Нестабильная переменная

«Смерть, но не для тебя. Никогда для тебя».

— Стивен Кинг, «Темная Башня»

Кровь Поттера казалась почти черной на фоне покрытого вековой пылью, старого крошащегося камня. Барти равнодушно щелкнул крышкой карманных часов. Две минуты сорок секунд. Он нахмурился с видом неудовлетворенного исследователя, чей эксперимент пошел не по плану. В прошлый раз — в тридцать шестом цикле — когда шипы пробили Поттеру легкое, он продержался три пятьдесят. В этот раз Барти попытался изменить траекторию и в последний момент толкнул аврора влево. Результат: шип прошел под другим углом, задев крупную артерию и яд добрался до предсердия значительно быстрее. Что ж, этот угол уклонения нужно вычеркнуть из расчетов и больше не использовать. Гарри хрипел, скребя окровавленными пальцами по каменному полу, отчаянно пытался подтянуться ближе к Барти. Его круглые дурацкие очки разбились еще при падении, одно стекло вылетело, а глаза уже начали затягиваться мутной, стекленеющей пленкой. — Крауч... — прохрипел Гарри и вместе со словом из его рта выплеснулась густая, темная пена с кровью. — Беги, дурак... оно сейчас рванет... алтарь... Гребаный гриффиндорец. У него вся грудная клетка превратилась в кусок разорванного мяса, легкие стремительно заполнялись кровью, а он тратил последние секунды жизни на то, чтобы спасти его. Это начинало дико, до зубовного скрежета раздражать. — Не трать дыхание, Поттер, — почти скучающе ответил Барти, присаживаясь рядом на корточки и внимательно наблюдая за тем, как расширяются зрачки Поттера. — Оно не рванет, пока твое сердце бьется. А ему осталось... три, два... Взгляд Гарри замер, уставившись в никуда, а пальцы на камне расслабились. А в следующий миг, мир с мерзким, тошнотворным хрустом вывернулся наизнанку. Барти моргнул, привыкая к ярком свету. Запах пыли и крови исчез, сменившись ароматом дешевого министерского кофе. Он снова стоял у входа в заброшенный особняк на окраине Йоркшира, ветер трепал полы его мантии, а браслет-ограничитель на запястье привычно холодил кожу. Рядом стоял живой и раздражающе целый Гарри Поттер и хмуро изучал темные, заколоченные окна убежища Ноттов, поправляя на носу абсолютно целые очки. — Значит так, Крауч, — процедил Поттер, поворачиваясь к нему. — Я доверяю тебе не больще, чем дементору на детском утреннике. Ты идешь за мной шаг в шаг. Если увидишь ловушку — сразу говоришь. Если попытаешься сбежать или выкинуть фокус... — ...ты проклянешь меня так, что мои собственные предки почувствуют это на том свете, — закончил фразу Барти, идеально скопировав интонацию аврора. Поттер осекся и нахмурился, его рука инстинктивно дернулась к палочке. — Откуда ты...Ты что, читаешь мои мысли, Крауч? Барти прикрыл глаза, пряча за веками лихорадочный блеск, и незаметно сделал еще одну крошечную царапину на внутренней стороне кожаного ремешка своих часов. Тридцать семь. Уже тридцать седьмой раз за этот бесконечный, проклятый вторник. — Интуиция, Поттер. — Барти открыл глаза и натянул на лицо свою фирменную, слегка безумную усмешку, от которой авроров обычно бросало в дрожь. Поттер фыркнул, очевидно, не поверив ни единому слову, но кончик палочки чуть опустил. — Вперед, Крауч. И помни про браслет. О, Барти помнил. Тяжелый обод из гоблинской стали на левом запястье невозможно было игнорировать. Он блокировал его магию, сводя ее к жалким искрам, достаточным разве что для зажжения свечи и постоянно тянул из него силы. Кингсли Шеклболт, этот оплот министерской морали и света, оказался на удивление прагматичным сукиным сыном. Когда после Турнира Трех Волшебников дементор так и не добрался до души Барти (спасибо паранойе мадам Боунс, решившей сначала провести допрос), Министерство не стало отправлять его обратно в Азкабан. Зачем гноить в камере ходячую, хоть и слегка безумную, энциклопедию Темных искусств? Так Барти Крауч-младший стал цепным псом Отдела Тайн, иными словами — сапером на минном поле. Этот особняк был буквально пропитан древней магией и скрывал ловушки, которые разорвали бы стандартный отряд авроров на куски за три секунды. И Шеклболт принял гениальное решение: пустить вперед того, кто мыслит как создатель этих проклятий. Если Крауч выживет и снимет защиту — отлично. Если его расщепит на атомы — что ж, одной проблемой меньше. А чтобы Барти не сбежал, к нему приставили целого Спасителя Магической Британии. Забавно, как быстро «светлые» переняли методы Лорда, стоило им прийти к власти. Скрипнула тяжелая дубовая дверь, открывшаяся Поттером. В нос снова ударил запах вековой пыли и гниющего дерева — запах, который Барти уже успел возненавидеть до глубины души. — На третью половицу не наступай, — бросил Крауч, даже не глядя под ноги и грациозно перешагивая невидимую руну, вырезанную на паркете. — Если, конечно, не хочешь, чтобы из панелей вылетели отравленные дротики. В прошлый… то есть, я полагаю, яд руноспура — не то, с чем твой хваленый иммунитет может справится, он вызывает мгновенное кровоизлияние в мозг. Поттер замер. Его ботинок завис в дюйме от проклятой половицы. Внимательные зеленые глаза сузились, сканируя затылок Барти с таким пронзительным подозрением, словно тот только что предложил ему воскресить Волдеморта. — «В прошлый»? — медленно повторил аврор. — Откуда такая поразительная точность, Крауч? Даже аналитики Отдела Тайн понятия не имеют, какие именно модификации ставил старший Нотт. А тут ты вдруг так уверенно называешь тип яда, даже без всякой диагностики. Но все же Гарри аккуратно перешагнул руну, но кончик его палочки теперь уперся Барти между лопаток ощутимо жестче. — Знаешь что? Как только мы закончим зачистку и вернемся в Министерство, я лично запру тебя в допросной с Невыразимцами, — пообещал ему Поттер. — Ты явно утаил от следствия чертову уйму информации о разработках Пожирателей. Посмотрим, как ты будешь умничать под тройной дозой Веритасерума. Барти пришлось сильно прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться в голос. «Как только мы вернемся». О, эта восхитительная, слепая вера в линейность времени и в то, что после этого бесконечного вторника обязательно наступит среда. Если бы этот правильный мальчишка знал, что никакого «завтра» не существует и что ровно через четырнадцать минут и сорок секунд его грудную клетку разорвет в клочья на каменном алтаре в подвале, а Барти снова откроет глаза на дорожке у особняка. Барти мысленно покатал эту угрозу на языке, находя ее почти трогательной. В двенадцатом цикле Поттер обещал сломать ему нос. В двадцать шестом — грозился добиться перевода в Азкабан без суда. Переменные в виде угроз менялись, но исход — никогда. А теперь допрос с Невыразимцами? Как мило. — С нетерпением жду этого увлекательного свидания, Поттер, — мурлыкнул Барти, не сбавляя шага и даже не обернувшись. — Но для того, чтобы сдать меня инквизиторам Кингсли, тебе придется сначала выжить. Так что будь хорошим мальчиком, держись ближе и старайся не делать резких движений. Он мог почти физически ощутить, как Поттер сверлит тяжелым взглядом его спину. — Иди уже, Крауч, — процедил Гарри сквозь зубы. Барти лишь шире ухмыльнулся во мраке коридора. — Как скажешь, Герой. Только не отставай. Скрипнула очередная массивная дверь, и они вошли в длинную, погруженную во мрак галерею. Здесь Барти знал каждый дюйм: где нужно пригнуться, чтобы не задеть невидимую паутину особенно мерзких проклятий, какая из статуй горгулий оживет, если подойти к ней ближе, чем на три фута. — Ты остановился, — напряженный голос Поттера снова вырвал его из размышлений. — В чем дело? — Растяжка заклинания удушья прямо на уровне твоей шеи, Поттер, — солгал Барти, плавно пригибаясь, хотя в этой части галереи не было ничего, кроме пыли. Гарри немедленно присел, его плечо на долю секунды прижалось к плечу Барти. Барти медленно выдохнул, чувствуя, как внутри ворочается какой-то фантомный голод непонятного происхождения. Он категорически отказывался давать этому чувству название, списывая всё на искажение психики из-за постоянных прыжков во времени. Когда реальность раз за разом стирается в пыль, разум инстинктивно вцепляется мертвой хваткой в единственную деталь, которая остается неизменной — то есть в одного невыносимого гриффиндорца, чья кровь каждый чертов раз оставалась на руках Барти. — Пригнись ниже, — прошептал Барти, намеренно склоняясь к самому уху Поттера, так, что его дыхание скользнуло по его коже. — Нам нужно пройти этот участок очень, очень близко друг к другу. Ему вдруг отчаянно, до дрожи в пальцах захотелось посмотреть, как загорятся кончики ушей Поттера от вторжения в личное пространство. В конце концов, в тридцать седьмой раз нужно же было хоть как-то менять условия эксперимента, прежде чем они снова дойдут до алтаря и Поттер снова попытается сыграть в мученика. Поттер дернулся, словно от удара током. Он резко отстранил плечо, а из горла вырвалось приглушенное шипение. — Держи свои больные шуточки при себе, Крауч, — огрызнулся Гарри, еще крепче сжимая палочку. — И не лезь в мое личное пространство. Но в тусклом свете люмоса Барти отчетливо увидел, как по шее аврора поползли предательские красные пятна, скрываясь под воротником мантии. Как очаровательно. Хваленая выдержка давала трещину от малейшего отклонения от привычного сценария. Барти мысленно поставил галочку в своем воображаемом журнале наблюдений. Переменная отреагировала на раздражитель, значит эксперимент продолжается. Но тридцать седьмой цикл закончился так же, как и предыдущие. В подвале, у покрытого рунами алтаря, Барти попытался физически отшвырнуть Поттера от активировавшейся ловушки. Результат: Гарри споткнулся, заклинание отрикошетило от стены, и потолок обрушился им на головы. И… все по новой, тьма и осточертевший хруст перезапуска петли. К сороковому циклу Барти уже перестал скрывать раздражение. Он попытался оглушить Поттера прямо на крыльце, используя остатки беспалочковой магии. Браслет-ограничитель немедленно впился в запястье раскаленным металлом, парализовав Барти от боли, а Гарри, решив, что Крауч спятил окончательно, связал его и попытался зачистить особняк в одиночку. Барти лежал на траве, глядя в серое йоркширское небо, аж пока пока дом не содрогнулся от взрыва, погребая под собой упрямого Героя. Перезапуск. К сорок третьему циклу Барти решил попробовать честность. — Мы во временной петле, Поттер, — заявил он, прислонившись к дверному косяку в коридоре. — И через десять минут ты умрешь в очередной раз. Гарри посмотрел на него с брезгливой жалостью, пробормотал что-то о том, что Азкабан непоправимо разрушает мозг, и шагнул прямо в ловушку с адским пламенем. Перезапуск. К сорок шестому циклу Барти устал уже до одури, до скрипа в костях. Его магическое ядро истончилось, истощенное постоянными перемотками времени, а обод ограничителя на запястье ощущался как свинцовая гиря, тянущая на дно. Он уже выучил смертельную хореографию этого дома наизусть, а его тело двигалось на полном автопилоте, просто на мышечной памяти уклоняясь от невидимых лезвий и перешагивая проклятые руны. И он вообще перестал смотреть на ловушки, а смотрел только на Поттера. Барти жадно считывал каждое его мимолетное движение. Наблюдал, как напрягается линия челюсти, когда аврор вглядывается в темноту или как серая пыль оседает на стеклах дурацких круглых очков. Длинные, нервные пальцы перехватывают древко палочки, а другая рука машинально — в который уже раз за этот бесконечный час — потирает бледнеющий на холоде шрам. Барти мог бы уже с закрытыми глазами нарисовать жилку, бьющуюся на его шее. Он поймал себя на пугающей мысли: его злила не сама смерть Поттера, а то, как быстро тухнет этот невыносимый, обжигающе-зеленый свет в его глазах. Барти ненавидел этот момент. Он хотел, чтобы эти глаза смотрели на него. Пусть даже с презрением и нескрываемым подозрением. Да пусть он обещает ему Азкабан, допросы, поцелуй дементора, что угодно. Лишь бы жизнь не угасала в этих глазах. Сорок седьмой цикл. Они стояли в ритуальном зале. В центре возвышался алтарь — уродливая глыба черного камня, исчерченная рунами, которые уже начали наливаться пульсирующим багровым светом. — Стой здесь, Крауч, — скомандовал Гарри, делая шаг к алтарю. — Я попробую разорвать контур с помощью... — Это не сработает, — устало перебил Барти, чувствуя, как внутри натягивается струна отчаяния. Осталось две минуты до активации шипов и до того, как Поттер снова захлебнется собственной кровью. Магия алтаря — это магия крови и намерений. Она реагирует на магическое ядро нарушителя, считывает его эмоциональный фон, его страх, его готовность к бою. Логика здесь была бессильна, а все физические перемещения, заклинания и щиты уже были испробованы. А что, если радикально изменить этот фон? Сбить настройки системы? Вызвать эмоцию настолько сильную и неуместную, что древний механизм просто подавится ею? Барти шагнул вперед. Браслет на руке предупреждающе нагрелся, но Краучу было плевать. — Что ты делаешь? — Гарри резко обернулся, вскидывая палочку. — Я сказал, стой на ме... Но договорить ему не дали. Барти преодолел разделяющее их расстояние одним быстрым рывком и схватил Поттера за грудки мантии, с силой впечатывая его спиной в холодный камень ближайшей колонны. Палочка Гарри со стуком выскользнула из пальцев — Барти ударил по его запястью, блокируя руку. Прежде чем Поттер успел возмутиться или ударить в ответ, Барти накрыл его губы своими. Это был жесткий, отчаянный поцелуй, на грани истерики. Барти впился в его губы с маниакальной жадностью утопающего, которому осталась секунда до того, как вода окончательно поглотит его. Он почувствовал вкус крови — кажется, Поттер в шоке прикусил губу, — и этот солоноватый привкус только подстегнул безумие Крауча. Он прижался к Гарри всем телом, чувствуя, как колотится его сердце — бешено и сбито, как у загнанной птицы. Магия Поттера вспыхнула диким, неконтролируемым коктейлем — в ней была паника, ярость, дезориентация и... Гарри издал сдавленный звук, дернулся, пытаясь оттолкнуть Крауча, но Барти лишь зарылся пальцами в его жесткие, вечно растрепанные волосы, удерживая на месте. Ну же, ломайся, чертова рунная система! Смотри на нас. Наблюдай этот хаос. Где-то на периферии сознания Барти услышал нарастающий, вибрирующий гул алтаря. Поттер наконец отмер, с силой толкнув Барти в грудь. — Ты совсем рехн... — выдохнул Гарри, его глаза потемнели от шока, а губы припухли. В следующую секунду раздался оглушительный треск, оповещая, что механизм алтаря сработал. Барти не успел обернуться — пол ушел из-под ног, его пронзил знакомый толчок, и свет погас. Барти моргнул, привыкая к резкому дневному свету, а ветер трепал полы его мантии. И вновь окраина Йоркшира и очередная царапина на ремешке часов. Сорок восьмой цикл. Он стоял, тяжело дыша, словно пробежал десять миль. На его губах всё еще фантомно горел этот грубый, солоноватый от крови поцелуй. Рядом стоял живой, целый и раздражающе ничего не помнящий Гарри Поттер, поправляя на носу очки. — Значит так, Крауч, — процедил Поттер, поворачиваясь к нему. — Я доверяю тебе не больше, чем дементору... Барти смотрел как шевелятся его губы, даже не вслушиваясь в на память заученные слова и… Его знаменитое, непробиваемое хладнокровие, державшее его в рассудке все эти годы, рассыпалось в пыль. Эксперимент в очередной раз провалился, а надежды прекратить этот бесконечный день сурка разбивались вдребезги. Сорок восьмой цикл смазался в одно сплошное, лихорадочное пятно. Барти уже и не помнил, как они дошли до подвала. Он механически обезвреживал ловушки, смотрел на затылок Поттера и чувствовал себя так, словно его накачали самым дешевым маггловским наркотиком. В подвале он даже не попытался остановить активацию алтаря, он просто стоял и смотрел в эти невыносимо-зеленые глаза, пока потолок снова не рухнул им на головы. А потом наступил сорок девятый цикл. Мир вывернулся наизнанку с таким оглушительным треском, что Барти показалось, будто у него лопнули барабанные перепонки. Барти не смог удержаться на ногах. Он рухнул на колени прямо на острый гравий дорожки, скрутившись пополам. Его вырвало желчью — желудок был пуст уже целую вечность. Браслет на левом запястье высасывал из него остатки жизни, пульсируя в такт слабеющему сердцебиению. Каждая перемотка времени требовала энергии, и поскольку других источников поблизости не было, петля жрала магическое ядро Крауча. Оно истончилось до состояния рваной паутины и Барти понял, что это конец. Петля больше не перезапустится. — Значит так, Крауч... — начал Поттер свою до тошноты привычную речь, оборачиваясь. Но тут же осекся, инстинктивно вскидывая палочку. — Какого дьявола ты творишь? Решил разжалобить меня мнимым приступом? А ну-ка вставай! Барти сплюнул горькую слюну, вытер рот тыльной стороной ладони и медленно, тяжело осел на полуразрушенные каменные ступени особняка. Он привалился затылком к холодной колонне и прикрыл глаза. — Мы никуда не пойдем, Поттер, — голос Барти был хриплым и лишенным привычной издевательской интонации. Гарри нахмурился, делая шаг ближе. Кончик его палочки угрожающе засветился. — Вставай, Крауч. Это приказ. Если ты думаешь, что можешь саботировать задание... — Заткнись, — беззлобно выдохнул Барти, открывая глаза и глядя на аврора снизу вверх. — Просто... заткнись на минуту и послушай меня. В прошлый раз ты умер от того, что тебе пробило грудную клетку обломками потолка. В позапрошлый — я пытался сломать алгоритм алтаря, засунув язык тебе в глотку, но шипы все равно пробили твои легкие. Поттер замер. — Что ты несешь? — Мы во временной петле, — Барти поднял дрожащую руку и постучал пальцем по циферблату своих часов. — И это сорок девятый раз, когда мы стоим на этом гребаном крыльце. У меня не осталось сил на пятидесятый запуск, Герой. Если ты умрешь сейчас — петля не перезапустится и мы просто сотремся из реальности. Оба. Гарри смотрел на него как на умалишенного. Его рука с палочкой не опустилась ни на дюйм. — Отличная попытка, Крауч, правда. Выдумать временную аномалию, чтобы избежать зачистки особняка. Поднимай свою задницу, живо! Барти издал звук, отдаленно похожий на смешок. — Твое левое колено чуть слышно щелкает, когда ты переносишь на него вес, — тихо начал Барти, смотря прямо в глаза аврора, игнорирую направленную на него палочку. — Ты инстинктивно бережешь правую сторону тела, потому что там, под ребрами, у тебя свежий шрам от темномагического ожога. А когда ты готовишься использовать сильное заклинание, ты всегда задерживаешь дыхание на полсекунды. — Легилименция, — отрезал Гарри, хотя его голос заметно дрогнул, а спина неестественно выпрямилась. — Ты как-то умудряешься читать мои мысли. — Браслет блокирует легилименцию, Поттер, и ты это прекрасно знаешь, — Барти устало привалился затылком к колонне, прикрывая глаза. — Еще у тебя на правом бедре три рваных глубоких шрама от когтей и на них наложено заклинание иллюзии, потому что ты терпеть не можешь, когда целители задают лишние вопросы. Гарри побледнел и палочка в его руке дрогнула. — Откуда... откуда ты... — На двадцать втором цикле ловушка в холле взорвалась чуть иначе, и тебе снесло половину бедра шрапнелью, — безразлично, словно зачитывая сухой отчет, произнес Барти, открывая глаза. — Ты отдал мне свою палочку, чтобы я удержал потолок от обрушения, а сам истекал кровью. Я разрезал твою мантию и зашивал тебя голыми руками и беспалочковой магией, аж пока ты не отключился от болевого шока. Поттер молча смотрел на него. — А на тридцать втором цикле ты задыхался от ядовитого газа в библиотеке, — безжалостно продолжал Крауч. — Я пытался сделать тебе искусственное дыхание. Твои губы на вкус как маггловские мятные леденцы, которые ты постоянно, как невротик, таскаешь в левом кармане мантии. Гарри судорожно выдохнул. Его левая рука неосознанно дернулась к карману, где действительно лежала смятая упаковка мятных конфет. — Сорок девятый раз, Гарри, — Барти впервые назвал его по имени. Он смотрел на аврора с пугающей откровенностью человека, которому больше нечего терять. — Ты умирал у меня на руках сорок восемь раз подряд. Я испробовал всё: пытался оглушить тебя, идти первым, разрушить алтарь темной, светлой магией, своей собственной кровью. Не работает ни черта. Эта треклятая железяка, — он дернул левой рукой с браслетом, — уже выпила меня до дна. Воздух между ними накалился. — Если ты умрешь снова, — голос Барти упал до хриплого шепота, — завтра уже не наступит ни для одного из нас. Гарри окончательно опустил руку с палочкой. Осознание чудовищной правды обрушилось на него. — Почему ты не сказал раньше? — тихо спросил Поттер, глядя на заколоченные окна особняка. — О, я пытался, — Барти горько усмехнулся. — На сорок третьем цикле. Но ты сказал, что Азкабан разрушил мой мозг, а затем угодил прямо в адское пламя. А я был занят сбором данных и был уверен, что смогу всё контролировать, как и всегда. Гарри повернул голову и внимательно посмотрел на профиль Барти. Остатки враждебности испарились из его взгляда. — И что мы будем делать теперь? — спросил Поттер. — Раз это последний шанс. Барти закрыл лицо руками. — Я не знаю, Гарри. Клянусь Мерлином, я понятия не имею. Гарри повернул голову и посмотрел на заколоченные окна особняка. — Давай проанализируем, Крауч, — медленно произнес Поттер, машинально потирая шрам. — У нас мало времени, так что используем твою феноменальную память. Что именно ты пытался сделать с алтарем? — Всё, — огрызнулся Барти, устало растирая виски. — Пытался его разрушить физически — бомбардой, адским пламенем, кровными контрпроклятиями да и ещё херовой тучей всего. На двадцать девятом цикле я даже распорол себе ладонь и залил этот чертов камень собственной кровью. Но механизм просто впитал ее, поблагодарил за закуску и всё равно выпустил шипы прямо тебе в грудь. Гарри нахмурился, его взгляд сфокусировался на какой-то невидимой точке. — Почему я? Почему эта дрянь каждый раз игнорирует тебя — бывшего Пожирателя — и убивает меня? — Потому что ты — ходячий маяк праведного гнева, Поттер, — Барти издал сухой, лающий смешок. — Как только мы входим в зал, ты видишь темный артефакт, и твой инстинкт орет «уничтожить». Алтарь считывает твою враждебность, классифицирует как главную угрозу и устраняет. — А если я обезоружу себя? — быстро спросил Гарри. — Брошу палочку у входа? — Это мы уже проходили. В четырнадцатом цикле я ударил тебя Экспеллиармусом еще в коридоре, — Барти прикрыл глаза, вспоминая, как Поттер голыми руками бросился прямо на механизм, пытаясь его обезвредить. — Это не сработало, потому что твое намерение всё равно оставалось агрессивным. Думаешь, Алтарь реагирует на деревяшку в твоей руке? Нет, он реагирует на твою враждебность, которая орет громче незрелой мандрагоры. Гарри замолчал. В тишине было слышно только, как ветер шуршит сухой травой на подъездной дорожке. — Это же ведь алтарь, — наконец тихо, почти благоговейно произнес Поттер. — Ритуальный камень. Барти открыл глаза, чувствуя, как внутри, под ребрами, начинает сворачиваться липкий узел. — И что с того? — Алтарь обычно требует подношения, — Гарри посмотрел на свои руки. — Но пока я пытаюсь уничтожить его или защититься, он воспринимает меня как врага, а не как жертву. А жертву нельзя взять силой в бою, она не будет засчитана. Глаза Барти расширились. Страх внутри мгновенно трансформировался в защитную, ядовитую ярость. — Только не говори мне, что твой знаменитый комплекс героя снова зачесался, — зло процедил Крауч, подаваясь вперед так резко, что браслет лязгнул о камень ступени. — Поттер, это ведь не партия в шахматы с Уизли! Это всего лишь слепая, бредовая догадка умалишенного. Добровольная жертва, говоришь? Да алтарь просто сожрет твою душу меньше чем за секунду! — А есть разница, Крауч? — Гарри поднял на него взгляд. В зеленых глазах была глухая обреченность. — Ты испробовал всё что только возможно, но итог один. И если ты не заметил, у нас нет плана Б. Слова Поттера падали тяжело, как могильная земля. Он рассуждал о собственной смерти с пугающей прямотой, от которой Барти стало физически тошно. — Отлично, гениально! — выплюнул Барти. — Вот прям таки разгадка века. Тогда я пойду первым и встану на эту чертову плиту и не буду сопротивляться. Пусть жрет. Гарри медленно покачал головой, глядя на Крауча с обреченной усталостью. — Алтарь тебя не возьмет, Барти. Крауч даже не вздрогнул от того, что Поттер назвал его по имени. — С чего бы это? Я... — Во-первых, из-за этого, — Гарри кивнул на тяжелый браслет на левом запястье Барти. — Он блокирует твою магию и для алтаря ты сейчас фонишь не ярче маггла. Во-вторых... ты сам только что сказал, что петля выпила тебя до дна. У тебя истонченное ядро и не осталось сил даже на ещё один перезапуск. Ты знаешь не хуже меня, что магия не принимает объедки. Ей нужен переполненный резерв, сила, чтобы насытиться. Барти судорожно вдохнул, открыв рот, чтобы выдать какую-нибудь язвительную отповедь, но слова застряли в горле. Потому что Поттер был прав. Была ещё и третья причина, которую они оба прекрасно понимали: в венах Барти десятилетиями текла темная магия, а на его предплечье есть выцветшая, но всё еще осязаемая Метка. Алтарь Ноттов, пропитанный такой же гнилой, темной сутью, просто игнорировал Барти. Он воспринимал его как своего, так что Крауч был для этого ритуала абсолютно бесполезным. — Если ты ошибаешься, — прохрипел Барти. Ему казалось, что невидимые руки сжимают горло. — Если эта груда камней просто убьет тебя как очередного нарушителя... петля не перезапустится. Мы оба просто исчезнем. Гарри смотрел на него не мигая. — А если я прав? Барти судорожно выдохнул. От этой мысли внутренности скрутило судорогой, превосходящей по силе любой Круциатус. — А если ты прав, — зло, почти что отчаянно процедил Крауч, и его голос впервые по-настоящему сорвался. — Жертва будет принята и петля разорвется. Механизм остановится, и я... я останусь жив. Наступит гребаная среда, Поттер. Я выберусь из этого особняка, вот только ты при этом останешься лежать на алтаре мертвым. Гарри долго смотрел на искаженное, побелевшее лицо Крауча. Гарри нахмурился. В его глазах промелькнуло искреннее непонимание. — И что? — ровно спросил он. — Тебе-то какая разница, Крауч? Разве не этого вы с Волдемортом добивались в свое время? Механизм убьет меня вместо тебя и ты выйдешь отсюда живым. Считай, что ты выиграл. Слово «выиграл» резануло Барти по ушам хуже ржавого ножа. Он уставился на Поттера, чувствуя, как в груди клокочет дикая, больная ярость. Выиграл? Темный Лорд, война, Министерство — всё это казалось сейчас выцветшими декорациями из прошлой жизни, а единственной осязаемой реальностью был этот проклятый йоркширский ветер, въевшийся в кожу запах крови и мальчишка, который только что обесценил сорок восемь циклов отчаянной, надрывной борьбы Барти за его жизнь одной тупой фразой. — Ты идиот, Поттер, — прошипел Барти, кривя губы в оскале, который должен был выглядеть издевательским, но получился жалким и ломаным. — Ты невыносимый, слепой, гриффиндорский идиот. Ты умирал у меня на руках столько раз, что я выучил наизусть анатомию твоих легких и точный ритм твоего предсмертного пульса. За эти часы ты стал... — он запнулся, проглатывая слово «одержимость», — моим личным нерешенным уравнением. И я терпеть не могу, когда кто-то другой — будь то древний кусок камня или твой собственный комплекс мученика — заканчивает мой эксперимент без моего разрешения! О, это был максимум признания, на который был способен сломанный рассудок Крауча — признания в том, что мир, из которого навсегда вырвали Поттера, уже не имел для него смысла. Гарри долго смотрел на искаженное, побелевшее лицо Барти и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на болезненное сочувствие. — Значит, тебе придется смириться с тем, что этот эксперимент ты провалил, Барти, — тихо ответил он, но в этих словах не прозвучало ни капли издевки. Поттер медленно поднялся со ступеней, машинально отряхивая пыль с колен мантии. — У нас не будет пятидесятого раза, — Гарри посмотрел на Барти сверху вниз. — Значит, я просто не буду сопротивляться. Один раз я уже ходил в Запретный Лес, чтобы красиво постоять под Авадой Кедаврой. Думаю, опыт не пропьешь. Вставай. Он протянул Барти руку. Барти Крауч-младший уставился на эту протянутую ладонь и горло сдавило так, словно на шее затянулась стальная проволока. Выжить и шагнуть в гребаную среду, переступив через тело единственного человека, который стал для него якорем. Поттер не имел права так просто сдаваться, но для Барти, привыкшего всегда манипулировать реальностью, это парализующее бессилие было хуже поцелуя дементора. — Ненавижу твой идиотский фатализм, Поттер, — выплюнул Барти, чувствуя, как мелко дрожат его собственные пальцы. Но он вложил свою ледяную ладонь в горячую руку Гарри. И когда Поттер с силой потянул его наверх, помогая подняться, Барти с пугающей ясностью понял: если этот сорок девятый раз действительно станет для них последним, он хотя бы пройдет эти оставшиеся шаги до алтаря в подходящей компании. Они вошли в особняк, и Барти почти сразу понял, что что-то незримо изменилось. Гарри шел первым. Его плечи были опущены, а палочка безвольно висела в руке, опущенная острием в пол. Они приблизились к невидимой руне на третьей половице. Барти рефлекторно, повинуясь въевшейся мышечной памяти, открыл рот, чтобы предупредить, но Гарри даже не замедлил шаг. Его ботинок опустился прямо на центр вырезанного на паркете символа. Барти перестал дышать, ожидая щелчка механизма и свиста отравленных дротиков. Но ничего не произошло. Гарри обернулся. В полумраке пыльного коридора его бледное лицо казалось высеченным из мрамора. — Похоже, сработало, — просто констатировал он. Барти сглотнул вязкую слюну. Успех их теории пугал его до одури. Каждый пройденный без активации ловушки метр доказывал, что Поттер был прав. Особняк не трогал их, потому что в этот раз видел жертву, добровольно идущую на заклание, и услужливо расступался, открывая дорогу к подвалу. Они прошли галерею со статуями горгулий — те даже не скрипнули камнем, затем миновали библиотеку, где воздух оставался кристально чистым, без единой примеси ядовитого газа. Барти шел шаг в шаг за Поттером, и с каждой секундой ледяной узел в его груди затягивался всё туже. Ему хотелось выхватить у Гарри палочку. Ударить его. Спровоцировать на выброс магии, сделать хоть что-нибудь, чтобы вернуть эту чертову враждебность и заставить систему дать сбой. Но он не сделал ничего. Его магическое ядро было пустым, а руки тряслись от истощения. Они спустились в подвал. Ритуальный зал встретил их мертвой тишиной. Алтарь в центре больше не пульсировал багровым, агрессивным светом. Черный камень, казалось, поглощал свет от единственного факела на стене. Гарри остановился в трех шагах от монолита. Он посмотрел на алтарь, затем перевел взгляд на свою палочку — остролист и перо феникса, ту самую, которая спасала его бесчисленное количество раз. А затем он просто разжал пальцы. Звук, с которым палочка покатилась по каменному полу, показался Барти оглушительным. — Поттер... — имя сорвалось с губ Крауча хриплым, жалким выдохом. Он сделал неуверенный шаг вперед, инстинктивно протягивая руку, словно мог удержать его. Но в тот же миг плотный, невидимый барьер древней магии отшвырнул Барти назад, впечатав лопатками в стену. Алтарь просто отсекал лишнее, а зрителей не пускали на сцену. — Всё нормально, Барти, — Гарри не обернулся. Он сделал последний шаг и вплотную подошел к алтарю. — Просто смотри на часы. Поттер медленно поднял руки и положил раскрытые ладони на ледяную поверхность камня, исчерченную рунами. И в следующий миг руны вспыхнули ослепительно-белым, режущим глаза светом. Барти зажмурился, вжавшись в стену. Барти услышал, как Гарри резко, судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Алтарь вскрывал его магическое ядро, но не разрывая плоть, а выпивая саму его суть. Свет становился всё ярче, проклятый камень гудел, вибрировал, пробираясь под кожу и заставляя зубы Барти ныть от напряжения. Это длилось, казалось, вечность, хотя на деле прошло не больше десяти секунд. Свет оборвался так же резко, как и вспыхнул, а гул утих. Барти распахнул глаза. В зале снова царил полумрак, а руны на алтаре налились глубоким золотым свечением и медленно угасли, слившись с черным камнем. Ритуал был завершен. Гарри Поттер лежал на полу у подножия алтаря, словно марионетка, которой перерезали нити. Барти не помнил, как оказался рядом с ним. Невидимый барьер исчез. Крауч рухнул на колени, обдирая кожу о камни, и дрожащими руками перевернул Поттера на спину. Его лицо было неестественно бледным, как у мраморной статуи. Глаза были закрыты, а дурацкие очки съехали набекрень. Барти сорвал перчатку, прижимая два пальца к сонной артерии на шее Гарри. Ни единого удара. Барти замер, его взгляд метнулся к собственному левому запястью. Дрожащими пальцами он откинул крышку карманных часов. Секундная стрелка неумолимо отмеряла время. Четырнадцать минут и сорок одна секунда. Сорок две. Сорок три. А это означало, что петля была разорвана. И внутри Барти что-то с оглушительным, непоправимым треском оборвалось. Безмолвная истерика ударила с такой силой, будто разорвав легкие и раздробив ребра. Ему показалось, что из подвала разом выкачали весь кислород. Барти смотрел на неподвижное лицо Гарри, на тонкий шрам на лбу, на чуть приоткрытые, обескровленные губы, и в этот момент, в оглушающей тишине склепа, на него обрушилось жуткое, неотвратимое осознание. Это с самого начала не было просто экспериментом. Он, Барти Крауч-младший, гений, убийца, человек, отдавший жизнь и разум Темному Лорду, оказался абсолютно, жалко и бесповоротно привязан к этому лохматому гриффиндорскому мальчишке. Поттер стал единственным смыслом, оставшимся в выжженной душе Барти. «Нет, — забилась в черепе паническая, отрицающая мысль, пока Барти медленно оседал на пол рядом с телом. — Только не это. Верните всё назад». Его блестящий, изворотливый мозг бился в агонии, пытаясь найти логическую лазейку, вспомнить заклинание, темный ритуал, некромантию — хоть что-то, что могло бы отменить смерть. Но натыкался лишь на глухую стену собственной беспомощности. Барти вдруг понял с пугающей ясностью: он бы с радостью остался в этой петле навсегда. Он бы согласился проживать этот проклятый вторник тысячи, миллионы раз. Он позволил бы особняку ломать себе кости, сжигать кожу, вытягивать магию по капле — лишь бы каждые пятнадцать минут снова видеть, как эти невыносимо-зеленые глаза смотрят на него. Пусть с ненавистью и презрением. Только бы живые. Но сейчас они были закрыты. — Открой глаза, черт бы тебя побрал, — хрипло умолял Барти, судорожно, до побеления костяшек сжимая ледяные пальцы Гарри в своих. — Ты обещал сдать меня Невыразимцам и в Азкабан. Ты не имеешь права вот так уйти и забрать с собой всё. Он вцепился в мантию Гарри, медленно склоняясь, пока не уткнулся лбом в его абсолютно неподвижную грудь. Барти зажмурился. Он пытался уловить хотя бы отголосок биения сердца, хотя бы крошечную искру чужой магии, но слышал лишь собственное прерывистое дыхание. И только тогда, в абсолютной темноте под опущенными веками, Барти Крауч-младший сломался окончательно. Впервые с того дня, как его мать умерла в Азкабане на его глазах, он заплакал. Он задыхался в беззвучной агонии человека, чей мир только что рухнул. Барти давился рваными рыданиями, судорожно сжимая в кулаках ткань на груди Поттера. В своем сломанном сознании он выл, проклиная Кингсли, особняк Ноттов, алтарь, Волдеморта, магию крови и всё мироздание. А больше всего он проклинал этого героического, слепого идиота, который научил его чувствовать что-то кроме безумия, только для того, чтобы это отнять, оставив Барти гнить в пустом, бессмысленном «завтра». Барти не знал, сколько времени он просидел так, не в силах разжать пальцы и отпустить тело единственного человека, которого по-настоящему… полюбил? А часы на его руке равнодушно продолжали отсчитывать минуты этой новой, мертвой реальности. И вдруг... Под его лбом что-то едва заметно дрогнуло. А затем грудная клетка Поттера резко взмыла вверх, втягивая воздух с таким звуком, словно он всплыл со дна океана. Гарри зашелся сухим, надсадным кашлем, выгибаясь на каменном полу. Барти отшатнулся так резко, что упал на спину, таращась на задыхающегося аврора расширенными, безумными от шока глазами. Кашель стих. Поттер застонал, поморщился и дрожащей рукой поправил свои кривые очки. Он с трудом сфокусировал мутный, но обжигающе-живой зеленый взгляд на перемазанном кровью и слезами лице Крауча. — Я же говорил, Барти, — хрипло, едва слышно прошептал Гарри, пытаясь изобразить свою фирменную кривую усмешку. — Я не так легко дохну... Привилегии Повелителя Смерти. Барти Крауч-младший смотрел на него, жадно ловя каждый его вдох. Его мозг, сломанный петлей и собранный заново за эти последние десять минут, выдал только одну связную мысль: он дышит. Его Гарри живой. Живой! Гарри тяжело оперся на локоть, чуть приподнимаясь с ледяного пола. Его взгляд медленно скользнул по дорожкам слез на бледных щеках Барти, по его сбитым в кровь костяшкам и судорожно сжатым пальцам. В зеленых глазах мелькнуло что-то глубокое, бездонное и до одури теплое. — Знаешь, — голос Гарри всё еще скрипел, как несмазанная дверная петля, — там, на станции... поезда сегодня всё равно не ходили. Пришлось вернуться. Барти понятия не имел, о каких поездах тот вещает, но это и не имело значения. Гарри протянул руку. Его пальцы, всё еще холодные от прикосновения к смерти, но несомненно живые, легли на щеку Барти, стирая влажную дорожку от слез. Крауч вздрогнул, как от удара, широко распахнув глаза. Прежде чем Барти успел хотя бы моргнуть, осмыслить жест или отстраниться, Гарри подался вперед. Он перехватил Крауча за воротник мантии, с силой притянул к себе и поцеловал. Но в этот раз это не было похоже на тот жесткий, отчаянный поцелуй-эксперимент у алтаря, когда мир рушился им на головы. Он был медленным, заземляющим. Губы Гарри были сухими, но горячими, и он целовал Барти так, словно хотел доказать им обоим, что они всё еще существуют в этой реальности. Барти Крауч-младший, человек, который никогда и ни перед чем не терял контроля, замер, как парализованный. Его руки безвольно повисли в воздухе, а в голове была звенящая пустота, будто система выдала критическую ошибку и отключилась. Гарри нехотя отстранился, всё еще сжимая мантию Крауча в кулаках. Расстояние между их лицами было не больше дюйма, на губах Поттера играла слабая, невыносимая ухмылка. — Скажу честно, — прохрипел Гарри, заглядывая прямо в ошарашенные, распахнутые глаза Барти. — На сорок седьмом цикле ты целовался куда увереннее, Крауч. Барти замер. На какую-то секунду его прошил парализующий ужас. Он вспомнил. Поттер помнит всё. Все сорок девять циклов. А это значило... Мозг, только что начавший собираться по кускам, снова затрещал по швам. Это значило, что Поттер прекрасно помнит, каким Барти был там, внутри этого проклятого вторника. Значит, Поттер видел всё это грязное, позорное закулисье. Видел, как в первых десятках попыток Барти безжалостно впечатывал его в стены, пытаясь просто оглушить. Прекрасно помнил, как холодный расчет медленно разваливался, перерастая в удушливую паранойю, в больную фиксацию на чужом дыхании и кривых шрамах. Поттер пропустил через себя каждый цикл, где Крауч пялился на него голодным, собственническим взглядом. Гарри знал, как выглядит блестящий Пожиратель Смерти, когда с него слетает маска. Гарри видел искореженную часть души Барти, которую тот скрывал за маской цинизма даже от самого себя. «Ты не должен был этого видеть», — панически забилась мысль в черепе Крауча. Как этот правильный, светлый гриффиндорец вообще сможет теперь на него смотреть? Он должен отшатнуться, потому что теперь он точно знает: Крауч — сломанный ублюдок, чья привязанность походит на удушье. Барти инстинктивно дернулся назад, пытаясь разорвать дистанцию, спрятаться, возвести между ними хоть какую-то стену, пока в глазах Гарри не появилось ожидаемое отвращение. Но Гарри не разжал кулаки на его мантии, он продолжал удерживать Барти на месте. В его зеленых глазах, смотрящих прямо в распахнутые, полные паники зрачки Крауча, не было ни капли страха или отвращения. Сколько Барти не всматривался, но увидел лишь всё понимающее принятие. Гарри смотрел на него как человек, который сам прошел через ад, видел чужих демонов в лицо — и решил, что эти демоны его вполне устраивают. — Перестань так громко думать, — хрипло, но твердо произнес Гарри. Он схватил Барти за затылок и чуть сжал пальцы, не давая отстраниться. — Я всю жизнь спасал людей, которые потом смотрели на меня с ужасом. А ты… Ты первый, кто посмотрел на меня так, словно я стою того, чтобы ломать ради меня время. Так что успокойся, Барти. — Ты... — Барти судорожно глотнул воздух, чувствуя, как ледяной панцирь ужаса трескается и осыпается. Внутри него, пробиваясь сквозь шок, уязвимость и руины прежней жизни, начинала расцветать сумасшедшая, нервная, истерическая улыбка облегчения. — Ты невыносимый, наглый, лохматый ублюдок, Поттер. Барти резко подался вперед, зарываясь дрожащими пальцами в жесткие волосы Гарри, и ответил на поцелуй — жадно, собственнически и до одури нежно, бесповоротно стирая из их жизней этот проклятый день сурка. Они целовались так, словно пытались выпить друг из друга остатки кислорода, словно боялись, что если разомкнут губы хоть на секунду, реальность снова схлопнется и отбросит их к началу проклятого вторника. Барти сжимал Гарри в объятиях с отчаянной силой, чувствуя, как под его ладонями бьется живое сердце. Поцелуй прервался только тогда, когда Гарри глухо застонал, инстинктивно сжавшись и прижимая руку к груди. Барти мгновенно отстранился, сканируя глазами лицо аврора. Хладнокровие вернулось к нему по щелчку пальцев. — Что? Где болит? — он уже тянулся к застежкам мантии Поттера, готовый снова лечить, зашивать, да и вообще делать что угодно. Гарри мягко перехватил его запястье. — Спокойно, Крауч. Все в порядке. Просто... — он скривился, делая осторожный вдох. — Умирать — это довольно энергозатратный процесс. Такое чувство, будто по моим ребрам потопталось стадо гиппогрифов. Барти медленно выдохнул. Его руки всё еще мелко дрожали, когда он аккуратно помог Гарри сесть прямо. — Ты идиот, — с чувством произнес Барти, глядя прямо в эти невыносимые зеленые глаза. — Ты самый безрассудный, невыносимый, самоубийственный идиот из всех, когда либо рожденных в Британии. — И тем не менее, ты плакал, — Гарри слабо усмехнулся, стирая большим пальцем остатки крови и пыли со скулы Барти. — Не думал, что у тебя вообще есть слезные железы. — Это была аллергическая реакция на твою непроходимую тупость, — огрызнулся Барти, хотя его голос безбожно сел, а переплетенные с пальцами Гарри руки выдавали его с головой. Он придвинулся ближе, почти упираясь лбом в его плечо, просто чтобы чувствовать его тепло. — Если ты еще раз попробуешь сыграть в мученика, Поттер, я лично подниму тебя из мертвых и убью снова. Своими руками. — Договорились, — серьезно кивнул Гарри. — А теперь давай убираться отсюда. Я ненавижу этот подвал. Они вышли из осточертевшего особняка, медленно спустились по каменным ступеням и остановились на дорожке. Гарри глубоко, с наслаждением втянул в себя холодный воздух, запрокинув голову. Барти смотрел на него, и внутри него разливалось чувство, которому он пока не мог подобрать названия — какой-то странное, пугающее умиротворение. Вдруг Гарри повернул голову и опустил взгляд на левое запястье Барти, на котором тускло блестел громоздкий браслет-ограничитель из гоблинской стали. Зеленые глаза аврора потемнели, в них снова появилась бескомпромиссная сталь, которая так пугала и восхищала Крауча. Гарри осторожно высвободился из хватки Барти, подошел на шаг ближе и взял его левую руку в свои ладони. Он провел большим пальцем по холодным, врезающимся в кожу краям металла. — Знаешь, — тихо, но угрожающе произнес Поттер, глядя на браслет так, словно собирался расплавить его одним взглядом. — Когда я вернусь в Министерство, я пойду прямо в кабинет Министра. Барти приподнял бровь, привычно натягивая маску цинизма, хотя внутри всё сжалось от внезапной нежности. — Напишешь на меня рапорт за превышение полномочий и харрасмент на рабочем месте? Гарри поднял на него глаза и в них не было ни капли юмора. — Нет. Я скажу Кингсли, что особняк Ноттов оказался слишком сложным и случился магический выброс. Браслет разрушился, а его цепной сапер, к сожалению, погиб под завалами. Барти замер, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Он смотрел в серьезное лицо Поттера и понимал, что тот не шутит. Мальчик-Который-Выжил, оплот света и надежда Аврората, только что предложил ему план побега. — Поттер... — медленно начал Барти, чувствуя, как его губы разъезжаются в безумной, искренней улыбке. — Ты предлагаешь мне стать мертвецом? — Я предлагаю тебе свободу, — поправил Гарри. Он крепче сжал ладонь Барти. — Я отвезу тебя в одно место на площади Гриммо, где никто не сможет тебя достать. И мы снимем эту дрянь с твоей руки. Гарри сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Барти, задерживаясь на губах. — Мне нужен мой личный консультант по Темным искусствам под рукой, — тихо закончил Поттер. — И желательно... с полным магическим резервом. Барти прищурился. Его рука, всё ещё лежащая на талии Гарри, собственнически сжалась, притягивая аврора вплотную к себе. Усталость как рукой сняло — внутри Крауча начал пробуждаться привычный азарт. — Только консультант? — хрипло, с угрожающе-дразнящей интонацией переспросил Барти, склоняясь к самому уху Гарри. — Какое оскорбительно узкое применение моих... обширных талантов. Гарри тихо фыркнул, но не сделал ни малейшей попытки отстраниться. Наоборот, он чуть подался навстречу, так что они оказались прижаты друг к другу. — Ну, — протянул Поттер с этой невыносимой ухмылкой, за которую Барти был готов убивать. — Ты еще весьма неплохо зашиваешь раны голыми руками. У тебя отличная память на мои шрамы. И, как выяснилось на сорок седьмом цикле, ты можешь быть весьма... убедительным, когда хочешь заставить меня замолчать. Так что, думаю, на Гриммо мы найдем твоему языку и рукам более широкое применение. Барти Крауч-младший, человек, который всю жизнь искал господина, чтобы слепо служить ему, вдруг понял, что нашел нечто большее — свой собственный якорь, который сейчас смотрел на него с таким собственническим обожанием и порочным вызовом, что Барти впервые в жизни почувствовал себя до одури живым и неуязвимым. — О, мы обязательно найдем, — промурлыкал Барти, его глаза потемнели от предвкушения. Он подался вперед, оставляя поцелуй-укус на уголке губ Поттера, а затем на пульсирующей жилке на его шее. — Что ж, мистер Поттер. Веди.