит Джордж едва слышно. — Пожалуйста. Макс смотрит на него несколько долгих секунд. — Ты представляешь, о чём просишь? — спрашивает он слишком трезво для человека, у которого зрачки уже почти съели радужку, а губы распухли от поцелуев. Его, Джорджа, поцелуев, боже. — Представляешь, каково это — быть с мужчиной? Насколько далеко ты готов зайти? Жар бьёт Джорджу в лицо так резко, что он почти отшатывается, но ладонь Макса между лопаток удерживает его на месте. — Я могу просто целовать тебя дальше, пока ты не кончишь. Могу довести тебя руками, — безжалостно прямо говорит Макс, не обращая внимания на пылающие щеки Джорджа. — Могу сделать тебе минет. Могу трахнуть. Границы определяешь ты, но я хочу услышать их сейчас. До того, как сниму с тебя эти бестолковые шорты. Варианты попроще почти сразу вылетают из его головы, особо там не задерживаясь. Последний остаётся внутри рваным пульсом, от которого сбивается дыхание, падает сразу куда-то под рёбра, в живот, ниже, туда, где тело понимает раньше, чем разум успевает всё испортить. В своём воображении он почти физически чувствует вес Макса на себе, его внутри, собственное тело, которому придётся довериться. Джордж вдруг думает, что никогда в жизни не попросил бы Кармен о таком, что даже сама мысль звучит неправильно. Рядом с ней он слишком хорошо знал, каким должен быть: нормальным, нежным, внимательным мужчиной, который не превращает постель в место для странных открытий о себе. С Максом же невозможно притвориться нормальнее, чем он есть. Макс уже видел в нём слишком многое и не отвернулся. — Я хочу всего, — говорит Джордж. Тише, чем хотелось бы, но достаточно внятно, чтобы не осталось жалкой возможности сделать вид, будто он сам не понял, что сказал. — Хочу полноценного секса. Макс смотрит на него так, будто он только что обогнал его на последнем кругу, будучи в десяти секундах позади. — Повтори, — просит он. — Нет. Уголок губ Макса едва заметно дёргается. — Джордж. — Я сказал достаточно внятно. Не ври, что не расслышал. — Я расслышал, — бормочет Макс, крепко сжимая руками его талию. — Просто хочу услышать это ещё раз. Джордж чувствует, насколько ладони Макса горячие и внезапно влажные — от волнения? напряжения? — и ухмылка расползается против воли. Что, всё-таки железная выдержка дала сбой? Он наклоняется ближе и смотрит Максу прямо в глаза. — Трахни меня, Макс. Сказать это оказывается одновременно ужасно и освобождающе. Макса ощутимо перетряхивает. Он порывисто притягивает Джорджа ближе, утыкается лицом в сгиб плеча и выдыхает жарко, вызывая волну мурашек по позвоночнику. Руки стальным кольцом сжимают талию так, что дышать даже немного больно. — Макс… — Да помолчи ты, — глухо говорит тот ему в шею, и Джордж послушно затыкается. Хотя, если честно, ему почему-то хочется радостно заорать, непотребно запищать от щекотного восторга и осознания, что легендарный Макс Ферстаппен не может шелохнуться, пережидая момент уязвимости, обыкновенную человеческую слабость, и причина этому — он сам. Но Макс берёт себя в руки до обидного быстро, снова смотрит на него совершенно нечитаемым взглядом, а потом вдруг напрягается и встаёт — прямо с Джорджем на руках. Джордж всё же издаёт непотребный высокий звук одновременно с тем, как Макс кряхтит от неожиданного усилия. — Я думал, ты легче, — он подхватывает Джорджа под бёдра, стараясь не уронить, пока тот пытается определиться, то ли ему засмеяться, то ли приказать немедленно опустить его на пол. — Выглядишь же как щепка. — Я на два килограмма легче, чем ты, — машинально выдаёт статистику Джордж и решает, что не против, чтобы его немного поносили на руках. Сжимает бёдрами талию Макса покрепче, устраивается поудобнее и максимально равнодушно спрашивает: — Ты куда-то собирался? Он всё-таки не выдерживает и смеётся, глядя на сосредоточенное лицо Макса, который пытается не споткнуться по пути к каюте сам и не приложить его головой о низкие балки. Немного давится воздухом, когда тот почти бесцеремонно кидает его на матрас, а потом падает рядом. В каюте ни черта не видно: кромешную тьму рассеивает лишь отдалённый свет с палубы, да белеет в темноте аккуратно заправленная кровать. Джордж чувствует ладонь Макса на своём животе, и как будто бы это именно тот момент, когда ему должно стать страшно. Но ему не страшно от слова совсем. — Я не передумал, — говорит он не столько Максу, сколько самому себе, и накрывает своей ладонью чужую, переплетает пальцы в неозвученном продолжении: я всё ещё хочу быть здесь с тобой. Макс поднимает их сцепленные руки к губам и медленно, по одной, целует костяшки пальцев — от этой неуместной нежности у Джорджа снова внутри короткое замыкание. Ему сейчас необъяснимо хорошо, спокойно, и меньше всего хочется придавать происходящему слишком большое значение. — Тогда хочу обсудить несколько моментов, — говорит Макс серьёзно. — Стоп-слово, контракт, жёсткие ограничения? — невинно уточняет Джордж. — Мне начинать волноваться, мистер Грей? Макс пару секунд осмысляет услышанное, а потом фыркает и кусает его за палец — несильно, но достаточно ощутимо. — Ай! — Не сравнивай меня с этим придурком. — Да уж, прям никаких вайбов помешанного на контроле. Макс приподнимается на локте, глядя на него с укором. Становится немного стыдно: он не хотел задеть Макса сравнением, потому что разница тут очевидна и дураку. Макс не стремится к власти и контролю — он делает всё, чтобы они не зашли за грань ни на миллиметр. Джордж прекрасно видит все риски, на которые Макс идёт ради него. Несомненно, он преследует и свои интересы тоже — не святой же он, в самом деле, — но вряд ли в его планах на этот вечер значилось лишать Джорджа Расселла девственности на семейной яхте. И меньшее, что Джордж может сделать, — не обесценивать то, как серьёзно Макс относится к его желаниям. Возможно, даже серьёзнее, чем сам Джордж привык к ним относиться. — Прости, — шепчет он и чувствует, как Макс смягчается и коротко сжимает его пальцы. — Наше стоп-слово — «стоп», — говорит он уже спокойнее. — Не терпишь молча. Отвечаешь на прямые вопросы. Если нужно медленнее — говоришь «медленнее». Если что-то не так — говоришь сразу. Джордж снова почти улыбается, но на этот раз уже не спорит. В целом спорить с Максом, лёжа в его кровати после просьбы трахнуть себя, — занятие уже не то чтобы бесперспективное, а попросту идиотское. Поэтому он просто сжимает его пальцы в ответ. — Хорошо. Скажу. И в следующее мгновение оказывается подмят под тяжёлое тело — даже охнуть не успевает. Чёртова медоедская реакция Ферстаппена. Колено как-то очень знакомо вклинивается между бёдер, под поясницу ложится ладонь, а на губы — поцелуй, в котором больше нет ничего общего с тем, что было на палубе. Тогда Джордж ещё чувствовал, что дверь приоткрыта и он в любую секунду может выйти. Сейчас он сам оглушительно её захлопывает — и, кажется, готов провернуть ключ пару раз для надёжности. Это должно ощущаться опасно, но ощущается только жарко, предвкушающе и совсем немного стыдно — настолько, что ещё пару минут, и на стыд станет окончательно наплевать. Джордж плавится под его губами, по привычке пытается отвечать сдержанно, сохранить хоть остатки достоинства там, где Макс уже целует его так, будто хочет выжечь из него все невысказанные возражения. Губы спускаются ниже, к ключице, возвращаются к горлу, щетина царапает кожу, и Джордж сам не замечает, как запрокидывает голову, открывая ему больше доступа. Ничего принципиально нового в этом нет, думает он. Его и раньше целовали, гладили, хотели, прижимали к матрасу. И если не думать о том, чьё именно мощное тело сейчас нависает над ним, всё это не кажется по-настоящему запретным. Даже твёрдое напряжение у бедра не вызывает внутреннего ступора, которого он, возможно, ожидал. Непривычно — да. Слишком откровенно — безусловно. Но Макса так явно ведёт от каждого его ответного движения, что Джорджу быстро становится не до смущения. Он только поворачивает голову, снова находит его губы и целует уже сам. Когда Макс отстраняется и проводит пальцами по краю его футболки — можно? — Джордж сглатывает. На секунду хочется съязвить, что после всего сказанного футболка теперь, очевидно, последний бастион нравственности, но вместо этого сам стягивает её через голову одним слитным движением. Ткань падает куда-то в сторону, а Джордж, не спрашивая, тянется к футболке Макса. Цепляет край очередного шедевра редбулловского мерча, тянет вверх, нарочно царапая кожу на животе. Слышит, как Макс коротко шипит сквозь зубы, и, пьянея от собственной смелости, касается пояса его шорт. Из Макса вырывается несколько приглушённых ругательств, и он бесцеремонно вытряхивает их обоих из остатков одежды. Джордж бы возмутился, но Макс, теряющий терпение, нравится ему слишком сильно, поэтому он только молча приподнимает бёдра. Не до конца расступившаяся темнота оказывается одновременно спасением и издевательством. Джордж рад, что не видит всё слишком отчётливо, и тут же злится, что видит недостаточно. Они не раз раздевались друг перед другом в боксах, после взвешивания и даже после особо жарких гонок. Но одно дело краем глаза заметить торс со следами швов от термобелья и совсем другое — касаться гладкой кожи, видеть в полутьме широкую грудную клетку, чувствовать движение мышц под пальцами и понимать, что сейчас это не будничная реальность паддока. Сейчас это только для него. Он чувствует, как взгляд Макса скользит по нему, и это почти как прикосновение — внимательно, открыто, без доли насмешки, за которую можно было бы зацепиться и спрятаться. Макс смотрит молча, но в этом молчании столько откровенного желания, что у Джорджа теплеет под рёбрами. А потом Макс тянется к тумбочке, достаёт флакон смазки, небрежно кидает на одеяло рядом — и от этой простой бытовой конкретности Джорджа на секунду накрывает. Вот сейчас? Уже настолько по-настоящему? Он не уверен, что готов. Макс, будто чувствует, не торопится. Только касается его бёдер ладонями, и паника отступает, потому что в этом касании нет напора. — Не бойся, — он невесомо целует его колено, взволнованно ищет взгляд. — Если будет плохо, я остановлюсь. — Я знаю, — отвечает Джордж и удивляется, насколько это правда. И сам разводит ноги шире. Стон Макса едва слышный, но Джорджа бьёт им под дых. Макс наклоняется и целует его живот почти благоговейно. Губы касаются кожи над пупком, спускаются ниже, ладонь проходит по напряжённым мышцам пресса, и Джордж чувствует, как собственное тело постепенно перестаёт ждать удара под этими тёплыми ласками. И немного запоздало понимает, что до этого он был так захвачен всем происходящим, что почти не замечал, насколько сильно хотел продолжения. Он изумлённо выдыхает, закрывает глаза — и чувства обостряются до предела. Губы Макса на животе. У внутренней стороны бедра. Горячее дыхание совсем рядом. Джордж всхлипывает, когда Макс берёт его в рот, распахивает глаза, невольно смотрит вниз — и сразу жалеет. Макс смотрит на него, не прекращая своих движений, и Джордж чувствует, как у него что-то беспомощно проваливается внутри. Возможно, после этого он уже никогда не сможет нормально с ним ругаться. Во всяком случае, не так, как раньше. Потому что в самый неподходящий момент обязательно вспомнит это: Макс между его бёдер, пухлые губы вокруг его члена и взгляд человека, который хочет его до безумия, но всё равно держит себя в руках ради него же. Поэтому, когда прохладная смазка касается ниже, Джордж старается не напрягаться. Тело всё равно настораживается — слишком непривычное ощущение, — но Макс не позволяет ему остаться с этим наедине. — Готов? Джордж прислушивается к себе и кивает почти сразу, потому что да, готов. До этого всё шло хорошо. Даже слишком хорошо, если честно. Макс был внимательным и терпеливым, и у Джорджа нет ни одной причины думать, что дальше будет иначе. — Скажи словами, — просит Макс. Джордж смотрит на него с усталой укоризной. — Готов, — выдыхает он. — Господи, какой ты душный. Макс было смеётся, но смех тут же гаснет, когда Джордж вздрагивает от первого касания. Ощущения странные. Просто давление. Скользкое, очень непривычное — достаточно, чтобы тело инстинктивно сжалось вокруг пальца Макса, прежде чем нехотя пропустить. — Больно? — тихо спрашивает Макс. — Нет. — Неприятно? Джордж дышит глубоко, прислушивается к себе и хмурится. — Не знаю. — Это не ответ. — Это самый точный ответ, который у меня сейчас есть, — огрызается Джордж и тут же добавляет спокойнее, но всё так же упрямо: — Продолжай уже. Видимо, Макс не слышит в этом «продолжай» ничего такого, что заставило бы его остановиться. Он выжидает ещё несколько секунд, целует Джорджа в бедро и только тогда двигается глубже. Губы возвращаются к члену, и это отвлекает очень хорошо — второй палец он почти не замечает, третий встречает со слабым стоном. Распирающая наполненность слегка разочаровывает: Джордж не чувствует никакого внезапного удовольствия, никаких фейерверков, никакой магической точки, о которой пару раз читал в рамках общего кругозора. Но умелый рот Макса снаружи и неторопливые движения внутри постепенно приближают его к границе, за которой уже не получается понять, где заканчивается дискомфорт и начинается что-то более приятное, тянущее внизу живота. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Макс негромко. Джордж смотрит на него сверху вниз — на приоткрытые влажные губы, растрёпанные светлые волосы, тёмные до королевской синевы глаза — и тихо смеётся. — Как будто мне в задницу пальцы засунули, Макс. Что за дебильные вопросы? Макс фыркает, опускает голову и на секунду прижимается губами к его бедру. Джордж чувствует его улыбку кожей. Как с ним легко. Джордж не может представить никого другого на его месте — это неожиданно колет грустью, но он отбрасывает её и полностью сосредотачивается на руках Макса. И что-то меняется. Давление остаётся давлением, странные ощущения — странными, но пальцы Макса двигаются всё свободнее, глубже, увереннее, и Джордж уже сам подаётся им навстречу. Мысль о том, что на их месте может быть член Макса, больше не пугает — наоборот, отзывается внизу живота таким жаром, что становится трудно дышать. Пугает другое: что этого так и не случится. Что они остановятся на полпути, он потом убедит себя, будто именно этого и хотел, а Макс… Макс просто примет любое его решение. И он решается. — Иди ко мне, — зовёт он, и Макс тут же подаётся к нему, оказывается лицом к лицу, не прекращая мучительно неторопливых движений внутри. Джордж касается его влажных висков и отчётливо понимает две вещи: он тут не один на грани — и как же он успел соскучиться по губам Макса. — Как ты хочешь? — шепчет Макс. Его трясёт едва заметно, но Джордж замечает. Сложно не заметить, когда они сейчас почти одно целое. И это волнение, это голодное предвкушение передаётся ему тоже. Он не отвечает — молча разворачивается, прижимается спиной к потной груди Макса и на секунду перестаёт дышать, когда между ягодиц ложится твёрдый член. Ощущение настолько острое, что тело реагирует раньше головы: бёдра сами чуть подаются назад, вырывая у Макса стон. — Не торопись, — Макс кладёт ладонь ему на живот, удерживая от движения, целует за ухом. — Подожди минутку. Спину ненадолго обжигает холодом; шелестит фольга, щёлкает резинка, слышатся влажные звуки смазки — дохрена смазки, Макс, похоже, выливает на себя половину флакона. Потом он возвращается, подхватывает Джорджа под колено, раскрывая шире, и в этом движении нет грубости. Только немая просьба довериться ещё немного. Кажется, Джордж ещё никому не доверял настолько. Он откидывает голову назад, встречает взгляд Макса, и они оба замирают, будто видят друг друга впервые. — Какой ты… блять, какой ты красивый, — Макс касается лбом его лба, трётся носом о щёку, ведёт губами по коже, продолжая шептать слова, которые Джордж никогда не ожидал от него услышать. — Ты с ума меня сводишь, Джордж Расселл. Я никогда не думал… Он не договаривает, целует его с каким-то отчаянием и толкается вперёд. Джордж сжимается, но Макс не пытается войти — вместо этого проводит членом ниже, скользит между ягодиц, по промежности. Задаёт ритм, даёт привыкнуть к амплитуде — и это одновременно успокаивает и распаляет до дурноты. Ожидание очень быстро перестаёт быть настороженностью и становится нетерпением. Джордж останавливает его решительно, придерживая за бедро. Макс дышит как загнанный бык, когда Джордж заводит руку назад и направляет его в себя, на секунду обмирая от двойного ощущения: горячей тяжести в ладони и болезненно ясного понимания, что сейчас произойдёт. Макс не мешает, не пытается перехватить инициативу — только накрывает его руку своей, помогая найти правильный угол, и прижимается губами к плечу. — Не торопись, — повторяет он глухо. Это почти смешно, потому что торопятся они оба. Потому что Макса трясёт. Потому что Джордж уже не контролирует даже собственный голос. Потому что между ними не осталось ни одного невинного сантиметра. Макс поначалу двигается осторожно, невыносимо медленно, но ритм, который они нашли пару минут назад, возвращается с каждым новым толчком, кружит голову настолько, что почти невозможно ни о чём думать. Джордж всё равно пытается — по старой привычке. Ухватиться за отдельные ощущения, назвать их, разложить по местам, будто от этого они станут послушнее. Но послушнее становится только он сам. Давление. Жар. Растяжение. Макс рядом. Его рука на животе, губы у виска, дыхание, которое сбивается каждый раз, когда Джордж подаётся ему навстречу. Это не похоже на удовольствие, к которому он привык. Оно закручивается спиралью внизу живота, расползается пульсирующим теплом, откликается на каждое движение, заставляет тело меньше спорить и всё чаще отвечать. Джордж понимает это не сразу. Зато Макс понимает. — Всё хорошо? Почти бессмысленная фраза, но Джордж слышит в ней слишком много: ты чувствуешь, я вижу, я здесь, я не сделаю больно. И ещё — совсем другое, плохо спрятанное: пожалуйста. Ответить на такое словами невозможно. Джордж только закидывает голову назад, и Макс целует его сразу же, осыпает мелкими жадными поцелуями всё лицо. От этой сбившейся нежности сердце пропускает удар. Потому что Макс так явно счастлив. Почти испуганно счастлив тем, что Джорджу действительно хорошо. Он бормочет что-то на нидерландском, который всегда казался грубоватым и смешным, а сейчас ложится на кожу почти лаской. Джордж ни слова не понимает — и, может быть, оно к лучшему. Если потом спросить, что это значило, Макс наверняка соврёт. Скажет, что это были какие-нибудь глупости, что-нибудь вроде «дыши» или «я с тобой». Джордж почти уверен, что это неправда. Но сейчас ему хватает того, как Макс это произносит. Рука скользит с живота ниже. — Можно? Джордж только коротко кивает, не доверяя голосу. И это почти оскорбительно — насколько быстро собственное тело отвечает на простое прикосновение, — но он даже не пытается себя за это осудить. Всё уже давно вышло за пределы того, что можно потом аккуратно сложить в коробку с надписью «занятный опыт» и убрать подальше. Джордж проживает происходящее слишком остро, чтобы притвориться, будто это только любопытство и желание понять, каково это — заниматься любовью с мужчиной. Всё дело в Максе. В человеке, который должен был быть невозможным, неудобным, неправильным для такой близости, а оказался единственным, с кем она не кажется ошибкой. Узел в животе разрастается, огненной рекой растекается по ногам, заставляя пальцы поджиматься. Джордж успевает только вцепиться в Макса крепче и выдохнуть его имя — последним предупреждением, что дальше держаться уже не получится, — и это, кажется, окончательно ломает что-то в них обоих. Он чувствует, как сжимается вокруг Макса, как тот коротко выдыхает ему в шею и срывается следом, — и больше уже не получается думать вообще. Сознание возвращается не сразу. Джордж чувствует руки Макса на груди, чувствует его всё ещё внутри, чувствует горячее дыхание у затылка, путающееся во влажных волосах. — Ты как? — хрипло спрашивает Макс. Джорджу хочется сказать что-нибудь достаточно колкое, чтобы вернуть им обоим почву под ногами. Вместо этого он только выдыхает: — Хорошо. Макс целует его в висок, осторожно отстраняется — только чтобы привести их обоих в порядок и вернуться обратно — а потом пригребает Джорджа к себе под бок, рассеянно рисуя пальцами узоры по чувствительной коже. Джордж лежит у него на груди и так же рассеянно молчит, слушая, как постепенно выравнивается сердебиение Макса. В голове лениво ворочаются вопросы, один неприятнее другого. Что это было. Что будет дальше. Что теперь изменится. Что он скажет себе утром, когда снова станет достаточно собранным, чтобы всё анализировать и портить. Потом вдруг думает, что, может быть, прямо сейчас ему вообще не обязательно думать. Так поступают хорошие мальчики, а Джордж только что переспал с женатым коллегой. Он фыркает от собственных мыслей. По-хорошему, ему всё равно надо уйти. Не потому что он хочет — как раз наоборот. Просто так было бы правильнее и безопаснее для них обоих. Но у него есть ощущение, что если он сейчас пошевелится, попытается выбраться из-под руки Макса, тот впервые за вечер не позволит ему решать. Словно в ответ на его мысли, Макс целует его в макушку и говорит совершенно буднично: — Я обычно встаю в семь. На завтрак что хочешь? — Младенцев, — отвечает Джордж после паузы. Он чувствует вибрацию в груди Макса у себя под щекой, когда тот смеётся. — Всегда знал, что с тобой что-то не так, упырь британский. — Поздно. Сам пригласил. — Какая трагическая ошибка. Но рука на его талии остаётся неподвижной.