Lust for love

      Гостевые покои, которые Деметра заняла в замке Аиды, были слишком роскошными для ее вкуса. Черный мрамор, серебро, тяжелые бархатные шторы – все здесь кричало о власти, о вечности, о том, что смертным тут не место. Она сидела в кресле у камина, сжимая в руках чашку с травяным чаем, который давно остыл, но она не замечала этого. Ее взгляд был устремлен в огонь, но мысли – далеко, туда, где в старых покоях заперлась ее дочь.       — Ты так и будешь сидеть и смотреть на огонь? — раздался голос от двери.       Деметра не обернулась. Она узнала эту походку – легкую, почти невесомую, но с той особенной уверенностью, которая бывает только у тех, кто привык повелевать. Геката.       — А что мне еще делать? — ответила Деметра. — Она не пускает меня. Не говорит со мной. Смотрит так, будто я – враг.       Геката прошла в комнату, опустилась в кресло напротив, закинув ногу на ногу.       — Она и Аиду не пускает. И меня. И всех. Ты не исключение.       — Я ее мать.       — Это не дает тебе права на особое отношение сейчас. Ты видела ее глаза? Это не Персефона. Это Хаос. И он не различает матерей и жен.       Деметра поставила чашку на стол, провела ладонью по лицу.       — Я хочу забрать ее, — сказала она, и голос прозвучал глухо, но твердо. — В Элевсин. Там тихо. Там я смогу за ней ухаживать.       — Ты серьезно? — Геката приподняла бровь.       — Абсолютно.       Геката откинулась на спинку кресла, и ее голос стал жестче.       — Деметра, ты осознаешь, что если ты переместишь ее в Верхний мир, то время там будет течь иначе? Срок уже немаленький, и я не могу гарантировать, что при переходе с ребенком не произойдет ничего непредвиденного. Как это отразится на нем? И как это скажется на ней самой?       — Может, наверху, под солнцем, ей станет легче…       — Не станет, — перебила Геката. — Хаосу все равно, где ты. Он не зависит от погоды. Он внутри нее. И если ты думаешь, что солнечный свет вылечит ее, то ты ошибаешься так же сильно, как ошибалась, когда решила скрыть от нее правду об отце.       Деметра вздрогнула. Это было жестоко. И правдиво.       — И потом, — продолжила Геката, — Зевс. Ты забыла о нем? Если Персефона появится в Верхнем мире, он узнает. У него везде шпионы. Он узнает о беременности, и тогда он не будет ждать. Он нападет сразу. Не будет никакой подготовки, никакой войны – просто удар. И мы не успеем ничего сделать.       Деметра замолчала. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени.       — Есть еще кое-что, о чем тебе необходимо знать, — сказала Геката, и ее голос стал тише, почти конфиденциальным. — Последние два дня… Персефона нуждается в крови.       Деметра подняла голову. В ее глазах мелькнуло недоумение.       — Кровь? Какая кровь?       — Живая кровь. Хаосу требуется подпитка. — Геката помолчала, подбирая слова. — В той реальности она тоже пила кровь. Это часть природы Хаоса. Он питается жизненной силой. А теперь, когда кроме Хаоса нужно питать еще и ребенка, потребность выросла в разы.       — Ты хочешь сказать, что она… убивает? — Деметра побледнела.       — Пока нет. Она охотится на духов, на мелких обитателей Подземного царства. Их кровь слабая, но хотя бы что-то. Но этого недостаточно. Хаос требует большего. И если мы не найдем способ утолить его жажду, она начнет охотиться на живых.       Деметра закрыла глаза. Ее пальцы, сжимавшие чашку, побелели.       — Боги, — прошептала она. — Во что мы ввязались?       — В войну, — ответила Геката. — Только теперь враг не только Зевс. Враг – тьма внутри твоей дочери. Мы знали на что идем, когда позволили ей выпустить ее.       Она поднялась, направляясь к выходу, но у двери задержалась.       — Будь готова к тому, что придется наблюдать вещи, которые тебе не понравятся, — сказала она, не оборачиваясь. — И не вмешивайся. Это единственный способ, чтобы она не погибла.       Она вышла.

***

      На следующее утро Деметра решила попытаться снова. Она подошла к дверям старых покоев Персефоны, постучала. Коротко, требовательно.       — Кора, открой.       Тишина.       — Кора, я принесла тебе отвар. Геката сказала, что он поможет…       — Ведьма ничего не понимает, — раздался голос из-за двери. Глухой, металлический, чужой. — И ты не понимаешь.       — Я хочу помочь, — сказала Деметра, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Ты хочешь контролировать, — ответила Персефона. — Как всегда. Ты думала, что можешь контролировать мою жизнь, мой брак, мою беременность. А когда у тебя ничего не вышло, ты решила, что можешь хотя бы контролировать мою смерть.       — Я не…       — Ты не верила в меня, — перебила Персефона. — Никогда. Ты думала, что я слабая. Что я – твоя тень. Что без тебя я – ничто.       Деметра прижалась лбом к холодному камню.       — Это неправда, — прошептала она.       — Правда, — ответила Персефона. — Ты боишься, что я умру, потому что тогда некому будет оправдывать твое жалкое существование. Ты ведь даже не заметила, когда я выросла. Ты продолжала видеть во мне ребенка, которого можно спасать. А я не ребенок. Я – Хаос. И если ты не можешь этого принять – уходи.       Деметра сжала кулаки, и отвар пролился на пол, оставляя темные пятна на мраморе.       — Я люблю тебя, — произнесла она.       — Любовь. Как же вы все достали со своей глупой любовью, — ответила Персефона. — Проваливай, Деметра!       Деметра стояла еще несколько секунд. Потом развернулась и пошла прочь.              

***

      В малой столовой царил полумрак. Свечи в канделябрах отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени, и воздух был тяжелым, как перед грозой. Деметра сидела во главе стола, сжимая в руках бокал с вином, который она даже не подносила к губам. Геката расположилась напротив, листая свой вечный планшет. Аида стояла у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрела в никуда.       Когда дверь открылась и на пороге появилась Персефона, все замерли.       Она была бледна, как всегда, и черные вены на ее руках пульсировали в такт сердцу. Платье – простое, темное – висело на ней мешком, подчеркивая, как сильно она похудела за последние недели. Но глаза… глаза были черными, бездонными, и в них не было ни боли, ни страха. Только холод.       Она посмотрела на Аиду.       Аида не шелохнулась. Ее лицо оставалось непроницаемым, но Персефона знала эту маску. Она видела, как дрожат пальцы, сжатые на подоконнике.       — Ты здесь, — сказала Персефона. Голос был ровным, без интонаций.       — Я всегда здесь, — ответила Аида.       Персефона усмехнулась – холодно, без тени тепла.       — Знаю. Это и есть проблема.       Она развернулась и вышла, не проронив больше ни слова.       Дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. В столовой повисла тишина.       Аида не двинулась с места. Только пальцы побелели еще сильнее.       — Она специально, — сказала Геката, откладывая планшет. — Она хочет сделать тебе больно. Не поддавайся.       — Я знаю, — ответила Аида. — Но от этого не легче.       Деметра смотрела на закрытую дверь, и в ее глазах стояли слезы.       — Она ненавидит нас, — прошептала она. — Всех.       — Она ненавидит себя, — поправила Геката. — И проецирует это на нас. Единственное, что мы можем сделать, – быть рядом. Даже когда она нас отталкивает.       — Сколько это будет продолжаться? — спросила Деметра.       — Столько, сколько понадобится, — ответила Геката. — Или пока она не родит. Или пока Хаос не поглотит ее. Или пока мы все не сойдем с ума.       — Оптимистично, — заметила Аида.       — Я богиня магии, — ответила Геката. — А не оптимизма.       Она поднялась, подошла к окну, встала рядом с Аидой.       — Ты как? — спросила она тихо, чтобы Деметра не слышала.       — Держусь, — ответила Аида.       — Врешь.       — Прекрати меня донимать.       Она отвернулась от окна, посмотрела на Деметру.       — Ты была права, — сказала она. — Я не должна была скрывать. Я должна была сказать ей с самого начала. Но я боялась. И теперь… теперь я теряю ее.       — Ты еще не потеряла ее, — сказала Деметра. — Она здесь, она дышит, она носит твоего ребенка. Пока это так – есть надежда.       Аида кивнула.       — Я пойду пройдусь.       Геката бросила на нее предупреждающий взгляд.       — Прошу тебя, будь благоразумна, без крайностей. — Ее пугала лишь мысль о том, что Аида снова попытается броситься с обрыва. Еще немного, и Геката сама была бы не прочь передохнуть столетие-другое на дне Коцита.       Аида устало хмыкнула и, развернувшись, вышла из зала.              

***

      Ночь в Подземном царстве не отличалась от дня. Та же тьма, тот же холод, те же призрачные огни, которые мерцали вдалеке, как мертвые звезды. Аида не спала. Она не спала уже несколько ночей. Или спала, но не могла вспомнить.       Она бродила по берегу Стикса – реки, которая отделяла мир живых от царства мертвых. Ее воды были черными, маслянистыми, и они не отражали света. Говорили, что Стикс помнит каждую клятву, каждое обещание, каждую ложь. Аида не знала, правда ли это. Но сейчас она чувствовала, что река смотрит на нее, осуждая.       Она шла по берегу, и камни хрустели под ногами. Ветер гулял над водой, и его порывы трепали ее волосы, развевали край платья. Она не знала, куда идет. Не знала, зачем. Внутри была только пустота.       А потом она увидела ее.       Персефона стояла у самой воды, босая, в легкой ночной тунике, которая почти не скрывала ее фигуру. Волосы распущены, и ветер играл с ними, как с живыми змеями. В лунном свете, который едва пробивался сквозь тьму, ее кожа казалась фарфоровой, а черные вены на руках и шее пульсировали в такт сердцу, как таинственные руны. Она была прекрасна. И опасна. Смертельно опасна.       Аида замерла, не решаясь подойти ближе. Она боялась спугнуть. Она боялась, что если сделает шаг, Персефона исчезнет, как мираж.       Но Персефона не исчезла. Она медленно повернулась – и Аида увидела ее лицо.       Губы были красными от крови. Она стекала по подбородку тонкими струйками, падала на тунику, оставляя темные пятна. В руках Персефона держала что-то – маленькое, темное, безжизненное.       Аида присмотрелась. Это был дух. Один из тех, кто обитал на берегах Стикса – маленький, бесплотный, похожий на сгусток тьмы с красными глазами. Он был мертв. Точнее – убит. Его суть выпита, как сок из спелого плода.       — Персефона… — прошептала Аида.       Персефона усмехнулась. Ее глаза – черные, бездонные – смотрели на Аиду с холодным, почти скучающим любопытством.       — Не бойся, — сказала она, и голос ее был низким, вибрирующим, как струна, которую только что задели. — Он был никчемным. Даже не сопротивлялся.       Она отбросила тело духа в сторону, и оно упало на камни, рассыпаясь в прах, который тут же подхватил ветер и унес в темноту.       — Тебе нужна кровь, — сказала Аида.       — Хаосу нужна кровь, — поправила Персефона, и в ее голосе скользнула насмешка. — А он – часть меня. Вернее, я – часть его. Так было всегда.       Она облизала губы – медленно, чувственно, смакуя – и этот жест был таким порочным, таким откровенным, что у Аиды перехватило дыхание. Язык Персефоны скользнул по нижней губе, собирая остатки крови, и она закрыла глаза на мгновение, словно пробовала дорогое вино.       — Зверушки подкинутые Гекатой,— продолжила она, открывая глаза. — слишком слабы. Их кровь – как вода из мутного ручья. Хаос жаждет настоящего огня.       — Я знаю, — сказала Аида, и ее голос был тихим, но твердым. — Я могу помочь.       Персефона прищурилась. Ее черные глаза стали еще темнее, еще глубже, и в них отразилось нечто, похожее на интерес.       — Ты пришла предложить себя? — спросила она, и в ее голосе зазвенело презрение.       — Я пришла отдать то, что ты и так возьмешь, — ответила Аида. — Не предложить. Принять неизбежное.       Персефона медленно, очень медленно подошла к ней. Ее шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в сердце Аиды, как удар колокола. Они остановились в шаге друг от друга. Так близко, что Аида чувствовала холод, исходящий от тела Персефоны, и запах – металлический, сладковатый, с нотками крови и чего-то еще, древнего, как сама бездна.       — Ты не боишься? — спросила Персефона, и ее пальцы коснулись щеки Аиды. Прикосновение было ледяным, но оставило на коже огненный след.       — Боюсь, — честно ответила Аида. — Но не тебя.       — Чего же?       — Что ты не остановишься.       Персефона усмехнулась – тихо, почти беззвучно, но в этой усмешке было столько жестокости, что у Аиды подкосились колени.       — Я и не собираюсь останавливаться, — прошептала она.       И ее губы нашли шею Аиды.       Это был не укус. Это было нечто большее, как будто сама тьма впилась в кожу, требуя жертвы. Зубы Персефоны вошли в плоть медленно, почти нежно, и Аида почувствовала, как кровь хлынула теплой волной, стекая по ключице, за воротник платья, на грудь.       Боль была острой, но не такой, какую она ожидала. В ней было что-то сладкое, тягучее, как мед. Аида не могла понять, почему. Почему боль отдается наслаждением. Почему тело предательски поддается, когда Персефона пьет ее кровь, всасывая каждую каплю.       Персефона пьянела. Она пила жадно, сдавленно постанывая, и ее пальцы вцепились в плечи Аиды, удерживая ее на месте. Язык скользил по ране, вылизывая, заставляя кровь течь быстрее.       — Твоя кровь… — выдохнула она, отрываясь на мгновение. Ее губы были красными, и капли стекали по подбородку, падая на грудь Аиды, оставляя на бледной коже алые дорожки. — Она такая сладкая. И такая горькая одновременно. В ней есть что-то… как слезы.       — Я не плакала, — прошептала Аида.       — Лжешь, — усмехнулась Персефона. — Я чувствую. Слезы делают кровь только слаще.       Она снова припала к шее, но теперь ее рука скользнула ниже, к груди Аиды. Пальцы – холодные, влажные от крови – сжали сосок сквозь ткань, и Аида застонала. Персефона не была нежной. Она сжимала грубовато, почти жестоко, оставляя на коже красные следы от ногтей.       — Разденься, — приказала она, отрываясь от шеи.       Аида не спорила. Она стянула платье через голову, и оно упало на камни. Холодный воздух обжег кожу, но она не чувствовала холода. Только жар, который разгорался внутри, под слоями боли и унижения.       Персефона смотрела на нее. Ее взгляд скользил по обнаженному телу – по шрамам на боках и руках, по тонкой сетке старых ран, которые никогда не исчезнут, по груди, тяжело вздымавшейся от дыхания.       — Ты красивая, — сказала она, и в ее голосе не было ни насмешки, ни нежности. Только констатация факта, холодная и отстраненная. — Жаль, что ты предательница.       Она шагнула ближе, и ее пальцы легли на плечи Аиды, скользнули вниз по груди, оставляя кровавые полосы. Ногти – длинные, острые, как когти – царапали кожу, и Аида шипела от боли, но не отстранялась.       — Ты знаешь, чего я хочу? — прошептала Персефона, наклоняясь к ее уху. Ее дыхание было горячим, почти обжигающим, и от него по спине Аиды бежали мурашки.       — Чего? — выдавила Аида, чувствуя, как голос предательски дрожит.       — Я хочу, чтобы ты страдала, — ответила Персефона. — Чтобы ты чувствовала каждый укус, каждую царапину, каждую каплю крови, которую я выпиваю. Потому что твоя боль – это единственное, что сейчас способно меня насытить.       Она впилась зубами в ключицу Аиды. На этот раз глубже, сильнее. Аида вскрикнула – не от боли, от неожиданности. Кровь хлынула из раны, заливая грудь, и Персефона лакала ее, издавая гортанные, почти животные звуки.       — Ты даже не представляешь, как это приятно, — прошептала она, отрываясь. — Пить твою кровь. Чувствовать, как твое сердце бьется быстрее, когда я причиняю тебе боль. Как твое тело отвечает мне, даже когда разум говорит «нет».       Она провела рукой по животу Аиды, спустилась ниже, к бедрам, и ее пальцы скользнули между ног, коснувшись влажного лона. Аида застонала – громко, не сдерживаясь, и тело ее выгнулось навстречу прикосновению.       — Видишь? — усмехнулась Персефона. — Твое тело не умеет врать. Оно знает, что я – твоя госпожа. Что я могу делать с тобой все, что захочу.       Она вошла в нее одним резким движением, без подготовки, без нежности. Аида вскрикнула, вцепившись в плечи Персефоны, но та не остановилась. Она двигалась внутри нее грубо, ритмично, и каждый толчок отзывался болью и наслаждением.       — Ты чувствуешь? — прошептала Персефона, не прерывая движений. Ее голос был низким, хриплым, и от него у Аиды темнело в глазах. — Чувствуешь, как я беру тебя? Как я пью твою кровь и твою плоть?       Она снова впилась в шею Аиды – теперь с другой стороны. Кровь хлынула ручьем, и Персефона пила, издавая тихие, сдавленные стоны. Ее язык работал, вылизывая каждую каплю, и каждое движение языка отзывалось в теле Аиды новой волной судорог.       Аида потеряла счет времени. Она не знала, сколько это продолжалось – минуту, час, вечность. Каждый укус, каждая царапина, каждое движение внутри нее сливались в один непрерывный поток боли и наслаждения.       Персефона двигалась быстрее, глубже, и ее пальцы впивались в бедра Аиды, оставляя синяки. Кровь смешивалась с потом и стекала по телам, оставляя на камнях темные, почти черные лужи.       — Ты жалкая, — прошептала Персефона, отрываясь от ее шеи. Ее лицо было близко – так близко, что Аида видела отражение своего страха в ее черных глазах. — Ты готова терпеть все это, только бы я не ушла. Ты готова умереть, только бы я осталась.       Она замедлила движения, почти остановилась, и Аида застонала от разрыва – от того, что наслаждение прервалось, не достигнув пика.       — Не останавливайся, — выдохнула она. — Пожалуйста.       — Пожалуйста? — переспросила Персефона, и в ее голосе зазвенела издевка. — Просишь? Ты – Владычица Подземного царства. Ты повелеваешь смертью. А сейчас ты лежишь подо мной, истекаешь кровью и умоляешь меня не останавливаться.       Она снова вошла в нее – резко, глубоко, и Аида вскрикнула.       — Ты как Гера, — сказала Персефона, и ее голос стал тише, почти ласковым. — Тогда. Ты помнишь? Я рассказывала. Она стояла на коленях и умоляла. А я пользовалась ею. Как теперь – тобой.       Аида замерла.       — Что?       — Ты слышала, — ответила Персефона. — Гера. Твоя невестка. Такая же покорная. Такая же жалкая. Она думала, что ее любовь что-то значит. А я просто брала то, что хотела.       Она провела пальцем по щеке Аиды, оставляя кровавый след.       — Но с тобой веселее. Ты Аида Блэквелл. Ты повелеваешь смертью. А сейчас ты лежишь подо мной, истекаешь кровью и стонешь, как самая последняя шлюха.       Аида закрыла глаза. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с кровью.       — Ты права, — прошептала она. — Я жалкая. Но я готова на все, лишь бы ты осталась.       — Знаю, — ответила Персефона. — Поэтому я не остановлюсь.       Она снова впилась в ее плечо, и Аида закричала – не от боли, от отчаяния.       Персефона двигалась быстрее, и ее дыхание стало прерывистым. Она пила кровь, ласкала грудь Аиды, входила в нее снова и снова. Аида чувствовала, как темнеет в глазах. Она теряла сознание, но не хотела, чтобы это прекращалось.       — Персефона… — прошептала она. — Пожалуйста…       — Что? — спросила Персефона, отрываясь от ее плеча. — Пожалуйста, продолжай? Или пожалуйста, остановись?       Она усмехнулась.       — Я не остановлюсь. Я буду пить, пока ты не потеряешь сознание. А потом… потом я уйду. И ты останешься здесь, истекать кровью на камнях.       Она снова впилась в шею Аиды.       Когда все закончилось, когда Персефона наконец отстранилась, Аида лежала на камнях, глядя в черное небо, и не могла пошевелиться.       Персефона стояла над ней, и ее туника была залита кровью. Губы красные, глаза черные, бездонные.       — Ты ничтожна, — сказала она, и в ее голосе не было ни злости, ни презрения. Только констатация факта. — Ты даже не представляешь, насколько.       Она провела языком по губам, собирая остатки крови.       — Но ты была права. Твоя кровь – лучшая. Хаос доволен.       Она развернулась и пошла к замку, не оглядываясь.       Аида осталась лежать на холодных камнях. Она смотрела в небо, и слезы текли по ее щекам, смешиваясь с кровью.       «Я не сдамся», — подумала она. — «Я буду ждать. Сколько понадобится».       Она пошла к замку, шатаясь, держась за стены. И где-то в глубине, под слоями боли и отчаяния, все еще теплилась надежда.       Тонкая, как паутина. Хрупкая, как крыло бабочки. Но надежда.              

***

      Аида шла по коридору, и каждый шаг давался ей с трудом. Ее тело ныло, раны пульсировали, и в горле стоял привкус крови – своей, той, что она отдала Персефоне, и той, что еще сочилась из-под воротника платья. Она была бледна. Не той благородной бледностью, которая бывает у статуй, – болезненной, землистой, почти прозрачной. Губы побелели, под глазами залегли глубокие тени, и даже походка изменилась: она стала тяжелой, неуверенной, как у человека, который вот-вот рухнет.       Геката шла следом, не отставая, но и не пытаясь заговорить. Она знала: сейчас Аида не в том состоянии, чтобы слушать. Но молчать она тоже не умела.       — Ты хоть понимаешь, что выглядишь как покойник? — сказала Геката, когда они свернули в главную галерею.       Аида не ответила. Она шла, глядя прямо перед собой, и каждый шаг давался ей с трудом.       — Аида, — Геката повысила голос. — Я с тобой разговариваю.       — Я слышу, — ответила Аида, и голос ее был глухим, как из-под земли.       — И что ты собираешься делать? Продолжать в том же духе, пока не истечешь кровью? Пока Хаос не сожрет тебя изнутри?       — Если понадобится – да.       Геката остановилась. Ее лицо исказилось – не от гнева, от боли.       — Ты идиотка, — сказала она. — Безнадежная, отчаянная идиотка. Ты готова сгнить заживо ради того, кто даже не смотрит в твою сторону?       Аида остановилась. Повернулась. В ее глазах – темных, глубоких – вспыхнуло что-то, похожее на гнев.       — Не смей, — сказала она. — Не смей говорить о ней так.       — А как говорить? — Геката не отступила. — Правду? Она использует тебя, Аида. Ты для нее – донор крови. Источник пищи. Она не видит в тебе жену. Она видит в тебе жертву.       — Пусть, — ответила Аида. — Если ей станет легче – пусть.       Геката шагнула ближе. Ее голос стал тише, но жестче.       — А если она попросит тебя умереть? Ты тоже согласишься?       Аида молчала. И это молчание было страшнее любых слов.       — Ты с ума сошла, — прошептала Геката. — Ты совсем рехнулась.       Она протянула руку, оттянула воротник платья Аиды. Раны на шее – глубокие, воспаленные, с почерневшими краями – зияли, как открытые раны. Тонкие черные нити расходились от них, как корни, проникая под кожу, пульсируя в такт сердцу.       — Эринии тебя побери, — выдохнула Геката. — Ты видишь это? Хаос въедается в тебя. Если не остановить, через пару дней эти нити дойдут до сердца. И тогда…       — Я знаю, — перебила Аида.       — Знаешь? — Геката повысила голос. — Ты знаешь, что будешь вечно лежать в постели и смотреть в потолок? Что Хаос не убивает? Он делает боль вечной. Ты станешь такой же, как те, кто сидит в Тартаре. Только без компании.       — Я знаю, — повторила Аида.       — Тогда позволь мне вылечить тебя! — почти закричала Геката. — Позволь мне хотя бы остановить распространение!       — Не нужно, — ответила Аида.       Она развернулась и пошла дальше. Геката осталась стоять, глядя ей вслед. Ее пальцы дрожали.       — Ты не имеешь права, — прошептала она. — Ты не имеешь права так со мной поступать. Я не переживу, если ты сломаешься.       Аида не обернулась. Она шла, и каждый шаг давался ей с трудом. Ее тело ныло, раны пульсировали, и в глазах начало темнеть. Сначала – легкая пелена, потом – тени по краям, потом – темнота, которая сжимала мир, как тиски.       Она сделала еще шаг. И еще один.       А потом земля ушла из-под ног.       Геката увидела, как Аида пошатнулась. Как ее ноги подкосились. Как она начала падать – медленно, как подкошенное дерево.       — Аида! — крикнула Геката и рванулась вперед, но не успела.       Из тени выступил Танатос. Он появился бесшумно, как всегда, и подхватил Аиду за мгновение до того, как ее тело коснулось пола. Его руки были сильными, холодными, и держали Владычицу так бережно, словно она была хрупкой вещью, которую можно разбить.       — Что случилось? — спросил он. Голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение.       — Что случилось? — Геката подошла ближе, заглянула в лицо Аиды. Она была бледна, губы побелели, дыхание – поверхностное, прерывистое. — Она отдавала свою кровь Хаосу. Всю ночь. И теперь Хаос отравляет ее.       — И ты позволила?       — Я не могла ее остановить! — выкрикнула Геката. — Ты знаешь ее. Если она что-то решила – ее не переубедить.       Танатос молчал. Он смотрел на Аиду, на ее бледное лицо, на черные нити, которые пульсировали на шее, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на… жалость?       — Что будем делать? — спросил он.       Геката выдохнула, провела ладонью по лицу.       — Неси ее в лазарет, — сказала она. — Я попробую остановить распространение. Если получится – она поправится. Если нет…       Она не закончила.       Танатос кивнул. Он поднял Аиду на руки – легко, как ребенка, – и пошел к лазарету. Геката шла следом, и ее шаги были твердыми, но в глазах стояли слезы.       — Ты идиотка, — прошептала она, глядя на бледное лицо подруги. — Безнадежная, отчаянная идиотка. Но я тебя не брошу.       Аида не слышала.       Она была без сознания – впервые за тысячелетия.       И в этом сне не было ни Персефоны, ни боли.       Только тишина.       И тьма.       Которая, наконец, перестала быть враждебной.