дыхание снизу

***

Olafur Arnalds — Ljósið Hammock — Mute Angels Sigur Rós — Stormur Чимин сидит на краю кровати, смотрит в окно и жуёт яблоко. Хруст — ровный, ритмичный, как метроном. Сокджин заходит в спальню с полотенцем на плече — волосы ещё мокрые после душа, тёмные пряди падают на лоб, за воротник халата, на ключицы. Пахнет гелем для душа — мятой, чем-то холодным, аптечным. — Ты съел моё яблоко, — констатирует Сокджин, садясь на кровать рядом. — Я съел своё яблоко, — Чимин поворачивает голову. Глаза — узкие, тёплые, в них пляшут блики утреннего солнца. Волосы — длинные, светлые, почти льняные — рассыпаны по плечам, один локон выбился и падает на щеку. Чимин сдувает его, но тот возвращается. — Моё было в холодильнике. Справа. — А моё было в холодильнике. Слева. Яблоки не знают, чьи они. Яблоки просто хрустят. Сокджин смотрит на него. На то, как он откусывает от огрызка последний кусочек, как вытирает рот тыльной стороной ладони, как облизывает губы — не нарочно, а просто потому что вкусно. — Ты какой-то расслабленный сегодня, — замечает Сокджин. — Выходной, — Чимин бросает огрызок в пустую тарелку. Попадает не с первого раза — тот катится по столу. — У меня нет пар. У тебя нет операций. Весь день — наш. — Весь день? — Четырнадцать часов. Три минуты. И сколько там секунд, — Чимин поворачивается к нему всем телом, поджимает ноги под себя. Шорты задираются, открывая колени — круглые, гладкие, с родинкой на левом, которую Сокджин целовал тысячу раз. — Что ты предлагаешь? — Сокджин откидывается на подушку, складывает руки на груди. Халат распахивается, открывая живот — плоский, с тёмной дорожкой волос. — Не знаю, — Чимин наклоняет голову набок. Улыбается. — Что хочешь. — Хочу, чтобы ты перестал воровать мои яблоки. — Кроме этого. Сокджин молчит. Смотрит в потолок. На потолке — трещина. Тонкая, как волос. Она появилась две недели назад, но Сокджин всё не звонит мастеру. Почему-то нравится. Она напоминает ему о том, что ничто не вечно. Даже ремонт. — Чимин, — говорит он. — М-м-м? — Ты когда-нибудь хотел… — он замолкает. Слова застревают в горле, как косточки от яблока. — Что? — Сесть мне на лицо. Тишина. Такая плотная, что трещина на потолке, кажется, становится шире. Чимин перестаёт улыбаться. Не потому что ему страшно или противно — потому что он пытается понять, правильно ли расслышал. — Что? — переспрашивает он. — Ты слышал, — Сокджин не смотрит на него. Всё ещё на трещину. На потолок. На свет, который ползёт по белой краске, как вода. — Ты серьёзно? — Я не шучу на такие темы. Чимин выпрямляется. Садится ровно, по-учительски, когда надо объяснить сложную тему простыми словами. — Пять лет, — говорит он. — Пять лет мы спим вместе. И ты только сейчас… — Я давно хотел. Просто молчал. — Почему? Сокджин наконец поворачивает голову. Смотрит на Чимина — на его растерянное лицо, на приоткрытые губы, на глаза-щелочки, которые сейчас стали чуть больше — от удивления. — Потому что боялся, что ты испугаешься, — говорит он. — Что подумаешь, будто я хочу тебя унизить. Или использовать. Или что-то такое. — Глупый, — Чимин касается его щеки. Пальцы — тёплые, мягкие, пахнут яблоком. — Я не боюсь. Я просто никогда не пробовал. — И я не пробовал. Но хочу. Чимин смотрит на него. Долго. Так долго, что солнце успевает сдвинуться на полпальца. — Сейчас? — спрашивает он наконец. — Можем сейчас. Можем вечером. Можем когда захочешь. — А ты хочешь сейчас? Сокджин не отвечает. Он берёт Чимина за руку, переплетает пальцы, прижимает к своей груди, к сердцу. — Чувствуешь? — спрашивает он. — Да, — Чимин сглатывает. — Сильно бьётся. — Это из-за тебя. Всегда из-за тебя. Чимин наклоняется. Целует его — легко, в уголок губ, как делал уже тысячу раз. Потом в другой уголок. Потом в середину — чуть глубже, с языком, со вкусом утра, яблок и чего-то нового, чего между ними ещё не было. — Хорошо, — шепчет он, отстраняясь. — Но я буду делать это в первый раз. Ты не имеешь права смеяться, если у меня не получится. — Ты никогда не делаешь ничего, что не получается. Ты — перфекционист. — Я — преподаватель. Мы все перфекционисты. Это профессиональное. Сокджин улыбается. По-настоящему — так, что глаза исчезают в морщинках, что хочется смотреть и не отводить взгляд. — Тогда раздевайся, — говорит он. — И садись. Я буду снизу. И буду дышать. И этого будет достаточно. Чимин встаёт с кровати. Медленно, как перед выходом на сцену. Снимает футболку — через голову, волосы рассыпаются по плечам, один локон падает на нос. Сдувает его. Тот возвращается. — Ты прекрасен, — говорит Сокджин, не двигаясь. — Я знаю, — Чимин стягивает шорты. Остаётся в белье — простом, белом, почти прозрачном на свету. — Ты мне это говоришь каждое утро. — Потому что это правда. — Тогда почему ты смотришь на меня как в первый раз? — Потому что это чувство — смотреть на тебя — не притупляется. Оно всегда как в первый раз. Чимин подходит. Встаёт перед Сокджином, который всё ещё лежит, откинувшись на подушку. Смотрит сверху вниз — на тёмные волосы, разметавшиеся по белой наволочке, на шею, открытую, незащищённую, на ключицы, на грудь, на живот, на халат, который сполз с одного плеча. — Я сяду, — говорит он. — А ты подашь знак, если станет тяжело. Дышать. Или ещё что. — Я подам, — Сокджин берёт его за бёдра. Тянет на себя. — Но я в форме. Я выдержу. — Ты врач, а не альпинист. — Врачи тоже качаются. Чимин перекидывает ногу. Опирается коленями по обе стороны от головы Сокджина. Не садится. Стоит на четвереньках, глядя вниз, в глаза, которые смотрят на него снизу вверх. — Не боишься? — шепчет Чимин. — С тобой — никогда. Чимин опускается. Медленно. Сначала — тяжесть. Тёплая, живая. Сокджин чувствует вес на груди — не на лице, ещё на груди. Чимин всё ещё держится, не решается до конца. — Ниже, — говорит Сокджин. Губы почти касаются его живота. — Если я тебя задушу… — Ты не задушишь. Я буду дышать. Тобой. Чимин закрывает глаза. И садится. Сначала Сокджин чувствует только тяжесть. Бедра — узкие, круглые, обтянутые бельём — ложатся ему на лицо, закрывают свет. Становится темно, тепло, влажно. — Ты здесь? — голос Чимина сверху — испуганный, с дрожью. — Ам, — Сокджин пытается сказать «да», но получается что-то нечленораздельное. Он гладит бёдра Чимина — успокаивающе, широкими движениями. Пальцами натягивает ткань белья вниз, открывая кожу. Чимин помогает. Приподнимается на секунду — только чтобы стянуть бельё, бросить на пол, сесть снова. Теперь — кожа к коже. Сокджин закрывает глаза. Не потому что боится — потому что хочет чувствовать острее. Язык высовывается сам, без команды. Проводит по влажной щели — раз, другой, третий. Чимин дёргается бедрами. — Тише, — Сокджин шепчет в кожу. — Я только пробую. — Не говори, — Чимин хватается за спинку кровати. Пальцы белеют. — Не говори. Просто… делай. Сокджин работает языком. Медленно. Глубоко. Лижет от входа до клитора, возвращается, входит внутрь — насколько может. Чимин пахнет — яблоком, потом, чем-то кисло-сладким, тем самым, что заставляет Сокджина забывать обо всём. — Боже, — выдыхает Чимин. — Как ты… — Говорю же, — Сокджин отрывается на секунду. — Врачи много знают об анатомии. — Ты используешь профессию в личных целях. — Только для твоих. Он возвращается к делу. Теперь быстрее, увереннее. Чимин начинает двигаться — сначала чуть-чуть, потом смелее. Трётся о его лицо, находит ритм, забывает о страхе. Сокджин чувствует всё. Как учащается дыхание Чимина. Как его пальцы вцепляются в изголовье. Как мышцы живота напрягаются. Как влага течёт по его подбородку, по щекам, по шее. — Я сейчас, — шепчет Чимин. Голос сломанный, чужой. — М-м-м, — Сокджин обнимает его бёдра, прижимает ближе, не даёт отстраниться. Чимин кончает. Кричит — тихо, почти беззвучно, закусив губу. Сокджин чувствует, как мышцы пульсируют вокруг его языка, как тепло разливается по лицу, как Чимин обмякает, падая вперёд, утыкаясь в стену. — Я… — выдыхает он. — Я не могу… Сокджин осторожно убирает его бёдра с лица. Чимин сползает вниз, падает рядом на кровать, лицом в подушку. — Ты как? — Сокджин поворачивается на бок, гладит его по спине. Кожа — горячая, влажная, подрагивает. — Я… убил бы… тебя… если бы… ты остановился, — говорит Чимин в подушку, по слогам, между вдохами. — Значит, хорошо? Чимин поворачивает голову. Лицо красное, глаза мокрые, губы припухшие — от укусов, от слёз, от всего сразу. — Идиот, — выдыхает он. — Идиот. Почему ты не предложил это раньше? — Боялся. — Чего? — Что ты подумаешь, будто я тебя не уважаю. Чимин садится. Смотрит на Сокджина — на его мокрое лицо, на блестящий подбородок, на улыбку, которая не сходит уже пять минут. — Ты только что съел меня с такой нежностью, с какой я никогда не ел даже самый лучший десерт, — он касается его щеки, проводит большим пальцем, собирая влагу. — Это и есть уважение. Ты дышал мной. Ты был подо мной. И ты улыбался. Знаешь, что это значит? — Что? — Что ты меня любишь. Не как красивое лицо. Как всего меня. Со всеми жидкостями, звуками, страхами. — Всегда, — Сокджин целует его в лоб. — Всего тебя. Всегда. Чимин улыбается. Глаза превращаются в щёлочки, и в этих щёлочках — звёзды. — Теперь моя очередь, — говорит он. — Что? — Сделать тебе приятно. — Ты не обязан… — Я хочу, — Чимин толкает его в грудь, валит на спину. — Лежи. Дыши. И не смей смеяться, если у меня не получится. Сокджин ложится. Смотрит, как Чимин садится ему на живот, как его светлые волосы щекочут грудь, как он наклоняется, целует ключицы, спускается ниже, ниже, к паху. — Я люблю тебя, — говорит Сокджин, глядя в потолок. — Знаю, — Чимин берёт его член в рот, не отрывая глаз. — Докажи. И Сокджин доказывает. Стонами. Пальцами в его волосах. Тем, как выгибается, когда Чимин находит нужный ритм. Они кончают почти одновременно — Чимин сжимается вокруг него, Сокджин — в его рот, горячо, солёно. Падают рядом. Тяжело дышат. — Тебе нравится? — спрашивает Чимин, когда сердцебиение становится ровнее. — Безумно. — В следующий раз повторим. Сокджин смеётся. Притягивает его к себе, укрывает одеялом, целует в макушку. — Договорились, милый. Чимин засыпает первым — рука на груди Сокджина, лицо в его шее, дыхание ровное, тёплое. Сокджин смотрит в потолок. На трещину, которая стала чуть длиннее. Или ему кажется. Он не звонит мастеру. Пусть будет. Как напоминание. Что даже в трещинах можно дышать. Особенно — в трещинах.

***