Алые розы Петроградки

Дождь по стеклам Сашиной квартиры на Петроградской стороне стучал с самого утра, выбивая привычный, монотонный питерский ритм. Александр Петрович стоял у окна, меланхолично помешивая остывающий фильтр-кофе. На нем была та самая светлая водолазка, а на переносице строго сидели круглые очки. На часах было почти одиннадцать вечера. День рождения подходил к концу, и Саша уже мысленно поставил галочку напротив триста двадцать третьего года своей жизни.Вдруг в прихожей раздался резкий, оглушительный звон дверного звонка. Саша нахмурился — он никого не ждал.Он открыл дверь и замер. На пороге стоял Миша. Волосы растрепаны от балтийского ветра, плечи кожаной куртки блестят от капель дождя, а в глазах — эта невыносимая, чисто московская уверенность. Но главное — в руках он держал огромную, просто неприличную охапку ярко-красных роз. Они пахли свежестью, теплицей и безумными деньгами. — С днем рождения, Сашенька, — широко улыбнулся Миша, бесцеремонно шагая в коридор и заполняя всё пространство собой и ароматом цветов.Саша моргнул, переводя взгляд с Миши на букет. Он попытался вернуть себе привычную маску ледяной питерской интеллигентности. — Московский вокзал закрыли на карантин, Первопрестольная? — сухо спросил Саша, принимая тяжелую охапку цветов, из-за которой его самого почти не было видно. — И что это за избыточность? Здесь роз столько, что можно украсить Мариинский театр. К чему этот пафос? — К тому, что у тебя праздник, — Миша закрыл за собой дверь и сделал шаг ближе. — Я же знаю, что ты сейчас стоишь один, пьёшь свой кислый кофе и рефлексируешь под Цоя. Хорош ворчать, Романов. Тебе идет красный.Саша аккуратно опустил букет на комод, собираясь повернуться и выдать Мише длинную тираду о том, что кофе не кислый, а с ягодной кислотностью, и что приличные люди предупреждают о визитах. Но договорить он не успел. Миша резко, но удивительно мягко перехватил его за талию, притягивая к себе. Саша только успел коротко выдохнуть, как Мишины губы накрыли его собственные.Это был поцелуй, в котором растворилась вся питерская прохлада. Горячий, напористый, пахнущий столичной ночью и дорогим парфюмом, Миша целовал так, будто не видел его вечность. Саша на секунду замер, его пальцы судорожно вцепились в плечи Мишиной куртки, но уже через мгновение он сдался. Культурная столица капитулировала без боя, отвечая со всей той глубокой, отчаянной страстью, которую Саша так тщательно прятал за строгими воротниками и идеальными манерами. Когда Миша неохотно отстранился, Сашины очки предсказуемо съехали набок. Щёки Александра Петровича горели ровным румянцем, а дыхание сбилось. Миша тихо, торжествующе рассмеялся, аккуратно снял очки с его переносицы и отложил их на книжную полку, прямо поверх томика Бродского. — Ну вот, — прошептал Миша, утыкаясь носом в Сашину шею. — А то всё «пафос, пафос»… С днем рождения, Питер.Саша молчал, восстанавливая дыхание, но ладонь с его плеча так и не убрал, лишь крепче сжав пальцы. Миша не долго думая снова прижался губами к губам своего возлюбленного. Их ничего не могло потребовать, только за окном шумели капли дождя, скатывается по окну и стучал об подоконник. Миша отстранился всего на пару сантиметров, чтобы заглянуть Саше в лицо, и замер. Он ожидал увидеть привычное напускное недовольство, колкость, готовую сорваться с губ, или хотя бы попытку вернуть очки на место.Но Саша Романов наконец-то растаял.В теплом свете прихожей его взгляд, обычно холодный и отстраненный, стал пронзительно мягким. Он смотрел на Мишу так, будто тот был единственным ярким солнцем во всей этой бесконечной балтийской серости. Больше никакой чопорности, никакого снобизма — только тихая, обезоруживающая уязвимость.— Дурак ты, Московский, — негромко, почти шепотом произнес Саша. Голос его звучал непривычно хрипло. Он сам, первый, подался вперед, утыкаясь лбом в Мишино плечо и позволяя себе наконец просто расслабиться. Саша зарылся пальцами в мокрую от дождя кожу Мишиной куртки, вдыхая его родной запах — кофе, бензин, дорогие сигареты и сумасшедший ритм столицы. Всё то, от чего Питер обычно морщил нос, сейчас казалось ему лучшим спасением на свете. Миша на секунду опешил от такой внезапной нежности, а потом расплылся в самой теплой и искренней улыбке. Он крепко обнял Сашу взамен, укрывая его в своих руках от всех питерских штормов, и начал мягко перебирать каштановые пряди на Сашином затылке, окончательно портя его идеальную укладку. — Растаял всё-таки? — тихо хмыкнул Миша, целуя Сашу в макушку. — Ну слава богу. А то я думал, мне придется Эрмитаж выкупить, чтобы ты мне просто улыбнулся. — Замолчи, пожалуйста, — тихо, но уже с легкой улыбкой отозвался Саша, не разжимая объятий. — Портишь момент. На комоде в темноте коридора благоухали огромные красные розы, за окном всё так же шумел майский ливень, но Саше впервые за этот долгий день было по-настоящему тепло. Культурная столица официально капитулировала в объятия Первопрестольной.