After the Credits

***

Emo – ILLUMINATED (Bittersweet)

Dashboard Confessional – Hands Down

Jimmy Eat World – For Me, This Is Heaven

The Used – I Caught Fire

В кинозале пахло попкорном и старым ковролином — тем особенным запахом, который въедается в стены навсегда, как память о сотнях фильмов, показанных и забытых. Мартин стоял у экрана, поправляя микрофон на вороте водолазки, и его голос разносился по залу с лёгкой хрипотцой — той самой, от которой все знакомые девушки Мартина теряли голову, а друзья просто закатывали глаза. – Рад вас видеть, – говорил Мартин. – Фильм сырой, но я хочу, чтобы вы посмотрели именно таким. Без полировки. Как есть. Джэймс сидел в третьем ряду, положив ногу на ногу, и крутил в пальцах невидимую нитку. Светлые волосы с рыжеватым отливом падали на лоб — он откинул их назад движением, которое помнил каждый, кто хотя бы раз рисовал его. Художник. Двадцать три года. Дерзкий, яркий, слишком громкий для этого тихого вечера. Под ногтями у него засохла краска — терракотовая, в тон его рыжинкам. Он не смывал её специально. Как талисман. Как напоминание, что он вообще что-то создаёт. Гонхо сидел через два ряда, ближе к выходу. Тёмные волосы, уложенные назад, открывали лоб и линию скул — ту самую, которую Джэймс рисовал чаще всего в те два года, что они были вместе. Дизайнер. Двадцать. Обворожительный до зубного скрежета, особенно когда не замечал этого. На запястье у него висел браслет из чёрной кожи — тот самый, который Джэймс подарил на первую годовщину. Он никогда его не снимал. Джэймс заметил это через полгода после расставания, когда случайно увидел фото в сторис. И каждый раз после этого замечал снова. И каждый раз внутри всё переворачивалось. Они не смотрели друг на друга. Смотрели все остальные. – Они до сих пор пялятся, – шепнул Джухун, сидевший рядом с Джэймсом. Айдол с шоколадными волосами и лицом, которое знала вся страна, сейчас был в простой футболке и выглядел почти нормальным. Только ногти — покрытые чёрным лаком, с отколотым куском на мизинце — выдавали, что он тоже нервничает. – Ты заметил? – На что? – Джэймс не повернул головы. Он смотрел на экран, где бежали чёрно-белые титры первого фильма. В висках стучало. – На то, как вы с Гонхо не смотрите друг на друга. Это уже спектакль. Драматический. В двух действиях. – Отвали. Джухун усмехнулся и уткнулся в телефон. Экран осветил его лицо снизу — под глазами залегли тени. График у айдола был зверский, но он пришёл. Ради Мартина. Ради фильма. И, возможно, ради того, чтобы посмотреть, как Джэймс и Гонхо будут разрушать себя сегодня. С другой стороны от Джэймса сидел Сонхён — модель, длинный, гибкий, с лицом, которое казалось вырезанным из холодного мрамора. Он молчал и смотрел на экран, где уже побежали первые кадры. Только пальцы левой руки — те, что лежали на подлокотнике — отбивали какой-то ритм. Нервный. Почти незаметный. Джэймс знал эту привычку. Сонхён волновался, когда кто-то другой страдал при нём. Фильм был странным. Чёрно-белым. О любви, которая не сложилась, но не исчезла. Камера подолгу задерживалась на лицах, на руках, на пустых комнатах, где когда-то звучали голоса. Мартин снял что-то личное. Слишком личное. Джэймс смотрел на лица актёров и видел свои собственные глаза. Гонхо смотрел туда же и видел, наверное, то же самое. Или нет. Джэймс не знал. Они не говорили год. Год, два месяца и четыре дня. Джэймс перестал считать на втором году. Но тело помнило. После показа — аплодисменты. Громкие, искренние, но какие-то нервные — будто все одновременно выдохнули. Мартин раскланялся, поблагодарил команду, назвал несколько имён. В его голосе дрожала едва заметная нотка — он сам не ожидал, что фильм примет так тепло. – Вечеринка в задней комнате, – сказал он, пряча руки в карманы джинсов. – Кто хочет — остаётся. Без камер. Обещаю.

***

В задней комнате было тесно. Низкий потолок давил на плечи, мягкий диван по стенам был продавлен до дыр, и из каждой дыры торчала синтетическая вата — кто-то из гостей Мартина постоянно ковырял их ногтями. Столик с закусками ломился от сыра, винограда и каких-то маленьких пирожных, покрытых золотистой пудрой. Барная стойка, за которой Мартин сам разливал виски, была единственным островком порядка в этом хаосе. Горел только красный неон — вывеска какого-то забытого клуба, которую Мартин притащил со съёмок. Свет был густым, почти осязаемым — он ложился на лица, делая их чужими, маскарадными. В этом свете каждый мог притворяться кем угодно. – За Мартина, – поднял стакан Джухун. – За то, чтобы следующий фильм не был таким депрессивным, – добавил Сонхён. Мартин притворно обиделся, но никто не поверил. Он сам посмеивался, разливая виски по второму кругу. Джэймс стоял у стены, прислонившись плечом к холодной штукатурке. Стена была неровной — он чувствовал каждый бугорок спиной через тонкую ткань рубашки. В руке он держал тёмное пиво из бутылки. Этикетка намокла и отклеивалась — он сдирал её полосками, оставляя на стекле белые следы. Пальцы пахли хмелем и бумагой. Он смотрел на этикетку и не видел её. Гонхо стоял у окна. Точнее, у того места, где когда-то было окно — сейчас оно было завешено плотной чёрной тканью, но сквозь щель пробивался холодный синий свет уличного фонаря. Гонхо стоял в этой полосе света и казался вырезанным из темноты. Только профиль — острый, красивый, родной. Он смотрел на улицу. Или делал вид. Джухун и Сонхён о чём-то спорили, перебивая друг друга. Мартин влез в их разговор, и шум стал громче. Джэймс сделал глоток. Пиво было тёплым. Гонхо подошёл через пятнадцать минут. Когда в комнате стало совсем шумно, когда Джухун и Сонхён заспорили о том, кто лучше сыграл главную роль, а Мартин полез в телефон смотреть оценку на каком-то фестивале. Когда никто не смотрел на них. Когда можно было сделать вид, что это случайность. – Привет, – сказал Гонхо. Просто. Без улыбки. – Привет. – Давно не виделись. – Ты считал? – Нет. Я просто сказал. Джэймс поднял глаза. Гонхо стоял в метре от него, держа в руке стакан с чем-то прозрачным и тяжёлым. Тёмные волосы выбились из укладки, падали на лоб. В красном неоне его лицо казалось чужим и родным одновременно. Джэймс заметил, что на Гонхо надета та же рубашка, что была на нём в день их первой встречи — тёмно-синяя, с тонкой белой полоской. Или ему просто казалось? – Как ты? – спросил Гонхо. – Отлично. – Врёшь. – А ты проверь. Гонхо сделал шаг вперёд. Ещё один. Теперь между ними было меньше полуметра — и Джэймс чувствовал запах его парфюма, тот самый, который сам выбирал для него год назад в маленькой лавке на углу. Древесный, с горьковатой нотой апельсиновой корки. Джэймс тогда потратил два часа, выбирая между тремя флаконами. Гонхо выбрал этот. И не менял с тех пор. – Ты до сих пор им пользуешься? – спросил Джэймс тихо. – Не я. Ты. – Что? – Ты им пользовался. В прошлом году. Я видел тебя на выставке, и от тебя пахло так же. Джэймс сглотнул. В горле пересохло. Он помнил ту выставку. Помнил, как за полчаса до выхода случайно нашёл старый флакон в ящике стола, побрызгал на запястье — просто так, по привычке. И не смог стереть. – Совпадение, – сказал он. – Не бывает. Они молчали. В комнате кто-то смеялся — Джухун рассказывал историю про съёмки, где он упал с платформы и сломал каблук. Сонхён слушал, прикрыв глаза, и улыбался краешком губ. Мартин переводил взгляд с Джэймса на Гонхо и обратно — быстро, едва заметно — как теннисный комментатор. – Зачем ты пришёл? – спросил Джэймс. Голос звучал глухо, будто из другой комнаты. – Мартин позвал. – Ты мог отказаться. – Мог. Не отказался. – Почему? Гонхо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого у Джэймса внутри всё переворачивалось. С ним он спал. Без него просыпался. И рисовал. И пил. И снова рисовал. – Потому что хотел посмотреть на тебя, – сказал Гонхо. – Один раз. Убедиться, что ты в порядке. – И как? Убедился? Гонхо скользнул взглядом по его лицу — по глазам, по губам, по линии челюсти. Остановился на руках — Джэймс заметил, как Гонхо посмотрел на его пальцы, сжимающие бутылку, на засохшую краску под ногтями. – Ты держишь бутылку так, будто боишься, что я заберу. Ты смотришь на дверь каждые две минуты. Ты не прикоснулся к закускам, хотя всегда любил эти дурацкие сырные палочки. – Гонхо перевёл дыхание. – Ты похудел. И краска под ногтями — терракотовая. Ты работаешь над новой серией, но не спишь по ночам. У тебя тени под глазами, которые не скрывает даже этот дурацкий красный свет. Джэймс молчал. – Ты не в порядке, – закончил Гонхо. – И я тоже. Джэймс поставил бутылку на столик. Звякнуло стекло. Слишком громко в этом красном полумраке. Кто-то из компании обернулся — кажется, Мартин. Но Джэймсу было всё равно. – Пошли, – сказал он. – Куда? – Отсюда. Он взял Гонхо за запястье — кожа Гонхо под его ладонью была горячей, пульс бился часто-часто — и потянул к выходу. В коридоре было темно и холодно. Пахло табаком и старой краской. Где-то хлопнула дверь — кто-то из гостей вышел курить. – Джэймс, – сказал Гонхо. Голос у него был ровный, но Джэймс чувствовал, как дрожит его рука. – Не тяни так сильно. – А ты не сопротивляйся. Он толкнул дверь подсобки — та самая, где висели чужие куртки, пахло пылью и старым картоном. Здесь не было окон. Только тусклая лампочка под потолком, которая гудела и мигала, отбрасывая длинные тени на стеллажи с коробками. Джэймс закрыл дверь. Щелчок замка. И наступила тишина.

***

Они стояли в полуметре друг от друга. Гонхо прислонился спиной к стеллажу с коробками — картон прогнулся под его весом, что-то внутри шуршало. Джэймс — к двери, чувствуя холод металлической ручки между лопаток. Воздух был плотный, пыльный, почти нечем дышать. Запах чужой одежды, остывшего кофе и чего-то сладкого — может, забытой жвачки. – Зачем ты меня сюда привёл? – спросил Гонхо. В его голосе не было страха. Только усталость и что-то ещё, чему Джэймс боялся дать имя. – Не знаю. – Врёшь. – Я всегда вру, когда боюсь. Гонхо шагнул к нему. Один шаг, второй. Теперь они стояли так близко, что Джэймс чувствовал его дыхание — тёплое, с горьковатым привкусом виски. Гонхо взял его за подбородок — пальцы холодные, но Джэймс чувствовал тепло под ними, там, где кожа касалась кожи. – Чего ты боишься? – спросил Гонхо. Джэймс молчал. Смотрел в его глаза — тёмные, почти чёрные в этом тусклом свете, с маленькими золотистыми крапинками вокруг зрачков. Он помнил эти крапинки. Рисовал их. Сотни раз. – Тебя, – выдохнул он наконец. – Себя. Того, что будет, если я тебя поцелую. – А что будет? Джэймс не ответил. Вместо этого он схватил Гонхо за воротник рубашки — ткань натянулась, пуговица звякнула о пол, покатившись куда-то в темноту — и притянул к себе. Поцелуй вышел жёстким. Слишком долгим. Слишком голодным. Джэймс чувствовал, как дрожат его собственные губы, как Гонхо отвечает — не нежно, нет, так же жадно, так же отчаянно. Руками вцепился в бока Джэймса, прижимая к себе, и они ударились спиной о дверь. – Год, – выдохнул Гонхо в его губы. – Четырнадцать месяцев и четыре дня. – Ты считал. – Нет. Просто помню. Гонхо засмеялся — коротко, сбито — и снова поцеловал. Теперь медленнее. Глубже. Так, что у Джэймса подкосились колени, и он ухватился за плечи Гонхо, чтобы не упасть. – Я скучал, – сказал Гонхо. Не в губы, а куда-то в щёку, в угол рта, в скулу. – Я тоже. – Ты не говорил. – А ты и не спрашивал. Гонхо отстранился, упёрся лбом в его лоб. В тусклом свете лампочки его глаза казались почти прозрачными. Джэймс видел своё отражение в них — растерянное, с припухшими губами, с волосами, которые Гонхо уже успел взлохматить. – Я хочу тебя, – сказал Гонхо просто. – Сейчас. Здесь. Если ты не против. Джэймс выдохнул — длинно, сквозь зубы. Сердце колотилось где-то в горле. – Если бы я был против, ты бы стоял в коридоре один. Гонхо развернул его, прижимая грудью к двери. Дерево было холодным — Джэймс вздрогнул, но не отодвинулся. Ладони Гонхо легли на пояс его джинсов — расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз. Звук показался оглушительным в тишине подсобки. Джэймс прижался лбом к двери и закрыл глаза. – Смазка есть? – спросил Гонхо. Голос у него сел, стал низким, почти шёпотом. Джэймс усмехнулся — криво, нервно, одними уголками губ. – В кармане моей куртки. Вон там, чёрная. Гонхо замер. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. – Ты принёс её с собой? – Я всегда ношу, – Джэймс пожал плечом, стараясь выглядеть беззаботно. Не вышло. – На всякий случай. – На какой такой случай? – Не знал, что это будет ты. Но надеялся. Гонхо выдохнул — сквозь зубы, шумно, как после удара. Потом шагнул к стеллажу, где висела куртка Джэймса — чёрная, кожаная, с потёртыми рукавами. Залез в карман. Нащупал тюбик. Вытащил. В тусклом свете лампочки смазка блеснула влажным боком. – Ты надеялся, – повторил Гонхо. – А ты нет? Гонхо не ответил. Вместо этого он шагнул обратно, прижал Джэймса грудью к двери, и его пальцы уже скользнули под ткань джинсов. – Дурак, – выдохнул он в затылок Джэймсу. – Твой дурак. – Расслабься, – шепнул Гонхо. – Я пытаюсь. – Плохо пытаешься. Первый палец вошёл легко. Джэймс выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается и тут же отпускает — тело помнило. Оно помнило лучше, чем голова. Второй палец — Джэймс закусил губу, вцепился пальцами в дверь, ногти оставили белые царапины на дереве. Третий — застонал коротко, отрывисто, и уткнулся лбом в холодную поверхность. – Хватит, – выдохнул Джэймс. – Давай уже. Гонхо приставил. Замер на секунду — и Джэймс почувствовал, как он весь напрягся, сдерживая себя, как его дыхание стало прерывистым. – Всё хорошо? – спросил Гонхо. – Угу. Давай уже трахаться, Ромео. Гонхо вошёл медленно. Плавно. До конца — чувствуя, как Джэймс под ним выдыхает, расслабляется, принимает. Как мышцы внутри сжимаются — пробуя, привыкая, приглашая. – Нравится? – спросил Гонхо. – Да. – Что именно? – Ты. – Джэймс сглотнул. – Это. Снова. Наконец-то. Гонхо двинулся — сначала осторожно, словно пробуя границы, потом смелее, глубже. Ритм задавал ровный, почти медитативный, без спешки. Джэймс под ним стонал в голос — тихо, сдавленно, но в тишине подсобки это звучало оглушительно. – Тише, – выдохнул Гонхо. – Не могу. – Можешь. Он зажал Джэймсу рот ладонью — горячей, влажной — и ускорился. Резче, глубже, сбивая дыхание. Джэймс зажмурился, вцепился в его руку, дышал через раз, чувствуя, как внутри нарастает что-то горячее, нестерпимое. – Гонхо-я, – выдохнул он в чужую ладонь. – Что? – Ещё. – Не жадничай. – Пожалуйста. Гонхо убрал руку, наклонился, поцеловал в шею — в то место, где пульс бился громче всего, где кожа была тоньше всего. Джэймс выгнулся, замер — и кончил молча, только губы закусил до крови, чувствуя, как мир рушится и собирается заново. Гонхо — следом, через несколько толчков, уткнувшись лицом ему в спину, чувствуя, как Джэймс под ним дрожит мелкой дрожью. Потом они стояли. Тяжело дыша. Сплетённые. Чужие куртки со стеллажа смотрели на них пустыми рукавами. – Вставай, – сказал Гонхо. – Не могу. – Джэймс. – Дай минуту. Гонхо усмехнулся — тихо, почти нежно — и отступил, поправляя одежду. Джэймс повернулся, прислонился спиной к двери, чувствуя, как дерево холодит разгорячённую кожу. – Мы идиоты, – сказал он. – Почему? – Потому что год могли это сделать. И не делали. – Мы были заняты, – Гонхо пожал плечом, застёгивая пуговицу на джинсах. – Мы делали вид, что не нужны друг другу. – А теперь? Гонхо посмотрел на него долго. Очень долго. Потом подошёл, провёл пальцем по его скуле — по скуловой дуге, по челюсти, по губе. – А теперь я устал притворяться. В коридоре зазвучали шаги. Чьи-то голоса — Мартин и Сонхён спорили о том, кто забыл ключи от машины. Мартин утверждал, что Сонхён, Сонхён молчал, но по его молчанию было понятно, что он не согласен. – Нас найдут, – сказал Джэймс. – Пусть. – Не боишься? – Нет. – Гонхо улыбнулся — впервые за вечер. – А ты? Джэймс смотрел на него — на тёмные волосы, на браслет на запястье, на следы от его губ на своей шее. И чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. – Уже нет, – сказал он. И поцеловал Гонхо сам. Медленно. Спокойно. Так, будто у них впереди была вся ночь.

***

Они вышли из подсобки через пять минут. Красный неон коридора ударил в глаза — Джэймс зажмурился, а когда открыл, увидел Джухуна, который стоял у стены с телефоном в руках. На экране застыла игра — какой-то платформер, маленький персонаж висел над пропастью. – Я ничего не видел, – сказал Джухун, не поднимая головы. – Врёшь. – Видел, но никому не скажу. – Он наконец поднял глаза. Перевёл взгляд с Джэймса на Гонхо, с Гонхо на Джэймса. – Только Мартину. И Сонхёну. И, наверное, своему ассистенту. Но он всё равно никому не расскажет, он подписал NDA. Гонхо закатил глаза. Сонхён прошёл мимо, бросил короткий взгляд — на расстёгнутую рубашку Джэймса (верхняя пуговица потерялась ещё там, в подсобке), на взъерошенные волосы Гонхо, на браслет, который сполз на ладонь — и улыбнулся уголком губ. – Идёмте уже, – сказал он. – Мартин заказал пиццу. Говорит, вы оба голодные. Джэймс и Гонхо переглянулись. Взгляд в взгляд — и Джэймс понял, что это не конец. И не продолжение. Что-то новое. То, что не влезало в старые рамки. То, что не нужно было называть. – Идём, – сказал Гонхо, протягивая руку. Джэймс взял. Пальцы сплелись — привычно, будто и не было тех месяцев. В зале снова пахло попкорном и старым ковролином. Кто-то включил музыку — тихую, тягучую, под которую хотелось танцевать или плакать. Это был Dashboard Confessional – «Hands Down». Гитары переливались, голос пел о моменте, который хочется запомнить навсегда. Они сели рядом. Колено к колену. Плечо к плечу. Джухун бросил на них ещё один быстрый взгляд и усмехнулся в телефон. Сонхён молча пододвинул тарелку с пиццей ближе к Джэймсу. Мартин открыл новую бутылку и разлил всем, даже тем, кто не просил. И больше никто не смотрел на них. Потому что не было нужды. Джэймс чувствовал тепло пальцев Гонхо в своей ладони. Слышал его дыхание. И знал, что завтра они проснутся вместе. И послезавтра. И через неделю. Не потому, что должны. А потому, что наконец захотели.

***