Мусорная буря

Тишина в кабине была обманчивой. Она не предвещала покоя — она звенела, натянутая до предела, как тетива арбалета за секунду до выстрела. Я чувствовал её кожей, всем своим существом, заточенным годами службы в Корпусе на улавливание малейших признаков опасности. Но опасность исходила не от ржавых остовов машин, мелькавших за окном, и не от ядовитого марева Пустоши. Она сидела справа от меня, положив ногу на ногу, и рассеянно изучала свои ногти. В моей машине. На моей территории. В моём личном пространстве, которое я ревностно оберегал от любого вторжения. Неза. Одно её имя вызывало у меня спазм где-то под диафрагмой — смесь глухого раздражения и чего-то ещё, чему я отказывался давать определение. Она была как заноза, которую невозможно вытащить. Как осколок стекла под кожей — вроде бы и не смертельно, но каждое движение причиняет боль. Я бросил короткий взгляд в её сторону. Она сидела, расслабленная, как большая дикая кошка, которой нет дела до того, что происходит вокруг. Длинные волосы цвета грозового неба — тёмно-фиолетовые, с какими-то немыслимыми переливами в скупом свете умирающего дня — небрежно спадали на плечи. Под плотной тканью формы угадывались плавные изгибы тела, и я поймал себя на том, что взгляд задержался на её груди дольше, чем следовало. Чёрт. Я резко отвернулся к дороге, стискивая руль так, что побелели костяшки. Что за наваждение? Эта женщина была полной противоположностью тому, что я считал привлекательным. Никакой мягкости. Никакой доброты. Никакой простоты. Только эти фиолетовые глаза, которые смотрели на мир с таким сарказмом, будто всё вокруг было личным оскорблением её интеллекта. — Ты всегда так делаешь? — её голос разрезал тишину, как скальпель. Спокойный, мелодичный, но с ядовитой начинкой. — Пялишься украдкой? Думала, лидер Уборщиков хотя бы в этом прямолинеен. Я усмехнулся уголком рта: — Слежу, чтобы ты не выкинула очередной фокус. — Ах да, мой любимый миф. Загадочная Неза, которая работает в одиночку, потому что никто не знает, чем она занимается. — Она изящно повела плечами. — Может, я просто не хочу видеть твою постную физиономию чаще необходимого? — Может, ты просто не умеешь работать в команде, — отрезал я, вдавливая педаль газа, чтобы объехать очередную воронку. — Или я слишком хорошо работаю, чтобы тратить время на прикрывание чужих задниц. — Она бросила на меня короткий взгляд. — Не принимай на свой счёт, босс. Машина подпрыгнула на ухабе, и её колено на мгновение коснулось моего бедра. Случайно? Сомневаюсь. От этой женщины случайностей можно было ждать меньше всего. Каждое её слово, каждый жест были просчитаны, как ходы в шахматной партии, где я, кажется, постоянно проигрывал. За окном проносился мрачный пейзаж — Пустошь раскинулась до самого горизонта, усеянная обломками прошлого. Ржавые конструкции, похожие на скелеты древних чудовищ, мёртвая земля, потрескавшаяся от токсичных дождей. Небо на востоке приобрело странный зеленовато-серый оттенок, и я нахмурился, отмечая это краем сознания. — Расскажи мне о задании, — потребовал я, возвращаясь к делу. — Настоящие детали. Не ту лапшу, что ты скормила штабу. Неза рассмеялась — низким, гортанным смехом, от которого у меня почему-то пересохло во рту: — Тебе-то зачем? Волнуешься за меня? — Мне нужно знать, во что мы ввязываемся. — «Мы»? — она выделила это слово с особым удовольствием. — Как трогательно. Энджин, лидер Уборщиков, снизошёл до партнёрства. Мне стоит чувствовать себя польщённой? Я резко повернул голову: — Ты вообще можешь хоть раз ответить без этого своего… — Без чего? — Её фиолетовые глаза сверкнули опасным огнём. — Без характера? Без собственного мнения? Ах да, я забыла. Тебе же нравятся «добрые и милые». Те, кто смотрит в рот и не задаёт вопросов. — Я этого не говорил. — Ты говорил достаточно, чтобы я сделала выводы. — Она отвернулась к окну. — Не слишком сложные и не инфантильные. Какая прелесть. Ищешь золотую середину между куклой и женщиной? Я стиснул зубы. Разговор зашёл куда-то не туда, но именно так всегда и происходило с Незой. Она умела вывернуть любую фразу наизнанку и ткнуть меня носом в мои же слова так, что я чувствовал себя идиотом. Ветер за окном усилился, и первые песчинки застучали по корпусу машины. Я взглянул на приборную панель, затем на горизонт — и выругался сквозь зубы. Фронт надвигался с востока, и гораздо быстрее, чем я рассчитывал. Тёмная стена, подсвеченная зеленоватыми сполохами, катилась по Пустоши, поглощая остатки света. — У нас проблема, — сказал я, сворачивая с основной колеи. Неза проследила за моим взглядом: — Ты про ту маленькую хрень на горизонте? Я думала, она нас не заденет. — Думала, — передразнил я. — Шторм меняет траекторию. И это не просто песчаная буря. Я видел такие раньше — мусорный вихрь, смертельная смесь из осколков, токсичной пыли и обломков. Если попадём в эпицентр, машину разорвёт в клочья. — О, так ты боишься за свою драгоценную тачку? — Заткнись и пристегнись. Я направил машину к скалистой гряде, видневшейся в стороне. Двигатель взревел, когда я дал полный газ. Машина неслась по мёртвой земле, подпрыгивая на камнях. Я молился про себя, чтобы успел найти укрытие до того, как фронт накроет нас. Справа от меня Неза наконец соизволила пристегнуться, но на её лице читалась лишь лёгкая заинтересованность, будто всё происходящее было для неё захватывающим аттракционом. — Там, — указал я на узкую расщелину в скале, едва заметную в наступающих сумерках. Пещера или, скорее, трещина в породе была едва шире машины. Я, не снижая скорости, направил автомобиль в чёрный провал, молясь всем известным и неизвестным богам, чтобы внутри оказалось достаточно места для разворота или хотя бы для того, чтобы просто укрыться. Машина втиснулась в расщелину с отвратительным скрежетом — борта царапнули камень. Плевать на краску. Через секунду снаружи раздался оглушительный вой, и мир погрузился в кромешную тьму. Шторм накрыл ущелье. Я заглушил двигатель. Тишина, наступившая после выключения мотора, была неестественной, вязкой, если не считать завываний ветра снаружи и звука, от которого кровь стыла в жилах — пронзительного скрежета металла и камня, бьющих по корпусу. Мы оказались в ловушке. Выйти наружу означало верную смерть — токсичная пыль и острые, как бритва, осколки содрали бы кожу с костей за минуты. — Уютно, — подала голос Неза. — Прямо свидание в дорогом ресторане. Только без свечей. Я не ответил, проверяя показания датчиков. Фильтры держат. Воздуха хватит на несколько часов. Шторм такой силы обычно проходит быстро, но… — Сколько мы тут просидим? — спросила она. — Понятия не имею. Может, час. Может, три. — Чудно. Три часа в замкнутом пространстве с тобой. О таком я мечтала всю жизнь. Я повернулся к ней. В полумраке её лицо казалось выточенным из мрамора — бледная кожа, резкие, но безупречные черты, тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам после того, как она отстегнула ремень и устроилась поудобнее. Глаза мерцали фиолетовым — то ли игра теней, то ли что-то иное. Я до сих пор не знал точно, была ли она полностью человеком или результатом каких-то давних экспериментов. — Ты слишком спокойна для ситуации, в которой мы можем погибнуть, — заметил я. — Смерть — всего лишь очередной опыт, — философски изрекла она. — К тому же, умирать в компании лидера Корпуса Уборщиков — это хотя бы иронично. Представь заголовки новостей. — Уборщики не попадают в новости. — Тем более. Эксклюзив. Я смотрел на неё, и что-то внутри меня закипало. Этот чёртов сарказм, эта напускная невозмутимость, это умение оставаться холодной в любой ситуации, словно ничто в мире не могло пробить её броню. Это бесило меня. Это возбуждало меня. Два чувства сплелись в тугой узел где-то в солнечном сплетении, и я не мог разделить их, как ни пытался. — Что? — спросила она, заметив мой взгляд. — Ничего. — О, нет. У тебя на лице написано «я сейчас взорвусь». Это моё любимое выражение твоего лица, Энджин. Давай, не сдерживайся. Кричи, ломай что-нибудь. Или, может, ударишь меня для профилактики? — Ты больная, — выдавил я. — Возможно. Но тебе это нравится. В кабине резко похолодало. Или мне показалось? Снаружи продолжал завывать ветер, скрежет по корпусу не утихал, но здесь, внутри, время замедлилось, сгустилось, превратилось в нечто осязаемое — густое, как патока, и такое же липкое. Я ловил себя на том, что пытаюсь разглядеть в полутьме очертания её губ. Проклятие. Соберись, приказал я себе. Ты — Энджин. Ты — чёртов лидер Уборщиков. Ты прошёл через такой ад, который ей и не снился. Ты не будешь реагировать на провокации двадцатишестилетней девицы, которая только и умеет, что играть на нервах. — Ты слишком напряжён, — произнесла она почти ласково, и это прозвучало как самая изощрённая насмешка. — Расслабься. Всё равно от тебя сейчас ничего не зависит. — Зависит, — отрезал я. — Я должен доставить нас обоих обратно живыми. — О, так это чувство долга? А я-то думала, что-то личное. Я промолчал. Слова были опасны. Любое слово могло стать искрой, которая подожжёт пороховую бочку, а я пока ещё не был готов к взрыву. — Знаешь, что самое забавное? — продолжала она, и в её голосе появилась какая-то новая, незнакомая мне интонация. — Ты сам себе врёшь. Ты создал в голове образ идеальной женщины — доброй, милой, не слишком сложной — и убедил себя, что это твой тип. Но стоит тебе встретить такую, ты заскучаешь через пять минут. Тебе нужно пламя, Энджин. Нужен вызов. Нужна женщина, которая заставит тебя чувствовать. — Ты психолог-любитель? — Я наблюдательна. — Она потянулась на сиденье, как кошка, и ткань формы обтянула её грудь. — Я видела, как ты смотрел на меня на брифингах. Как ты стискиваешь челюсти, когда я говорю. Как твои зрачки расширяются, когда я захожу в комнату. Ты ненавидишь меня, Энджин, и в то же время ты хочешь меня до дрожи. Тишина, повисшая в кабине, была оглушительной. Даже ветер снаружи, казалось, затих на секунду, прислушиваясь. Я чувствовал, как кровь стучит в висках. Всё, что она сказала, было правдой. Той самой правдой, которую я отказывался признавать даже наедине с собой. Она была сложной. Она была колючей. Она была совершенно, абсолютно не подходящей мне — и именно это манило, как мотылька манит огонь, в котором он неминуемо сгорит. Я повернулся к ней всем корпусом. Моё лицо было в нескольких сантиметрах от её лица. В полумраке её глаза сияли, как два аметиста, и я видел в них отражение собственного желания. Губы — полные, чувственные — изогнулись в лёгкой усмешке. — Ты играешь с огнём, — произнёс я низким, грудным голосом. — Я и есть огонь, — ответила она. И тогда тишина лопнула. Мы оба замерли, глядя друг на друга с расстояния, которое можно было преодолеть одним движением. Я слышал её дыхание — оно участилось, грудь вздымалась чаще. Моё сердце билось как бешеное где-то в горле. Наши лица разделяли миллиметры, и я кожей ощущал жар, исходящий от её тела. Я должен отвернуться. Должен сделать что-то, что угодно, чтобы разорвать этот контакт. Но вместо этого я подался вперёд, самую малость, и моё колено вжалось в её бедро. Она не отстранилась. Она смотрела на меня снизу вверх — впервые за всё время без насмешки, но с каким-то диким, голодным любопытством, которое испугало меня больше, чем любой шторм снаружи. Её дыхание смешалось с моим, и воздух между нами накалился до предела. Вой бури превратился в далёкий белый шум. Время застыло. И я понял с пугающей ясностью: ещё одно слово, одно движение, один вздох — и контроль, который я выстраивал годами, рассыплется в пыль. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким уязвимым. Это было отвратительное, тошнотворное ощущение — я, человек, привыкший контролировать всё и всех, оказался на грани потери контроля над самим собой. И причиной тому была она — женщина, которая смотрела на меня сейчас не с насмешкой, а с пониманием, от которого становилось только хуже. — Чего ты ждёшь? — шёпотом спросила она, и в голосе не было ни грамма яда. Только искренний вопрос. — Приказа? Разрешения? Или тебе нужно, чтобы я первая сделала шаг? Эти слова прозвучали как пощёчина и как приглашение одновременно. Я поймал себя на том, что смотрю на её губы — бледно-розовые в полумраке, слегка приоткрытые, влажные. Кончик её языка скользнул по нижней губе, и я понял, что проиграл. Что проиграл в тот самый момент, когда сел с ней в одну машину. — Ты — худшее, что случалось со мной, — прошептал я, и это прозвучало как признание в любви. — Знаю. Я впился в её губы поцелуем. Это не было нежностью — это была агрессия, сжатая пружина, распрямившаяся после месяцев напряжения. Моя рука зарылась в её волосы, сжимая затылок, фиксируя голову на месте. Вкус её рта — что-то пряное, с металлическим оттенком, как кровь. Или это я прокусил губу? Она ответила не менее яростно. Её пальцы вцепились в воротник моей куртки, притягивая ближе, а зубы прикусили мою нижнюю губу — сильно, до боли. Я зарычал, но этот звук потонул в её гортанном смехе. — Ненавижу тебя, — выдохнул я, отрываясь от её губ и переключаясь на шею. Кожа была прохладной на вкус, с лёгким солоноватым оттенком. Я провёл языком по линии пульса, чувствуя, как он бьётся часто-часто. — Взаимно, — её голос дрогнул впервые за всё время. Маленькая победа. В замкнутом пространстве кабины стало невыносимо жарко. Стёкла запотели с внутренней стороны. Снаружи бушевала стихия, но здесь, внутри, рождалась своя собственная буря — неконтролируемая, разрушительная, сметающая все барьеры. Я рванул молнию на её куртке, и она подалась вперёд, помогая мне стянуть плотную ткань с плеч. Под курткой оказался облегающий топ — чёрный, простой, функциональный. Я сдёрнул и его через голову. Она осталась в одном белье — простом чёрном лифе, который я расстегнул нетерпеливыми пальцами. Теперь она была обнажена до пояса. В слабом свете приборной панели её кожа казалась фарфоровой, совершенной, если не считать нескольких тонких шрамов — карта прошлых боёв. Грудь, освобождённая от ткани, притягивала взгляд — полная, с тёмными сосками, которые напряглись от прохладного воздуха кабины и моего пристального взгляда. Я наклонился, захватывая губами один сосок. Она вздрогнула, когда я провёл по нему языком, и тихий вздох сорвался с её губ. Тогда я прикусил его — осторожно, но достаточно ощутимо, чтобы она выгнулась мне навстречу. Её пальцы зарылись в мои волосы, прижимая мою голову к груди, и я повторил движение — теперь уже с другим соском, заставляя её застонать сквозь зубы. — Тебе нравится делать больно, — прошептала она, но в голосе не было обвинения. Скорее, мрачное удовлетворение. — Тебе нравится получать, — ответил я, отрываясь от её груди. Я чуть отстранился, давая себе пространство, и потянулся к ремню на её брюках. Она наблюдала за моими движениями с полуулыбкой, слегка прикусив нижнюю губу, пока мои пальцы справлялись с пряжкой. Когда брюки и бельё отправились куда-то в ноги, она осталась передо мной полностью обнажённой, подсвеченная зелёным мерцанием приборной панели и далёкими вспышками бури. Боги, она была красива. Не той отполированной красотой из журналов, а дикой, первобытной, как стихия. Я положил руки на её бёдра, чувствуя под пальцами гладкую горячую кожу и напряжённые мышцы. — Теперь ты, — сказала она, и её пальцы легли на пряжку моего ремня. Я не сопротивлялся. Её движения были точными и неторопливыми — она расстегнула ремень, затем пуговицу, затем молнию, не сводя с меня глаз. Когда её рука скользнула вниз, обхватывая меня через ткань боксеров, я задержал дыхание. — О, — произнесла она с ноткой притворного удивления, освобождая меня от последнего слоя одежды. Её пальцы сомкнулись на моём возбуждённом члене, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. — Какой большой мальчик. Её ладонь двигалась медленно, опускаясь до основания и снова поднимаясь к головке, растягивая удовольствие. Я стиснул зубы, чувствуя, как кровь стучит в висках. Большим пальцем она провела по вздувшейся вене, что тянулась вдоль всей длины — это прикосновение было почти невыносимым, слишком интимным. Я зашипел, и она тихо рассмеялась: — Нравится? — Ты играешь нечестно, — выдавил я. — А я никогда и не обещала честной игры. Её рука продолжала двигаться — то сжимаясь сильнее у основания, то почти невесомо скользя по стволу. Она делала это с ленивой грацией, наблюдая за моей реакцией сквозь полуопущенные ресницы. Каждое движение отдавалось пульсацией в паху. Я терял остатки контроля, и она это видела. — Хватит, — прорычал я, хватая её за запястье. — Уже? А я только разошлась. — Я хочу тебя. Сейчас. Всю. Она улыбнулась — торжествующе, по-хозяйски. Затем переместилась, перекидывая ногу через моё сиденье и устраиваясь сверху, коленями по бокам от моих бёдер. Теснота кабины сделала это движение неуклюжим, почти комичным, но никто из нас не смеялся. Её распущенные волосы щекотали мои плечи, грудь оказалась на уровне моего лица, и я снова захватил губами сосок, на этот раз жёстче. Она охнула, но не отстранилась. Вместо этого приподнялась на коленях, взяла мой член в руку и направила его. Я почувствовал, как головка коснулась горячей, влажной плоти — она приставила её точно ко входу, замерла на секунду, глядя мне в глаза. В её фиолетовых глазах плясали бесы. — Ну, — выдохнула она, — держись крепче, босс. И опустилась. Медленно, сантиметр за сантиметром, вбирая меня в себя. Я чувствовал, как её тело раскрывается, принимая меня, как внутренние мышцы обхватывают плоть — туго, горячо, совершенно. Когда она села до конца, достигнув основания, с её губ сорвался вздох — глубокий, гортанный, полный такого откровенного наслаждения, что у меня потемнело в глазах. Её голова запрокинулась, волосы упали за спину, и она замерла так на несколько бесконечных мгновений, привыкая, растягиваясь подо мной. — Чёрт… — прошептала она. — Энджин… Это был единственный раз, когда я слышал своё имя из её уст без единой капли яда. И этот звук прожёг меня насквозь. Она начала двигаться — сначала медленно, вращая бёдрами по кругу, испытывая моё терпение. Затем ритм ускорился, она поднималась почти до конца и снова опускалась, вбивая меня в себя. Я держал её за бёдра, помогая задавать темп, мои пальцы оставляли следы на нежной коже. Спинка сиденья жалобно скрипела под нами. Но этого мне было мало. Я хотел видеть её всю. Хотел контролировать. Резким движением я подхватил её, выходя из неё на секунду, и развернул. Пространство не позволяло манёвров, но я всё же сумел уложить её грудью на пассажирское сиденье, коленями на край. Она оказалась передо мной на четвереньках — спина изогнута, ягодицы приподняты. И в этом положении она была раскрыта передо мной полностью. Я замер, глядя на неё. Приборная панель бросала тусклый свет, и я видел всё до мельчайших подробностей — влажный блеск между бёдер, набухшие складки, её готовность. От этого зрелища у меня перехватило дыхание. — Не тяни, — бросила она через плечо, и в голосе снова прорезались колючие нотки. — Я не хрустальная. Я вошёл в неё сзади одним резким движением, до самого основания. Она вскрикнула — не от боли, от неожиданной наполненности — и подалась назад, навстречу мне. Мои пальцы впились в её бёдра, и я начал двигаться — жёстко, глубоко, без всякой нежности. Теперь я мог видеть всё. Смотреть, как моя плоть исчезает в ней и появляется снова, влажная и блестящая. Слышать пошлые, мокрые шлепки наших тел, заполняющие кабину вместе с её рваными стонами и моим хриплым дыханием. Звук был непристойным, грязным, и от него мой контроль трещал по швам. Шлепок. Ещё шлепок. Ритмичный, влажный, сводящий с ума. Её голова опустилась на скрещенные руки, спина прогнулась ещё сильнее. Я накрыл её тело своим, одной рукой удерживая за талию, второй — сжимая грудь, перекатывая сосок между пальцами. Она уже не контролировала стоны — они лились из неё свободным потоком, сбивчивые, гортанные, иногда прерываемые коротким смехом, который тут же переходил в новый стон. — Да… вот так… сильнее, — выдохнула она. Я подчинился. Темп стал рваным, почти жестоким. Кожа встречалась с кожей с хлёстким звуком, дыхание смешивалось в пространстве между нами, стёкла запотели настолько, что казалось, мы в коконе. Я чувствовал приближение разрядки, она тоже — её внутренние мышцы начали сжиматься вокруг меня ритмично, и этот спазм стал последней каплей. Она вскрикнула первой — высокий, сдавленный звук, когда оргазм накрыл её. Её тело содрогнулось, сжимая меня так сильно, что я уже не мог сдерживаться. Мой финиш был почти болезненным — ослепительная вспышка наслаждения, когда я излился в неё, с рычанием, уткнувшись лицом в её волосы. Несколько мгновений мы не двигались. Я оставался в ней, чувствуя, как стихают последние спазмы. Её дыхание было таким же тяжёлым, как моё. Снаружи ветер начал стихать, но здесь, внутри, всё ещё звенело эхо нашей бури. Я медленно вышел из неё, и она со стоном опустилась на сиденье, переворачиваясь на спину. Её волосы растрепались, на щеках горел румянец, на шее алел след от моего укуса. Она выглядела разбитой — и чертовски довольной. — Ну, — произнесла она, переводя дыхание, — теперь можешь добавить это в отчёт о проделанной работе. Я издал короткий смешок — усталый, почти вымученный: — Иди к чёрту, Неза. — Обязательно. Но позже. Я отстранился окончательно, опускаясь обратно в водительское кресло. В кабине пахло сексом, потом и нами. Мы оба молча приводили себя в порядок, избегая смотреть друг на друга. Реальность начинала возвращаться вместе с затихающим воем бури. То, что произошло, было ошибкой, безумием, временным помутнением рассудка. Но я не мог заставить себя жалеть об этом. По крайней мере, пока. Когда я снова взглянул на неё, Неза уже натянула топ и застёгивала куртку. Волосы спутаны, на шее следы моих губ. Она поймала мой взгляд и улыбнулась — уголками губ, уже знакомой ироничной усмешкой. — Не переживай, — сказала она. — Это ничего не меняет. Но я знал, что лжёт она. Знал, что лгу я. Потому что изменилось всё. Обратный путь прошёл в тишине. Не той, наэлектризованной, что звенела между нами до бури, а другой — глухой, тяжёлой, как свинец. Тишина неловкости и невысказанных слов. Я вёл машину, глядя прямо перед собой на серую ленту дороги, а она сидела рядом, отвернувшись к окну, и я мог видеть только её отражение в стекле. Бесстрастное, застывшее, как маска. Шторм закончился так же внезапно, как начался. Пустошь после него выглядела ещё более мёртвой — если такое вообще возможно. Повсюду были разбросаны обломки, принесённые ветром: ржавые куски металла, осколки пластика, какие-то неопознаваемые фрагменты прошлой жизни. Всё это напоминало поле боя после битвы, где не осталось ни победителей, ни проигравших. Только мы. И то, что случилось между нами в замкнутом пространстве пещеры. Радио ожило, когда мы выбрались из мёртвой зоны. Голос диспетчера Корпуса звучал безэмоционально, перечисляя приказы. Всем группам вернуться на базу. Разведка отменяется. Приоритет — сохранение личного состава. Я подтвердил получение, коротко и сухо, и отключил связь. — Миссия провалена, — произнесла Неза, не поворачивая головы. Её голос звучал ровно, словно ничего не произошло. — Мы даже не добрались до города. — Приоритет изменился. Ты слышала диспетчера. — Я слышала. И снова тишина. Она душила, давила на барабанные перепонки, скручивала внутренности в тугой узел. Я сжимал руль и думал о том, что любой разговор сейчас был бы лучше этого молчания. Но начинать его я не решался. Потому что не знал, с чего начать. Извиниться? За что? За то, что она сама меня спровоцировала? За то, что я потерял контроль? За то, что это было лучшим сексом в моей жизни, и я понятия не имел, что с этим делать дальше? — На тебя это не похоже, — снова заговорила она, когда до базы оставалось около часа пути. — Обычно ты более… разговорчив после проваленных миссий. Разнос подчинённым, поиск виноватых, гневные тирады о дисциплине. А тут сидишь молча, как мышь. — Виноватых нет. Шторм — форс-мажор. — Как удобно. Я бросил на неё быстрый взгляд. Она по-прежнему смотрела в окно, но в уголках губ пряталась лёгкая усмешка. Знакомая, но теперь она воспринималась иначе. Острее. Интимнее. — Ты нарываешься, — предупредил я. — Я всегда нарываюсь. Это часть моего шарма. — Она наконец повернулась ко мне, и фиолетовые глаза встретились с моими. Никакого смущения. Никакой уязвимости. Будто и не было тех минут в пещере, когда она стонала подо мной, сжимая мои плечи до синяков. — Не волнуйся, Энджин. Я не собираюсь бежать в штаб с докладом о твоём неподобающем поведении. — Я не об этом волнуюсь. — А о чём? Я замолчал, подбирая слова. Но все они казались неправильными, неуместными, фальшивыми. Как объяснить женщине, которую я только что имел на переднем сиденье собственной машины, что она перевернула всё моё мировоззрение? Что все эти годы я искал покоя и простоты, а нашёл бурю в фиолетовых глазах, и теперь не представлял, как жить без этой бури? — О, я поняла, — она откинулась на спинку сиденья, и её поза стала почти расслабленной. — Ты думаешь о том, что теперь делать с нами. Верно? — Нет никаких «нас», — автоматически ответил я, и это прозвучало фальшиво даже для моих собственных ушей. — Конечно, нет. Просто два коллеги, перепихнувшиеся в пещере во время шторма. Обычное дело в Корпусе Уборщиков. Пункт четырнадцать дробь семь должностной инструкции: «В случае непредвиденной остановки в замкнутом пространстве разрешается вступить в половую связь с напарником для снятия напряжения». Я фыркнул. Против воли. Эта женщина умудрялась шутить даже в самые неловкие моменты, и я ненавидел её за это так же сильно, как и восхищался. — Такого пункта нет. — Жаль. Могли бы прикрыться им перед начальством. База показалась на горизонте — серое приземистое здание, обнесённое по периметру защитными сооружениями. Мой дом. Моя работа. Моя жизнь, расписанная по минутам и подчинённая строгой дисциплине. И где во всём этом месте было место для того, что произошло между мной и Незой? Нигде. Ответ был очевиден — нигде. Мы въехали на территорию базы. Часовые у ворот отдали честь, я кивнул в ответ. Машина остановилась у главного корпуса, и я заглушил двигатель. В тишине, наступившей после выключения мотора, отчётливо слышалось наше дыхание. И больше ничего. — Ну, — она взялась за ручку двери, но не спешила выходить. — Это было… познавательно. — Познавательно? — я повернулся к ней. — И это всё, что ты можешь сказать? — А что ты хочешь услышать? Что я влюбилась в тебя после секса в машине? Что теперь я буду смотреть на тебя щенячьими глазами и подавать кофе в постель? — В её голосе снова зазвучал яд, но теперь я слышал за ним что-то ещё. Защиту. Она защищалась так же, как и я — выставляя вперёд колючки. — Прости, Энджин. Я не та добрая и простая, о которой ты мечтаешь. Я — кошмар, который случается с такими мужчинами, как ты. — Ты не кошмар, — произнёс я, сам удивляясь тому, что говорю. — О, так ты передумал? Я стала твоим типом? — Ты никогда им не была. И в этом проблема. Она замерла, глядя на меня. Впервые за долгое время на её лице отразилось что-то похожее на замешательство. Всего на мгновение. Затем маска вернулась на место, и она толкнула дверь, выходя наружу: — Увидимся на разборе полётов. Дверь захлопнулась. Я остался в машине один, глядя, как она уходит по серому бетону внутреннего двора. Её шаг был уверенным, спина прямой, голова поднятой — ни следа того, что случилось. Никакого намёка на слабость. Только я знал, что под этим безупречным фасадом прячутся следы моих пальцев на её бёдрах и мой запах на её коже. Разбор полётов прошёл именно так, как я и ожидал. Командование выслушало мой краткий доклад, приняло к сведению, задало несколько формальных вопросов. Никаких выговоров — шторм действительно был форс-мажором, к тому же разведку просто перенесли на более поздний срок. Неза сидела в дальнем конце зала, скрестив руки на груди, и выглядела совершенно безучастной. На меня она ни разу не взглянула. Я же, напротив, ловил себя на том, что постоянно возвращаюсь к ней взглядом. Отмечал каждую деталь: свежую царапину на скуле (откуда? я не помнил, чтобы оставлял), усталые тени под глазами, нервное постукивание пальцев по предплечью — единственный признак того, что ей не всё равно. Когда совещание закончилось, я хотел подойти к ней. Хотел сказать что-то — что угодно, что разрушило бы эту стену, возникшую между нами. Но пока я пробирался сквозь толпу выходящих офицеров, она уже исчезла. Растворилась в коридорах базы, как делала это всегда после своих загадочных соло-миссий. Никто не знал, куда она уходит. Никто не знал, чем она занимается. Даже теперь, после всего, я знал о ней катастрофически мало. Следующие три дня превратились в пытку. Мы сталкивались в коридорах, на общих собраниях, в столовой — и каждый раз она вела себя так, словно ничего не случилось. Вежливый кивок. Короткая дежурная улыбка. Отсутствующий взгляд. Я же чувствовал себя подростком, которого отвергла первая любовь — бесился, злился, не находил себе места. Мои «идеалы» — добрые, милые, не слишком сложные — насмехались надо мной теперь с каждой встречной женщиной. Я видел их, этих «правильных», и не чувствовал ничего. Вообще ничего. Ни искры, ни интереса, ни желания. Только глухое раздражение. А стоило мне увидеть мелькание фиолетовых волос в конце коридора — и сердце начинало биться чаще, а руки сжимались в кулаки от бессильной ярости. На четвёртый день я поймал себя на том, что стою у двери её кабинета. В два часа ночи. Когда на базе не было ни души, кроме ночной смены охраны. — Открыто, — раздался её голос прежде, чем я успел постучать. Я вошёл. Неза сидела за столом, заваленным какими-то картами и отчётами, и даже не подняла головы при моём появлении. Свет единственной лампы падал на её волосы, заставляя их переливаться тёмным фиолетовым. Она выглядела уставшей — даже её колючки, кажется, притупились от недосыпа. — Поздняя ночь для визитов, — заметила она, всё ещё не глядя на меня. — Что-то случилось? — Ничего. — Я опустился на стул напротив без приглашения. — Просто проходил мимо. — В два часа ночи. Мимо моего кабинета в дальнем крыле. Логично. Я молчал, рассматривая её. Тени под глазами стали глубже. Движения — чуть более резкими, чем обычно. Она тоже не спала. Она тоже думала. Эта мысль принесла странное, извращённое удовлетворение. — Мы не можем продолжать в том же духе, — сказал я наконец. — В каком именно? Ты о том, что мы игнорируем факт наличия секса между нами, или о том, что ты ходишь за мной хвостом четвёртый день? Я усмехнулся невесело: — Ты заметила. — Я всегда замечаю. Я же говорила тебе — я наблюдательна. Тишина повисла между нами. Она наконец подняла голову, и наши взгляды встретились. Фиолетовые глаза смотрели устало, но в их глубине тлело что-то опасное. Тот самый огонь, который притягивал меня, как мотылька. Тот самый огонь, в котором я уже начал гореть. — Чего ты хочешь, Энджин? — спросила она, и в этот раз в голосе не было ни сарказма, ни насмешки. Только вопрос. И усталость. — Давай начистоту. Ты пришёл сюда ночью не для того, чтобы обсуждать рабочие моменты. — Я хочу знать, что между нами происходит. — Ничего, — она откинулась на спинку стула. — Ничего не происходит. Был секс. Хороший секс, не спорю. Но это ничего не меняет. Ты — лидер Корпуса Уборщиков, чёрт возьми. У тебя есть принципы, правила, идеалы. Я в них не вписываюсь. И ты знаешь это лучше меня. — Ты даже не пыталась вписаться. — Потому что я не пытаюсь быть удобной, — резко ответила она, и в голосе на мгновение прорвалась та сталь, которую она обычно прятала за сарказмом. — Я не твой идеал, Энджин. Я не стану доброй, милой и простой. Я не буду смотреть тебе в рот и соглашаться со всем, что ты скажешь. Я всегда буду спорить, всегда буду язвить, всегда буду делать то, что считаю нужным. И если ты надеешься, что я изменюсь после того, что случилось — ты ошибаешься. — Я не хочу, чтобы ты менялась. Слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. И как только они прозвучали, я понял — это правда. Та самая правда, которую я боялся признать даже в собственных мыслях. Она была сложной, колючей, непредсказуемой — и именно это делало её единственной женщиной, которую я по-настоящему желал. Она замерла, глядя на меня. Что-то промелькнуло в её глазах — удивление? недоверие? надежда? — но тут же исчезло, спрятанное за привычной маской. — Это не имеет значения, — произнесла она наконец. — Я всё ещё работаю одна. Ты всё ещё мой командир. Корпус есть Корпус. Мы оба знаем правила. — К чёрту правила. — Ого. Энджин, лидер Уборщиков, говорит «к чёрту правила». Да ты никак заболел? — Заболел, — согласился я. — Тобой. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Я сам не верил, что сказал это вслух. Неза смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и впервые в них не было ни насмешки, ни защиты — только растерянность. Женщина, которая всегда знала, что сказать, потеряла дар речи. — Уходи, — сказала она тихо. — Пожалуйста. — Неза… — Уходи, Энджин. Я встал. Медленно, неохотно. В дверях обернулся. Она сидела, закрыв лицо руками — поза, которой я никогда не видел у неё раньше. Поза человека, который устал притворяться. — Завтра, — сказал я, — будет новый день. И новая разведка. Я запрошу тебя в напарники. Она подняла голову, и в фиолетовых глазах блеснуло что-то похожее на слёзы. Но голос, когда она заговорила, был твёрдым: — Я работаю одна. Ты знаешь. — А я — лидер. И я меняю правила. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я стоял в пустом тёмном коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал стук собственного сердца. Ничего не было решено. Ничего не было ясно. Между нами по-прежнему висело напряжение — густое, почти осязаемое, и я не знал, приведёт оно к новой вспышке или к окончательному разрыву. Но одно я знал точно. Те слова о добрых и милых, которые я когда-то бросил вскользь, больше не имели значения. Они были защитой. Иллюзией. Ширмой, за которой я прятался от самого себя. А она — Неза, с её фиолетовыми глазами и острым языком — разорвала эту ширму в клочья и заставила посмотреть правде в глаза. И какой бы горькой ни была эта правда, я был ей за это благодарен. Снаружи, за стенами базы, снова начинал завывать ветер. Где-то на востоке собиралась новая буря. Я чувствовал её приближение кожей — так же, как чувствовал приближение неизбежного столкновения с женщиной, которая перевернула мою жизнь. И впервые за долгое время я не боялся того, что будет дальше. Буря — это то, что я умел переживать. А вот любовь… Любовь была той стихией, которую мне ещё предстояло понять.