Выжить

Гран-при Майами. Такая долгожданная гонка, после продолжительного перерыва в целый месяц. За столь большой срок точно можно было перекорчевать каждый болид, изменить, улучшить. Ну правда ведь? Но по видимому этого времени мало, либо не присутствовало сильного желания хоть что-то сделать. Потому что шибко то ничего не поменялось. Если не стало хуже. Для кого-то. Джордж Рассел. 4 место. Сильнейший среди слабых? Слабейший среди сильных? Он не понимал до конца, как относился к своему достижению. Слишком тяжело. Будь на его месте кто-то другой, то точно радовался бы и прыгал от счастья, но в его случае такая реакция невозможна. Из-за собственноручного болезненного укола прямо в сердце и мозг, где на подкорке останется проигрыш. Проигрыш кудрявому мальчишке и остальным. Из-за огромной платы, что шатен пожертвовал во время гонки. Чего ему стоила эта позиция. Чертова 4 финишная позиция! Да, нельзя было так строго относиться к себе и обесценивать. Но Расселу явно плевать. Всю гонку Джордж разговаривал с Маркусом по радио, жаловался на болид. Говорил о проблемах в настройках машины, просил следить за этим, поменять хоть что-нибудь. Без толку. Наверное, если б он сам не изменил настройки болида – не известно на каком месте оказался в итоге. Как по волшебству, после этого машина в самом деле стала ехать гораздо лучше. Показывая хорошие результаты во времени круга. На это достижение Джордж получил в ответ сухое: "Принял". Амбиции, вырывающиеся, превращающиеся в острые языки, так и наровят хлестко ударить звонкую пощёчину. Напомнить. Еще сильнее, глубже окунуть в цели, успехи, общественное признание и с грохотом обрушиться на плечи, ломая изнутри. Сжирая по кусочкам. Проигрыш. Проигрыш. Проигрыш. Чья же вина в этом? Его? Да, наверное... Стоп... Нет, нет, нет! Точно не его. Во всем виноваты чертовы инженеры, стратеги и сама машина! Или все же... Нет! С какого они не выполняют свою работу?! Почему он должен копаться в болиде во время гонки? Почему, почему, почему?! Неозвученные вопросы так и оставались без ответа, а мысли с каждой минутой превращались в один жужжащий пчелиный рой. Если б в команде действительно не существовало предвзятого отношения или того же фаворитизма – он бы не проходил через все это сейчас. Иногда закрадывались тошнотворные мысли, а не происходит ли сие целенаправленно? Может ли Тото намеренно выкидывать что-то подобное? Но это же бред. Да? Не хочется верить, что его щенячьей преданностью пренебрегают. Еще и таким жестоким способом. Превратить пребывание в Мерседес в сущий кошмар, да такой невыносимый, чтоб он сам сбежал из команды... При условии, что работали на оба болида, разве они не должны быть одинаково настроены? Разве они не должны иметь один темп в показаниях за круги? В случае, если все так, то почему машина первого пилота едет, а второго – летит? Невольно проскакивает неприятное предположение. А потом его вовсе выбили, сразу двумя "приколами". Пит-стоп. Пит-стоп на чертовы харды! Кто вообще придумал такой великолепный план? План, как быстро угробить всю гонку. При том, что существовала вполне реальная угроза дождя. Благо он не пролился. Но допустим такой расклад – грянул дождь. Джордж оказался бы на сликах на мокрой трассе. Слово за слово и вот он уже улетает в отбойник. Инцидент с Максом вовсе отдельная история. Сломанное переднее антикрыло, с которым парню приходилось бороться до самого финиша. Будто всё было против него в этот день. Всё и все. А прошлым днем даже не смог выбраться из кокпитта без проблем после квалификации, надо ж было застрять внутри болида. Но при всем, что на него наваливалось каждый раз – он не относился плохо к Кими. А в чем тот виноват? Явно мальчик ни при чем. Да, его ранила "выборка", но на этом острые причины заканчивались. Проблема в команде, проблема в Вольффе. По окончании гонки Рассел лишь мог выдавить из себя дурацское: — Извините за слабое выступление с моей стороны в этот уикенд. Мне просто тяжело дается эта трасса. Каждое сказанное слово с трудом давалось. Ему пришлось извиняться... Извиняться перед ними?! За их проебы?! Выступление, да... Словно он цирковая собачка на привязи, которая не оправдала ожиданий тренера. После услышал в ответ будто снисходительное: — Джордж, мы все тебя поддерживаем. Вернешься в форму на следующем этапе в Канаде. Хорошая гонка и хорошие показатели по времени на кругах под конец. Удачи в дальнейшем. Да, точно, всем скопом поддерживают. Он был уверен в одном человеке – Алексе, тот всегда искренне поддерживал и переживал за него. Хотелось сьязвить, выпалить все, о чем думал. Хотелось накричать, послать всех к чертовой матери: инженеров, стратегов, всех без разбора. В особенности Тото. Ощущение собственной отдаленности от Мерседес не из личной прихоти давило. Временная фигура, местодержатель – это из раза в раз жужжало в голове. Не было ни малейшего желания обдумывать нашептывающиеся слова. Нужно бороться, цепляться, вгрызаться в глотки, но оставаться на плаву. Для чего он расшибался о стену, если не для этого? Он на своем месте. Но если впариться и подумать еще глубже. Он всегда был, есть и будет средним ребенком в "семье". Старшего любят, даже если тот давно вырос и ушел. Живет своей жизнью "вдали" от родителей. Младший, получающий все, что только душа пожелает. И он. Средний. С каждым днем, месяцем и годом забывающийся. Разве это правильно?

***

Пресс-центр гудел, как улей. Журналисты сновали между гонщиками, выуживая комментарии, эмоции. Из любого неаккуратного предложения можно сделать сенсацию и упускать ее нельзя. Алекс уже отбыл свою повинность: ответил на стандартные темы про "сложную гонку", "хорошие результаты для команды" и "перспективы на следующий этап". Теперь стоял в углу с бутылкой воды и смотрел в сторону пресс-зоны, где Джорджа закидывали всевозможными вопросами. — Джордж, прокомментируйте инцидент с Ферстаппеном! — Вы разочарованы результатом? — Что случилось с передним крылом? И какие были проблемы с болидом на трассе? — Как Вы оцениваете Кими Антонелли? Рассел стоял перед группой журналистов. Сбегать, конечно, в его планы не входило, но закончить побыстрее хотелось. Алекс заметил, с какой манерой Джордж расправил плечи, чуть подняв подбородок и склонив голову набок – парень явно нервничал, но продолжал играть свою роль. Да, невооруженный взгляд никогда бы не заметил кричащую смену настроения. На губах расцветала улыбка, вот только не та, которой он обычно одаривал Алекса. Близких, с кем шатен находился в хороших отношениях. Простая, рабочая, дабы не вызывать лишнего внимания. Британец отвечал спокойно. Корректно. Почти идеально. — Эта гонка была очень тяжелой. Действительно тяжелый уикенд. Мне в самом деле не нравится эта трасса, она не подходит моему стилю пилотирования, поэтому я с нетерпением жду Монреаля, чтобы сосредоточиться на следующем этапе. Пока все на стороне Кими: время, машина, отсутствие проблем, ну и все прочее. Он фантастический пилот и с первого дня был исключительно быстрым. Но я, честно говоря, не слишком переживаю по этому поводу. Я не стану сдаваться или уступать. В прошлом году говорили, что чемпионат выиграет Пиастри, потом, что Норрис, потом заговаривали за Ферстаппена. Независимо от текущей формы, единственное, что имеет значение – это результаты. У меня были не лучшие выходные, но я не собираюсь из-за этого сильно переживать. Я знаю, на что способен, – Джордж вел себя вальяжно, вроде и спокойно, но что-то все же было не так. — Стратегия с хардом стала ошибкой? — Мы оценивали вероятность дождя как низкую, – ровно ответил шатен. – В итоге я потерял позицию, если быть точнее – несколько позиций. Пришлось сильно постараться, дабы нагнать утерянное. Считаю, что данная ошибка – коллективная. Коллективная. Алекс фыркнул про себя. Джордж брал на себя ответственность за ошибки, которых не совершал. Ошибки, допущенные командой, которая, казалось, делала все возможное, чтобы поставить его в невыгодное положение. — Что насчёт контакта с Максом? — Гоночный инцидент, – пожал плечами парень. – Мы оба боролись за позицию, случился легкий контакт. Стюарды решили, что наказания не требуется, и я согласен с решением. Макс тоже. Кареглазый смотрел на него и думал: "Как ты это делаешь? Как ты стоишь там и улыбаешься, когда внутри все точно кипит?" Джордж отвечал еще минут десять. Когда пресса наконец отпустила его, парень сделал шаг в сторону, на секунду прикрыв глаза. Никто, кроме Алекса, не заметил. Буквально доли секунды. Чуть дрогнувшие губы, сломанная осанка, судорожное дыхание, словно ему не хватало кислорода. А затем Рассел распахнул их, приняв привычный вид. Мимо проходили Ландо с Оскаром, закончившие свое интервью. Оба заняли подиум позиции. Ребята были в отличном настроении и очевидно не заметили состояния коллеги. — Эй, Джордж! – окликнул кудрявый, подходя ближе. – Слышал, ты там с Максом устроил шоу. Что, решил добавить перчинки в гонку? Рассел улыбнулся шире. — Ну, надо же как-то развлекать публику. И когда Норрис продолжил движение, Джордж слегка выставил ногу вперед, так, что британец споткнулся, едва не растянувшись на полу. Ландо, впрочем, расхохотался: — Ах ты ж! – в ответ он показал шатену кулак и пошел дальше, все еще смеясь. Джордж тоже засмеялся. Алекс улыбнулся, смотря на их детскую "перепалку" с Ландо. Смех Джи не был фальшивым, но в груди от него кололо.

***

Полчаса спустя, когда суета в медиацентре начала стихать, а гонщики разбрелись по своим боксам, Алекс всё ещё стоял у стены и ждал. Не знал точно, чего именно, но что-то подсказывало ему, что вечер еще не закончен. Брюнет увидел голубоглазого вновь. Тот вышел из медиазоны быстрым шагом, почти бегом. Свернул в боковой коридор, ведущий к техническим помещениям Мерседес, и исчез за поворотом. Алекс хотел последовать за ним, но тут из того же коридора появился Ландо – уже без улыбки, с обеспокоенным выражением лица. — Алекс! – окликнул он, заметив Албона. – Ты не видел Джорджа? — Видел только что, а что случилось? Ландо помялся, переступая с ноги на ногу. Парень явно чувствовал себя неловко. — Я... там, в коридоре... решил подшутить над ним в ответ. Ну, знаешь, за подножку. Сказал что-то типа: «А ты уверен, что Мерседес не спишет тебя со счетов? Я, конечно, поддерживаю тебя и буду рядом. Не хотелось бы, чтобы это реально произошло. Будет грусно терять такой потенциал. Мерсы не ценят то, что имеют». И шутка, и поддержка. А потом понял, что сказал не подумав, как все прозвучит. Получилось подобно издевке, но я не хотел. Алекс замер. Внутри оборвалась нить терпения. Надломилось ощущение происходящего. — И что он? — Просто улыбнулся... Попросил прощение за подножку, сказал, что повел себя глубо, по-детски. Но это же на него совсем не похоже. Я видел, я знаю, – британец покачал головой, зарываясь пальцами в кудри. – У него были такие глаза, Алекс... я. Черт. Я даже не знаю, как описать. Он выглядел так, будто я ударил его... Ударил настолько сильно, оставив после себя синяк на теле. Будто я сломал что-то. Я попытался извиниться, но мои слова ушли в пустоту. Я просто не успел... Кареглазый смотрел на Норриса и чувствовал, как внутри закипает злость – не на него, не на конкретного человека, а на всю эту ситуацию. — Я понял. Спасибо, что сказал, – коротко бросил Алекс и почти бегом направился в боковой коридор. — Алекс! – крикнул Ландо вдогонку. – Скажи ему... скажи, что я дурак. Я правда не хотел.

***

Алекс обошёл уже, кажется, половину паддока. Заглянул в комнату отдыха Мерседес – там никого не было, кроме скучающего охранника. Проверил туалеты, служебные помещения, даже вышел на улицу к трейлерам. Рассела не было нигде. С каждой минутой беспокойство росло. Не просто беспокойство – глухая, ноющая тревога, которая поселилась где-то под ложечкой и отказывалась уходить. Он знал Джорджа. Знал, как тот умеет прятаться. Знал, что когда ему плохо, он не ищет поддержки – он ищет одиночества, как раненое животное ищет укрытие. Вот только одиночество в такие моменты – последнее, что ему нужно. Он почти отчаялся, когда услышал звук. Тихий, почти неразличимый, но в пустом коридоре любой шорох разносился эхом. Всхлип. Ещё один. Албон замер, прислушиваясь. Звук шёл из-за неприметной двери в конце технического коридора – там, где хранили старые покрышки и списанное оборудование. Он подошёл ближе, и вздохи стали отчётливее. Прерывистое дыхание, короткие всхлипы, тихие ругательства сквозь зубы. Сердце Алекса сжалось. Таец положил ладонь на дверную ручку. Заперто. — Джордж, – позвал негромко. – Это я, Алекс. Открой, пожалуйста. За дверью воцарилась тишина. Такое абсолютное безмолвие, словно тот, кто был внутри, затаил дыхание. — Джорджи, – повторил Алекс. – Я знаю, что ты здесь. Я слышал. Открой дверь. — Алекс, прошу, уйди... Я не хочу выливать на тебя свои проблемы. Не хочу нагружать. — Поэтому выбрал запереться в тесной комнатке и не выходить? – брюнет прижался лбом к металической поверхности, облокачиваясь. И приложил руку, ощущая сильное желание оказаться по ту сторону. Он должен. — Мне не хочется быть нытиком и слабаком, ты и сам знаешь, что про меня говорят в интернете. У каждого из нас куча проблем. Зачем выделяться, – из-за двери послышался сжатый смешок, следом за ним короткий всхлип. — Нытики – это пустословы, которые постоянно жалуются, не прилагая усилий что-либо менять в жизни. Если ты говоришь о собственных переживаниях, усталости и боли, то не становишься нытиком. Ты человек, который слишком долго притворялся, что все в порядке. Открой дверь, Джи, – Алекс легонько стукнул ладонью по поверхности, так, чтобы случайно не испугать. Тишина. Вновь. — Не могу... — Ладно, я упорный, – кареглазый устроился перед дверью, поджав под себя ноги. – Ты запутался: "Мне плохо" – это не слабость, а честность. — Получается, я струсил, заперевшись здесь? — Нет, что ты, – таец улыбнулся, – всего лишь окружил себя вынужденным одиночеством, сжав себя до размера пикселя, дабы никому не навредить и не помешать. Открывай, мне совсем не нравится, что ты там один. Или... я выломаю дверь. Опять тишина. Алекс уже был готов подскочить к двери и пытаться вышибать ее, но не стал. До ушей донесся шорох. Затем звук шагов. И щелчок замка. Таец тут же встал на ноги. Дверца приоткрылась на несколько сантиметров. Албол увидел Джорджа, тот улыбался, пытаясь хоть немного сойти за человека, который явно "в порядке". Но красные, старательно затертые, глаза выдавали с поличным. Видно, шатен силился стереть улики до того, как открыл Алексу. Понятно, что брюнет не глуп, но попробовать стоило. Пару секунд колебаний, после чего дверь открылась шире. — Все хорошо, правда. Пойдем, – бледная рука потянулась ухватиться за плечо и увести подальше отсюда. Забыть сегодняшний день и никогда не вспоминать. Алекс перехватил ладонь Джорджа, мягко толкая его обратно в каморку, закрывая за собой входную на щеколду, отрезая их от внешнего мира. Помещение было маленьким и тесным – серые стены, стеллажи с запасными покрышками, тусклая лампа под потолком. Рассел отступил назад и отвернулся. Видимо, стыдясь своего состояния, всей этой ситуации. Здесь, в маленькой кладовке, время словно остановилось. — Не смотри на меня так, – произнёс Джордж, всё ещё не поворачиваясь. — Как? — Как на раненую птицу. Я же уже сказал, что в порядке. — Нет, – парировал Алекс. – Ты не в порядке. И это нормально. Ты не обязан быть в хорошем состоянии постоянно. Голубоглазый резко выдохнул – то ли смешок, то ли всхлип. — Я обязан, Алекс. В этом весь смысл. Я должен быть в порядке. Должен улыбаться. Должен извиняться, когда что-то идёт не так, даже если это не моя вина. Должен делать вид, что всё хорошо, когда внутри сгораю. Это моя работа. Наша работа. — Это не работа. Это самоубийство. Джордж наконец повернулся. В тусклом свете, просачивающемся через щель под дверью, его лицо выглядело измождённым. Глаза покраснели, вокруг них залегли тёмные круги. Но главное – в них все так же плескались те самые искорки, которые Алекс помнил с детства. Искры, делающие Джорджа тем, кем он являлся. Даже будучи в плохом положении, тот никогда не сдавался, шел вперед, наперекор всем, кто был против него. — Знаешь, что самое паршивое? – голос шатена звучал почти спокойно. – Я люблю гонки. Я правда их люблю. Но начинаю ненавидеть всё, что их окружает. Политику. Стратегии, принятые без меня. Инженеров, не отвечающих, когда я говорю, что машина не слушается. Тото, смотрящего на меня так, будто я уже в прошлом. Я не могу ненавидеть Кими, но то, как они его превозносят..., а меня... Он осекся, сжав кулаки до побелевших костяшек. — Отбрасывают в тень, – закончил за него Алекс. – Я знаю. Я прекрасно все вижу. — Никто не замечает, – голос британца сорвался на шепот. – Все видят лишь то, что я показываю. Что мы показываем. Если придать всему огласку станет хуже... Рассел поднял глаза на Албона. И в этом взгляде было столько всего намешано: боль, благодарность, уязвимость, нежность, что у кареглазого перехватило дыхание. — Кроме тебя. Ты замечаешь даже мелкие детали, на которые другие попросту забили бы. Как ты это делаешь? Алекс сделал шаг вперёд. Ещё один. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки, согнутой в локте. — Потому что я знаю тебя, – сказал он. – Знаю настоящего. Не гонщика Мерседес. Не медийную персону, а тебя. Того мальчишку, с которым мы делили время на картинге и мечтали о Формуле-1. Того парня, который плакал, когда проигрывал, и смеялся, когда выигрывал. Того человека, который снимал меня украдкой и радовался достижениям, словно они были твоими. Того, кто всегда, всегда, – Алекс особенно выделил слово. Кажется, хотел достучаться. – был больше, чем просто гонщик. И не я один вижу твое состояние, Ландо тоже. Он не хотел тебя ранить, глупышь, совсем не подумал, когда попытался пошутить и в то же время подбодрить. Джордж слушал, не перебивая. И по мере того, как Алекс излагал свои мысли, что-то менялось в его лице. Напряженная челюсть медленно расслаблялась. Кулаки разжимались, оставляя после себя еле заметные отметины на ладонях и покрасневшие костяшки, к которым наконец прилила кровь. И глаза. Мелкие искорки, до этого момента плескающиеся в зрачках, обрели краски и хрупкую надежду. Едва потухший взгляд вернулся в норму, засияв чистым аквамарином. Брюнет больше не мог ждать. Сократив оставшееся расстояние между ними, он обнял Джорджа – крепко, надёжно, подобно спасению утопающего. Шатен на мгновение замер, после ответил на объятия с такой силой, что Алекс почувствовал хруст собственных рёбер. Но ему было всё равно. Они стояли так долго – пять минут, десять, целую вечность. Время потеряло значение. В этом тесном пространстве, наполненном запахом машинного масла и старой резины, происходило что-то гораздо важнее, чем любая гонка. Что-то, ради чего стоило жить. Когда голубоглазый наконец отстранился, на лице красовались мокрые дорожки от слёз, а на губах появилась уставшая улыбка. Главное искренняя. — Прости, – сказал Джордж с толикой задора, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – Я намочил твою футболку. Алекс опустил взгляд – на плече действительно расплылось мокрое пятно. Он лишь усмехнулся: — Плевать, высохнет через пару минут. — Ты всегда такой легкий. — А ты слишком горд, чтобы попросить о помощи. – таец прислонился к стене, переводя дыхание. – Может, хватит уже? Джордж тоже отступил к стене, сев на какую-то коробку. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из мрамора – острые скулы, твёрдая линия подбородка. Повисла пауза. Долгая, тяжёлая. Джордж опустил голову, разглядывая руки – те самые, которые только что сжимали руль, боролись с управлением, пытались удержать машину на трассе. — Послушай меня сейчас. Ты не слабый. Ты не неудачник. Ты не "недостаточно хорош". Ты один из лучших пилотов своего поколения и если Мерседес этого не видит – это их проблема, а не твоя. То, что случилось сегодня – не твоя вина. Ни пит-стоп, ни стратегия, ни инцидент с Максом. Ты выжал из этой ситуации максимум. Четвёртое место после всего этого дерьма – чудо. И ты ещё извиняешься? Шатен смотрел на него молча. В полутьме зрачки расширились, сделав глаза темнее на пару тонов. Алекс осторожно взял руки Джорджа в свои. Холодные ладони обожгли разгоряченную кожу. Пальцы чуть дрожали. — Ты не обязан быть идеальным. Не обязан улыбаться, когда хочется плакать. Или звиняться за то, в чём не виноват. Ты имеешь право злиться, расстраиваться, уставать. Быть живым человеком, а не рекламной картинкой. Ты прекрасен, будучи самим собой. Голубоглазый резко выдохнул – не смешок даже, а какой-то судорожный выдох, в котором спутались клубком облегчение и саднящее чувство. — Когда ты говоришь это, звучит просто. — Так и есть, – Алекс чуть крепче сжал его руки. – Это они всё усложнили. Но тебе не обязательно играть по их правилам всегда. Иногда можно просто... быть собой. Они замолчали. В тишине было слышно, как в другой части паддока, гудит генератор. Как шуршат шины по асфальту. Как где-то смеются механики, обсуждая прошедшую гонку. Обычные звуки. Звуки жизни, что продолжалась за пределами этой маленькой комнаты. Но здесь, внутри, время всё ещё стояло на месте. Рассел вдруг высвободил одну руку и коснулся лица Алекса. Легко, почти невесомо. Кончики пальцев скользнули по скуле, линии подбородка. — Ты даже не представляешь, как много для меня значишь, – признался парень. – Ты – единственное, что держит меня на плаву. Ты и твоя вера в меня. Алекс замер. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Пальцы Джорджа всё ещё касались его лица, задерживаясь на мгновение дольше, чем требовала простая дружба. Кареглазый не ответил. Боялся, что голос его подведёт. Что слова разрушат этот хрупкий момент, который был важнее всего, что происходило на трассе сегодня. Вместо этого он просто наклонился вперёд и коснулся губами лба британца. Нежно. Осторожно. Так, как касаются самой редкой драгоценности. Джордж закрыл глаза. Дыхание стало ровнее, спокойнее. Напряжение сходило с плеч. Все тело постепенно успокаивалось. — Я не заслуживаю тебя, – прошептал он. — Заслуживаешь, – возразил Алекс. – Ещё как заслуживаешь. И не смей больше говорить иначе.

***

Говорят: "Спасение утопающих, дело рук самих утопающих". Эта фраза верна наполовину. Иногда людям действительно нужен толчок для шага. И если человек хочет быть спасенным, он потянется за этой соломенкой. Если его все устраивает – отпустит или вовсе не взглянет в ее сторону. Выживание – борьба человека за жизнь в черезвычайных ситуациях. Без союзников и подготовки в ряд ли хоть у кого-то получится преодолеть это. Каждый заслуживает спасения. В той или иной мере. Не отменяет того факта, что не каждый достоин.