Taste of victory

      Тишина в одном из самых дорогих отелей Монреаля была обманчивой, совершенно точно ложной. Она обволакивала, заставляла вслушиваться, и внутри нее то и дело что-то звучало, то ли шум редких машин за окнами в поздний час, то ли нервы самого Кими, донельзя натянутые.       Он лежал поверх покрывала, вглядываясь в высокий двухуровневый потолок, кожа все еще фонила горячим паром после душа. Четвертая победа подряд отзывалась странной вибрацией в голове. Телефон звучал безостановочно, выстреливая уведомлениями — команда, пресса, отец с его вечными восклицательными знаками, вероятно отголоски итальянского темперамента. Но эйфория, положенная триумфатору, почему-то горчила, вертясь в голове не теми привычными образами.       Перед глазами стояла не собственная машина, рассекающая клетчатый флаг, а точно такой же болид с номером 63, который сначала вилял перед ним все начало гонки, защищая траекторию и лидерство, а потом вдруг осел на обочине, с разгневанным пилотом в кокпите. Джордж. Имя, вероятно, отпечалось на одной из извилин мозга, иначе Кими не мог понять, почему думает о нем так часто. Явно чаще, чем следовало бы.       Он не должен думать о проигравших, по крайней мере сегодня. Кими поморщился, по-настоящему назвать Джорджа проигравшим не получалось, что-то внутри бунтовало и переворачивалось. Расселл не был одним из тех, кто подходил под определение этого слова. Может был синонимом череды неудач? Это звучало чуть более приемлемо.       Кими должен был праздновать, и он это делал. Радовался, бурно, искренне, по-итальянски размахивая руками на подиуме, пока шампанское лилось за шиворот, а рядом улыбались Макс и Льюис.       Но где-то под ребрами, в том месте, где живет мифическое шестое чувство, засело мерзкое, липкое ощущение. Без Джорджа эта победа была неполной, будто бы нечестной, облегченной. Тот защищал лидерство как одержимый, блокировал атаки всю гонку, а Кими висел у него на хвосте, прилипая к задней части болида, не в силах найти брешь в этой идеальной обороне.       На задворках сознания дрейфовала мысль, извечно отгоняемая, о том, что если бы Джордж не сошел, то вероятно серия побед Антонелли оборвалась на Майами. Однако вязкие рассуждения во втором часу ночи то и дело возвращались к этому тезису.       Додумать он не успел, вздрогнув от резкого звука, особо ярко прозвучавшего в отельной тишине.       Глухой, тяжелый удар керамики о гипсокартон, в смежную стену с его номером. За первым ударом последовал второй, третий. Звон осколков едва различимо шелестел под чужими ногами. Затишье наступило спустя сорок две секунды, Кими считал, потому что знал, кто живет рядом.       Он сел на кровати, застыв в нерешительности. Сердце заколотилось часто-часто, совсем как на стартовой решетке, когда болид напарника все еще был исправен.       Он знал, что сейчас сделает, знал с того самого момента, как увидел Джорджа в боксах после окончания собственной пресс-конференции и дебриффинга, тот сидел, перекладывая шлем из одной ладони в другую, монотонно и отстраненно, и плечи его, обычно расправленные, осанистые и гордые, были сведены так, будто на них давила невидимая плита. Кими хотел подойти тогда, хотел положить руку на эти самые напряженные плечи. Но не посмел, не нашел слов.       Теперь же ноги сами несли его в коридор, пока он спешно застегивал молнию кофты, одетой на голую кожу. Дверь соседнего номера 814 выросла перед ним. На секунду застыв, Кими постучал, негромко, понимая что даже шаги его можно было услышать.       За дверью — ни единого шума и намека на присутствие там кого-либо. Новый стук, уже громче, до боли в костяшках, чувствуя, как в груди нарастает раздражение пополам с тревогой.       — Джордж, открывай. Хватит посудой греметь.       Вновь тишина. Кими на мгновение одолевают сомнения, о том, что шум был именно из этого номера. Вдруг там вообще никого нет, а Джордж в каком-нибудь баре, вместе с Алексом, заливает свое горе дорогим виски. Вполне в его драматичном стиле.       Он решается прижаться ухом к двери, будто так станет хоть немного понятнее. И в этот самый момент, в, благо, прочную, дверь номера прилетает новый снаряд, рассыпаясь осколками по другую сторону, и оглушая Кими на несколько секунд. Больная голова взрывается еще сильнее, а ярость, вместе с кровью, резко приливает к вискам.       — Какого хера, — он ударяет в дверь, чувствуя, как вибрирует содранная кожа на костяшках. — Ты вообще с ума сошел? Открывай!       Спустя две минуты тишины, Кими уже всерьез раздумывает, не вытребовать ли на ресепшне ключ-карту от чужого номера, когда замок наконец щелкнул. Дверь распахнулась резко, едва не задев его, и на пороге вырос Джордж.       Рядом с порогом валялись белые осколки бывшей чайной пары, едва ли не касаясь босых ступней Джорджа. Вид у него был, мягко говоря, потрепанный. С рукавами рубашки, небрежно закатанными, обнажая немного подрагивающие руки. Несколько верхних пуговиц отсутствовало, вероятно слишком резко расстегнул, будто бы воротник с лого Мерседес натурально душил его.       Волосы, обычно уложенные на утонченный манер, ныне торчали в разные стороны, в каком то псевдотворческом хаосе. Лицо застыло железной маской, ни одного дрогнувшего мускула, лишь глаза, покрасневшие, воспаленные, блестящие от невыплаканной ярости, выдавали с головой.       — Чего тебе? — голос Джорджа был тих, но в нем звенела опасная струна напряжения.       Кими, не спрашивая разрешения, шагнул внутрь, оттесняя его плечом. Беглый взгляд пробежался по номеру, останавливаясь на нетипичных вещах.       На ковре, прямиком у смежной c его номером стены, валялись осколки трех отельных стаканов. На журнальном столике гордо стояла открытая бутылка Moët & Chandon, в точности из такой его обливали сегодня на подиуме. В остальном номер был в порядке, никто не переворачивал мебель и не крушил стены. Просто человек метал посуду в гипсокартон от бессилия и теперь стоял среди этого неловкого погрома, как и всегда, сохраняя хорошую мину при плохой игре.       — Чего ты тут устроил? — чуть громче спросил Кими, понимая, что вопрос вышел больше риторическим.       Джордж посмотрел на него, и на мгновение взгляд дрогнул. Долго сдерживаемый гнев на волю случая, на исход гонки, на фаворитизм в команде или что-то странное к самому Кими? Однако маска хладнокровия, сдерживаемая из последних сил, вновь прилипла к его лицу.       — Терапию. Зачем пришел? — он пытался звучать лениво, почти отстраненно, проходя мимо незваного гостя к журнальному столику.       Темное стекло бутылки сверкнуло в тусклом свете, когда Джордж наполнил бокал почти до краев, завороженно наблюдая за мириадами пузырьков за стеклом. Вкус шампанского был знаком и без пробы, связан с яркими моментами триумфа на подиумах.       — Плохой день? — с привычным для него сарказмом, протянул Кими, хотя все внутри сжалось.       — Плохой день? — Джордж повторил, усмехнувшись, коротко и зло, но голос его был обманчиво спокоен. — Нормальный день. В трех из пяти гонок что-то идет не так, подумаешь. Батарея сдохла прямо посреди трассы. С кем не случается, правда?       Он говорил, выплевывая слова, и с каждым словом его пальцы все сильнее сжимали бокал. Кими видел, как злость поднимается в нем, как пресловутые пузырьки в шампанском. Он подходил все ближе, ломая выстроенную дистанцию.       — Я всю гонку тебя сдерживал, Кими. Всю чертову гонку, — слова звучали обреченно и горько, за исключением одного единственного.       Чужого имени, сказанного на тон тише и с какой-то больной, нежелательной и неудобной нежностью. Если бы Джордж мог выбирать, он бы выжег эту интонацию, стер с подкорки чужой навязчивый образ.       Спустя пару рваных выдохов и небольшого глотка из бокала, он поморщился. Скорее от того, с чем связан вкус, а не от горечи алкоголя. Слова вновь полились.       — А знаешь, что мне сказали по радио? «Так бывает». И все. Тото все равно, пока есть ты. И тебе все равно.       Он не смотрел на Кими, отвернувшись к открытой балконной двери, сквозняк из которой приятно холодил кожу.       — Я пришел, потому что мне не все равно, — сказал он тихо, и голос его прозвучал неожиданно твердо. — Мне жаль, искренне жаль.       — У тебя заслуженное лидерство. Но мне не нужна твоя жалость.       С каждым произнесенным словом воздух в комнате становился все плотнее. Оба чувствовали это кожей, как между ними натягивается невидимая струна, готовая лопнуть от любого случайного действия.       Джордж не кричал, больше не бил стаканы. Он говорил все тише и тише, но от этого было только страшнее. Вены на руках вздулись, а расстояние между ними медленно сокращалось его неспешными шагами. И где-то в глубине, под всей этой яростью, зрело что-то еще, то, о чем они никогда не говорили, но что всегда присутствовало между ними, проходилось красной нитью, сшивая долгие взгляды, неловкие касания, странное чувство целостности рядом. Сейчас это наконец-то обрело смысл.       — Ты победитель, Кими. Нужно соответствовать, — он говорил шепотом, склонившись, касаясь губами чужой мочки уха.       Кими не успел ответить ему, лишь ладонь его легла на напряженную спину, удерживая, будто боясь, что Джордж резко отпрянет, вновь закроется. Однако тот и не собирался.       Его рука с почти полным бокалом взметнулась вверх, движение вышло рваным, почти судорожным, словно он сам не ожидал от себя такого. Шампанское выплеснулось прямо на чужую голову, просачиваясь меж кудрей. Холодные струйки потекли по вискам, щекам, лбу и губам, затекая за воротник и щипля кожу пузырьками.       Кими зажмурился, коротко ахнув. От неожиданности он даже не успел ничего сказать, только на автомате провел языком по губам, собирая пару капель, которые сладостью осели во рту, а когда открыл глаза, Джордж был еще ближе.       Он схватил его за плечи, прижал к себе, припадая губами к мокрой скуле. Ловил языком капли шампанского, одну за другой, жадно, исступленно. Его дыхание обжигало кожу, а пальцы, только что сжимавшие бокал, теперь впивались в плечи Кими с какой-то отчаянной, судорожной силой.       А тот стоял, не дыша, растворяясь в ощущении чужого языка на своей щеке, горячего и влажного, которое отдавалось где-то в солнечном сплетении тугим спазмом. Он чувствовал, как сердце колотится у самого горла, как собственные пальцы сами собой вцепляются в рубашку Джорджа, цепляя горячую кожу шеи, как по телу разливается жар.       Граница между гневом и желанием треснула, рассыпавшись на осколки, как те самые стаканы. Просто исчезла, перестав существовать. Давно сдерживаемое вырвалось наружу, раскрывая потаенные желания.       Язык Джорджа скользнул ниже, к уголку рта, к подбородку, и Кими сам, особо не думая, повернул голову навстречу, ловя чужие губы. Это было грубо, с какой-то жадностью, с привкусом шампанского и крови из прокушенной где-то губы. Джордж рванул молнию на кофте Кими, стаскивая ткань с плеч, и прохладный воздух из балконной двери лизнул обнаженную кожу, мурашки побежали по рукам, переходя на грудь и спину.       Негромкий гортанный стон разрезал тишину, и определить чей именно не представлялось возможным. Тонкие пальцы Кими уже путались в растрепанных волосах Джорджа, оттягивали их назад, заставляя того шипеть и сильнее вжиматься в него. Чужое бедро вклинилось между его ног, и Кими почувствовал сквозь ткань шорт его возбуждение, твердое, горячее. От этого ощущения в животе все сжалось в тугой, сладкий узел.       Спустя пару долгих мгновений, Расселл толкнул его на смятые простыни, и тот упал на спину. Секунда, и Джордж уже нависал над ним, взъерошенный, хищный, с диким блеском в потемневших глазах. Его рубашка болталась на одном плече, и Кими потянулся, чтобы стянуть ее окончательно. Ткань соскользнула с кожи, сменяясь чужими холодными ладонями.       Джордж склонился ниже, его губы прошлись по шее, обвели ключицу, задержались на ямке у горла. Кими чувствовал каждое касание, каждый сбитый выдох, разбивающийся о его кожу. Пальцы вплелись в волосы Джорджа накрепко, еще больше растрепав. А тот скользнул ниже, втянул в рот сосок, и Кими всхлипнул, выгнувшись навстречу. Ощущение было острым, почти болезненным, но именно таким, какого он хотел, о каком множество раз думал. Может, с самой первой гонки, когда Джордж впервые бросил на него тогда еще изучающий взгляд.       — Ты... — прошептал Кими, но не успел закончить.       — Давай помолчим. Все потом, — прозвучало почти умоляюще, в противовес уверенным касаниям.       Он мелко кивнул, и сам потянулся к чужому ремню. Пальцы дрожали, но справились быстро, брюки вместе с бельем улетели на пол. Кими обхватил ладонью его член, и Джордж застонал сквозь зубы, уткнувшись лбом в плечо. Звук этот, низкий и протяжный, отозвался в теле новой волной жара.       Джордж перехватил инициативу, подминая его под себя. Выкинул куда-то чужие шорты, оставляя того полностью обнаженным, и на секунду отстранился, просто смотря. Кими почувствовал, как предательская краска смущения заливает щеки. Под этим взглядом он ощущал себя странно, уязвимо и в то же время как-то правильно, желанно. Ему хотелось прикрыться, но вместо этого он только развел колени на пару сантиметров шире.       Этого невербального жеста было более чем достаточно. Тюбик, вероятно с каким-то кремом, мелькнул в руках Джорджа. Его прохладные пальцы коснулись Кими и тот вздрогнул. Первое прикосновение всегда самое острое, тело сопротивляется и тут же расслабляется, впуская все больше и больше. Пальцы двигались аккуратно, и с каждым движением внутри Кими нарастало тягучее нетерпение, переходящее в ломоту.       — Хватит, — выдохнул он, хватая Джорджа за запястье.       Пальцы сменились медленно, давая привыкнуть. Кими замер, чувствуя, как его тело растягивается, принимая чужую плоть, как жар наполняет его изнутри, глубоко, до самого предела. Ощущение целостности разлилось разом и он зажмурился. На секунду стало слишком, слишком полно, слишком тесно, слишком горячо. Но потом Джордж чуть качнул бедрами, задевая какую-то точку, и по телу прокатилась волна удовольствия, смывающая все лишнее, притупляя боль.       — Все нормально? — голос Джорджа был хриплым, напряженным до предела.       Кими только кивнул и обхватил его бедра ногами, вжимаясь плотнее, чтобы кожа к коже.       Движения были размерными, с наращивающимся темпом, и он чувствовал каждый толчок всем телом, как внутри что-то сжимается и отпускает, как простыни скользят под вспотевшей спиной, как собственное дыхание сбивается в рваные стоны. Джордж смотрел на него не отрываясь, обводя глазами скулы и приоткрытые губы, и от этого взгляда хотелось закрыть лицо руками. Но Кими не закрывал, он смотрел в ответ.       Ритм сбивался в ускорение, Джордж вбивался в него с остервенением, и Кими чувствовал, как внутри закручивается тугая спираль, приближая его к окончанию. Его пальцы царапали плечи Расселла, оставляя красные полосы на светлой коже. Стоны стали громче, превратились почти во рваные всхлипы.       Оргазм накрыл его внезапно, совершенно иначе, не так, как было раньше. Кими выгнулся дугой, шипя что-то неразборчивое на итальянском, марая собственный живот и чужую руку. Мышцы внутри сжались, пульсируя, и Джордж с хриплым стоном рухнул на него, изливаясь следом на отельные простыни. Сознание отказывалось работать, напрочь погребенное под грудой ощущений.       Несколько минут они лежали молча, пытаясь отдышаться. Пот остывал на коже, липко стягивая, но Джордж не отодвигался, уткнувшись лицом в изгиб чужой шеи, и его дыхание постепенно выравнивалось.       Кими провел ладонью по его спине, чувствуя под пальцами позвонки, машинально и как-то нежно. Мышцы все еще были напряжены, но уже не так судорожно, как раньше. Джордж не отстранился, наоборот чуть подался навстречу, ластился к прикосновениям. И этого крошечного движения было достаточно. Достаточно, чтобы понять все, что осталось непроизнесенным. Это была не случайность, и уж точно не последний раз.       Джордж все же поднялся, не стесняясь своей наготы, и подхватил со стола пачку салфеток, вытирая себя, и Кими заодно. Ладонь обвилась вокруг бутылки с шампанским. Он пил жадно, из горла, пытаясь нивелировать этим непопадание на подиум, где он точно так же хлебал бы это же шампанское.       — Я тоже хочу, — Кими подобрался неслышно, прижимаясь к чужому боку.       — Разве сегодня еще не хватило? — звучало лениво, без прежнего напряжения. Джордж почувствовал, как ему все же стало немного легче.       — Там без тебя было. Не считается, — он легко улыбается, чувствуя, как Расселл вкладывает ему бутылку в пальцы, касаясь дольше, чем того требовало.       — Ненасытный, — уголок губы Джорджа ползет вверх, наблюдая за тем, как Кими неплотно прикладывается к горлышку. Часть попадает мимо рта, стекая по подбородку, и язык непроизвольно ловит капли по чужой коже.       — Скорее ты.       Кими не отстраняется, позволяет ему вновь себя целовать, сжимая пальцами его бедро. Одна из его лучших побед, самая ценная уж точно. И он вовсе не про минувшую гонку.