Математика смерти

Тяжёлый глухой рёв турбин бьёт по перепонкам, вибрирует где-то под рёбрами, но Крис его почти не слышит. Он слишком выгорел. Слишком устал за эти трое суток в глухой заражённой глухомани. Где земля пахнет гнилым мясом и сырой смертью. Форма — грязная, пропитанная кровью — давит. Крис сидит, откинув голову на холодную, дрожащую от вибрации, металлическую обшивку. Смотрит перед собой невидящим взглядом. Мысли лениво и тяжело перекатываются — едва успели. Ещё бы минута, и вытаскивать из того ада было бы некого. Леон сидит напротив. Точно такой же грязный. Потемневшие от копоти и влаги тактические перчатки почти безжизненно сжимают пустой автомат. Челка отросла, слиплась от пота и запекшейся грязи, падает на глаза, полностью пряча взгляд. Леон выглядит так, словно его переехал танк. А потом протащил по гравию. Но Крис засматривается. Спустя столько лет, после стольких грёбаных миссий — всё равно ловит себя на этом. Глухая, тягучая, почти болезненная потребность просто видеть, как вздымается его грудная клетка. Ловить этот рваный, тяжёлый вдох. Знать, что Леон дышит. Что живой. Крис тяжело наклоняется вперед. Металл сиденья под ним протяжно стонет. Расстояние между ними в тесном, забитом ящиками отсеке крошечное, душное. Пахнет дешёвым армейским кофе из термоса. Порохом и гарью. Этот запах въелся в поры, от него подкатывает тошнота. — Ты опять лез на рожон, Кеннеди, — голос сорван, звучит тише и суше, чем хотелось бы. Надышался едкой дрянью. Леон не шевелится. Ни один мускул не дрожит под грязной тканью. Только чуть поворачивает голову. Ленивым, тягучим движением. Сквозь липкие пряди волос Крис ловит его пустой взгляд. Он едва заметно дергает углом губ — та самая, привычная вымученная маска равнодушия, которой он, как щитом закрывается от всего мира. От Криса. От самого себя. — Моя работа, Редфилд. Твой отряд должен был уходить, — Леон говорит тихо, но Крис ловит каждое слово, каждую ломаную интонацию сквозь гул мотора. — Мой отряд справился бы, — сжимает зубы; на языке солоноватый вкус собственной крови из прикушенной губы. Пальцы в перчатках до хруста, до белых костяшек сцепляются в замóк. — А ты едва не сдох. В сотый раз, Леон. Вертолёт резко подбрасывает в воздушной яме. Тяжёлый металлический корпус стонет, лопасти над головой меняют тональность рёва, и Криса по инерции бросает вперёд. Дистанция стирается. Теперь Крис так близко, что чувствует жар, исходящий от тела сквозь слои грязной экипировки. Леон поднимает голову. Маска равнодушия на его лице дает трещину. Обнажает глухую, острую как бритва обречённость. — А если бы и сдох, Редфилд? — тихо, почти интимно. В выцветших глазах мелькает опасный, тёмный огонёк. Горло сводит спазмом. Крис не колеблется ни секунды. Протягивает руку — мёртвой хваткой цепляется за тактический жилет Леона на груди; тянет на себя. Пальцы сжимают плотную ткань до хруста. Леон не пытается вырваться. Смотрит в упор. Дыхание — тяжёлое, прерывистое — обжигает губы. Крис шумно вдыхает запах копоти и жженого табака. Изнутри давит почти спазмом — заявить права на его жизнь. Леон медленно поднимает руку. Его грязные, мокрые от пота пальцы ложатся поверх широкой ладони Криса, замершей на его груди. Он не убирает её. Напротив — прижимает крепче. В ладонь бьет сумасшедший, рваный стук сердца. — Мы оба прокляты, Крис, — едва заметно подается вперёд, так что их лбы почти соприкасаются. — Но мы всё ещё здесь.

***

Карантинный блок на базе BSAA — почти ослепляющий белизной. В носу — запах мертвой, выжженой стерильности. Хлорка и дешевая спиртовая краска. После трёх суток в адском пекле искусственный, холодный мир режет глаза. Они прошли дезинфекцию. Смыли с кожи чужую кровь, липкую гарь и въевшийся под ногти страх, но легче не стало. Вода не смывает то, что осело внутри. Напряжение разрослось, загустело. Крис сидит на краю узкой армейской койки. На нём только форменные штаны. Металлическая сетка под ним поскрипывает от каждого движения. Крис судорожно, до красных пятен, растирает лицо ладонями. Пальцы пахнут жёстким техническим мылом. Едкая щёлочь сушит кожу. В носу до сих пор стоит приторный, сладковатый запах гниющей плоти и горелого пороха. Из памяти не вытравить лица погибших парней. Но сквозь образы мёртвых подчинённых упрямо бьёт один и тот же силуэт. Крис закрывает глаза и видит — Леон там, в полуразрушенном здании, идет наперерез тварям. В груди Криса до сих пор ворочается холодный, удушающий ком. Страх опоздать. Страх, который он, как командир, запер глубоко внутри. Теперь этот замок сорван. Леон стоит спиной к нему. На плечах — влажное полотенце. Мокрая, тёмная на концах челка облепила лоб. С прядей лениво стекает. Он курит. Грубо нарушает уставы базы, стряхивая серый пепел прямо в раковину. В тусклом, желтушном свете ночника его шрамы на спине кажутся глубокими, рваными бороздами. Крис смотрит на эти шрамы. Зубы сводит до тупой боли. Он знает происхождение почти каждой отметины на этой бледной коже. И от мысли, что сегодня на теле Леона могло появиться ещё одно ранение — последнее, смертельное — внутренности скручивает ледяным спазмом. Злость. Дикая, неподъёмная, пьянящая злость на это чужое упрямство. Крис хочет подойти. Хочет схватить за плечи, встряхнуть так, чтобы хрустнули позвонки, чтобы наконец очнулся. Но вместе с этой яростью Крис чувствует и другую, пугающую, болезненную потребность — просто коснуться. Сжать пальцы на шее, поймать рваный пульс, убедиться, что кожа тёплая. — Ты так и будешь молчать? — Крис рубит тишину. Голос звучит как ржавое железо, хрипло и тяжело. В этой тишине собственные мысли начинают его жрать, и Крис не справляется с этим в одиночку. Леон делает долгую, глубокую затяжку. Слышно, как тихо трещит бумага. Огонёк сигареты на мгновение выхватывает из темноты его резкие, осунувшиеся скулы, залёгшие у губ тени и плотно сжатый рот. — А что ты хочешь услышать? — Леон оборачивается. Медленно, лениво облокачивается поясницей о раковину. Из его рта толчками выходит густой дым. — Очередное «мне жаль»? Или обещание, что в следующий раз я буду осторожнее? Мы оба знаем. Ритм дыхания не совпадает. Крис дышит тяжело, загнанно. Леон — обманчиво ровно, почти неощутимо. Крис поднимается. Пружинисто, резко. Три шага. Кафель под босыми ступнями обжигает холодом. Останавливается прямо перед Леоном. Близко настолько, что запах табачного дыма намертво смешивается со свежим, мятным запахом зубной пасты и тепла от тела. Крис смотрит в эти чертовски упрямые глаза — в пустоту. Леон снова закрывается. Снова натягивает маску циничного и непробиваемого. И Криса это буквально взрывает. Никаких шпионских игр. Только не здесь, в четырёх стенах, когда они оба едва не сдохли. — Я хочу услышать, что ты не ищешь смерти каждый долбанный раз, — Крис резко протягивает руку. Пальцы грубо вырывают сигарету прямо из губ. Ожог. Искры сыплются на кафель. Крис с силой давит тлеющий табак о край раковины, размазывая чёрный пепел. Ему не нужен этот дым между ними. Ему нужен Леон. Весь. Леон усмехается. Коротко, беззвучно, одним уголком. В глазах — опасный, лихорадочный блеск. Он не отступает ни на миллиметр. Напротив, подаётся чуть вперёд, сокращая расстояние. Из приоткрытого рта тянет горькой табачной мятой. Крис ломает расстояние. Шаг вперед — и он упирается ладонью в холодный кафель у головы Леона. Металлическая раковина за спиной глухо вздрагивает от напора. Внутри Криса — первобытная, слепая ярость, пополам со страхом, который не в силах держать под замком. Перехватывает лицо Леона свободной рукой. Пальцы ложатся на челюсть плотно, ощутимо. Заставляет запрокинуть голову — отчаянное, судорожное желание удержать. Не дать исчезнуть. Целует его с хриплым, сорванным выдохом. Глубокий, болезненный надрыв. Выплеск всего свинцового ужаса, скопившегося за трое суток. Крис впивается в губы жадно, пытается вдохнуть в Леона саму жизнь. Или забрать себе — чтобы точно не потерять в следующей раз. Зубы задевают губы, на языке мгновенно расплывается острый, металлический вкус крови. Вспышка боли заземляет, возвращает в реальность. Леон задыхается. И этот звук Крис тоже забирает вглубь себя. Пальцы взлетают вверх, судорожно цепляются за плечи Криса, болезненно впиваясь. Он не отталкивает. Напротив — отвечает с той же голодной, выстраданной яростью, подаваясь навстречу. Вкус табачной горечи, солоноватой крови и мятной свежести мешаются в один удушающий коктейль. Крис нависает сверху, лишая Леона пространства для маневра. Но хватка на лице становится мягче: ладонь перемещается на затылок, пальцы путаются в мокрых, пахнущих сыростью прядях волос. Крепко фиксирует его голову. Глубокий, тягучий, изматывающий ритм. Каждое движение губ — попытка зашить старые шрамы. Безмолвный уговор больше не искать смерти. Они задыхаются. Сердце Леона бьётся о грудную клетку Криса — быстро, тяжело и упрямо. Крис утыкается лбом в плечо, тяжело, загнанно дыша. Металлическая раковина за спиной глухо подрагивает. Воздух в комнате кажется наполненным свежей кровью из разбитой губы и горьким табаком. Крис поднимает голову, оставаясь стоять вплотную. Его ладони — до сих пор подрагивающие — ложатся на края влажного полотенца на плечах Леона. Сбрасывают его на кафель. Леон не двигается. Он зажат между раковиной и телом Криса. Смотрит сквозь упавшую на глаза челку. В его взгляде нет цинизма — только глухое, оголённое доверие и усталость, которую позволяет себе разделить. Крис вздрагивает. Этот вид вызывает в нём глухую, тягучую боль под рёбрами. Первый поцелуй приходится в левое плечо — туда, где кожа стянута рваным, неровным белым узлом от старого осколочного. Губы Криса — треснутые, кровоточащие — прижимаются к рубцу бережно, почти невесомо. Леон судорожно выдыхает, его пальцы слепо путаются в коротких волосах на затылке Криса, удерживая его у своей кожи. Крис двигается губами ниже, по груди и ключицам, ловя каждый шрам. Каждое прикосновение — попытка заживить то, что уже давно срослось неправильно. Каждый след — минута, когда Кеннеди мог умереть. Минута, когда Криса не было рядом. Он перехватывает руку Леона, поднимает её и целует длинную тонкую полосу на предплечье — след от ножа. Крис задерживается там, прижимаясь губами долго. Чувствует, как под отметиной часто и сильно бьётся пульс. — Крис… — захлебывается. Не протест — капитуляция. Крис не отвечает. Аккуратно разворачивает Леона спиной к себе, не выпуская из плотного кольца рук. Он послушно подчиняется, упираясь ладонями в металлический край раковины и чуть подаваясь назад. Крис нависает сзади, обхватывая за живот, и прижимается губами к лопатке, где белеет самый глубокий, уродливый шрам. Леон вздрагивает, костяшки его пальцев на раковине белеют. Крис целует изуродованную кожу снова и снова, медленно поднимаясь выше, к шее. Ведет губами по позвоночнику. Держит Леона со спины так крепко, словно под пальцами — самое хрупкое. Утыкается носом в основание его шеи. Где кожа пахнет мылом и едва уловимым, горьким мускусом. Делает глубокий, судорожный вдох. Под ладонями — движения мышц от рваного, частого дыхания. Леон медленно откидывает голову назад, на плечо Криса. Его затылок давит на грудь — беззащитный жест, ломающий всю его хваленую автономию — бьёт Криса под дых сильнее любого монстра. — Ты горишь, Кеннеди, — шепчет в кожу, губы задевают бьющийся на шее пульс. — Просто… адреналин, — Леон пытается говорить привычно сухо, но голос даёт трещину, срываясь на выдох. Он сильнее упирается ладонями в бортик раковины. Крис не верит ни единому слову, даже не делает вид. Он медленно ведет ладонями вверх по бокам Леона, оглаживая ребра. Кожа под его пальцами горит, сухая, слишком горячая. На правом боку, под ребром, пальцы натыкаются на что-то другое. Не на старый гладкий рубец. Крис задерживает сбитое напрочь дыхание. Под подушечками пальцев — липкая, влажная полоса и наспех наложенный пластырь, который уже отходит от воды и пота. Свежий, глубокий порез. Леон скрыл его на дезинфекции. Скрыл, потому что этот след остался там, в полуразрушенном коридоре, когда Леон рванул наперерез твари, закрывая собой спину Криса. Крис помнит этот момент — глухой удар, треск экипировки и то, как Леон даже не поморщился, продолжая стрелять. Он сделал это не задумываясь. Подставился под удар, который предназначался Крису. Внутри снова поднимается тёмная волна ярости, замешанная на удушающем чувстве вины. Он стискивает пальцы на бедрах Леона чуть сильнее, чем нужно, до глубоких следов, отчего тот вздрагивает. — Опять подставился, Леон, — рычит сквозь зубы. Аккуратно разворачивает к себе лицом. Леон пытается отвести взгляд, спрятаться за мокрой челкой, но Крис перехватывает его за подбородок, силой заставляет смотреть в упор. В глазах — мешанина из упрямства и глухого, загнанного отчаяния. Крис не отрывает взгляд от свежей раны — наклоняется и прижимается губами к здоровой коже рядом с порезом. Леон резко втягивает воздух, его пальцы намертво вцепляются в предплечья. Крис ведет губами, целуя каждый дюйм горячего, напряженного живота. Поднимается к груди, оставляет на бледной коже влажные следы. Это не ласка в привычном понимании — инвентаризация ущерба, за который Крис теперь чувствует себя в ответе. Собирает Леона по частям, заново заявляя права на это изломанное ради него тело. Леон смотрит иначе. Маска разбита. В углах его глаз залегла такая неподъёмная тоска, что у Криса перехватывает горло. Он смотрит на его разбитую губу, на капли воды, всё ещё бегущие по шее, и понимает, что готов стать для него чем угодно — тюрьмой, щитом, цепями — лишь бы тот продолжал дышать. Прижимается своим лбом ко лбу Леона. Делит с ним тяжёлое, сбитое дыхание. Коротким рывком прижимает к себе с такой нечеловеческой, отчаянной силой — пытается вдавить, вплавить чужие кости в свои собственные. Металлическая раковина за их спинами снова стонет под напором. Крис утыкается лицом в мокрую шею Леона, и из его груди вырывается глухой, похожий на рык стон. — Не смей больше. — Мысли путаются, плавятся от ужаса. Крис понимает, остро и отчётливо. До тошноты в желудке: он не выдержит. Если Леон останется там, на грязном полу очередной заражённой зоны, Крис просто не нажмёт на спусковой крючок в следующий раз. Он сам не выйдет из этого ада. Он начинает целовать его снова. Лихорадочно. Спускается от шеи к ключицам, ловя губами солёные капли воды. Опускается ниже, к груди. — Какого черта вообще там делал? — сорванный, хриплый голос ломается между поцелуями. Губами прижимается к безумному, рваному стуку сердца под рёбрами. — Я, блять, не справлюсь, если с тобой что-то случится. Леон судорожно дышит, запрокидывает голову назад. Его пальцы, добела сжатые на плечах Криса, дрожат — слушает хриплый, болезненный бред. Его грудь вздымается высоко и загнанно. Крис опускается на колени. — Леон, — выдыхает в тёплый подрагивающий живот. Ладони ложатся на пояс форменных брюк. Пальцы действуют бережно. Крис расстёгивает тяжёлую армейскую бляху, металл глухо звякает в тишине стерильного бокса. Медленно стягивает плотную, грубую ткань вниз по бёдрам Леона, освобождая его от этой проклятой военной брони. Оставляет обнаженным, уязвимым. Крис знает: вся эта форма — лишь долбаная ложь, скрывающая, насколько они изломаны и беззащитны. Леон рефлекторно переступает. Брюки шуршат, падая на пол к промокшему полотенцу. В тусклом желтоватом свете Крис смотрит снизу вверх на Леона — изломанного, уставшего. Живого. Своего. Поднимается и заставляет Леона развернуться спиной. Он ведом глухим, собственническим инстинктом. Нужно зафиксировать его. Лишить возможности снова броситься под пули, закрыть собой. Больше никакой автономии. Аккуратно направляет его вперёд. Леон послушно упирается ладонями в белый холодный кафель стены. Крис избавляется от собственных штанов и белья рваными, лихорадочными движением. Даже не заботится о том, куда они падают. Полностью обнажённый — делает плотный шаг вперёд. Пальцы скользят по гладкой поверхности. Костяшки белеют от напряжения. Леон рвано дышит, прогибается в пояснице, когда Крис тяжело наваливается грудью. Он кожей хочет впитать эту покорность, заставить Леона принять — не отпустит. Вжимается теснее бедрами. От этой осязаемой, обжигающей близости Крис судорожно дышит Леону в затылок. Обжигает кожу у корней мокрых волос. Запах мыла, свежего пота и горького мускуса заполняет лёгкие. Леон здесь. Тёплый. Живой. Он обхватывает за бёдра. Вдавливает пальцы в плотную, горячую кожу, фиксируя в нужной позе. Надо притормозить. В висках бешено стучит — хочется взять его прямо сейчас. Грубо. До сорванных из горла стонов. Но Крис видит, как сильно подрагивают колени Леона. Трое суток ада без сна. Крис перемещает руку вперёд. Плотно обхватывает пальцами горячий член Леона. Собирает вязкую, скользкую влагу с головки — тоже охуенно сильно хочет его. Очень. Собственное тело выдает с потрохами. Ладонью мажет, медленно разгоняет скользкую влагу по всей длине. Короткими, стягивающими движениями. Леон содрогается, ломано выдыхает. Утыкается лбом в холодный кафель, когда Крис убирает руку, заводит ее между ягодиц. Пальцем толкается внутрь. Тесно и горячо, до одури просто. Кеннеди судорожно вздыхает, пока Крис дает привыкнуть. Под кожей все мышцы подбираются от напряжения. Крис внимательно ловит каждое мимолётное изменение в дыхании. Контролирует каждый миллиметр — прими меня, доверься мне хотя бы здесь, где нет глупых приказов твоего правительства. Глухая, бешеная ненависть ко всем, кто отправляет Леона на эти убойные задания, закипает в груди. Хочется спрятать его от всего мира в этой комнате. Добавляет второй палец. Толкается глубже. Круговыми, тягучими движениями. Жар тела плавит пальцы. Леон глухо всхлипывает, судорожно скребет кафель. Бёдра непроизвольно подрагивают. Крис замирает на секунду. Утыкается носом в мокрый затылок Леона, даёт перевести дыхание. Ловит каждый надломленный всхлип. И продолжает ласку, делая её более настойчивой и глубокой. Мышцы Леона плотно и горячо сжимаются. Раскрываются навстречу болезненной, но необходимой им обоим подготовке. Осознание этого затапливает сознание Криса. Вводит третий палец, собирая остатки влаги. Мягко нажимает внутри. Расширяет Леона до предела, заставляя его выгнуться в пояснице ещё сильнее. Леон шумно задыхается, бёдра мелко дрожат. Из приоткрытого рта вырывается рваный, влажный стон, эхом бьющийся о стены. — Хочу тебя, — Леон срывается в шепот. Раскалённый голод выжигает всё благоразумие. — Полностью. Крис вынимает пальцы. Самого ведет почти до бессознательного, на инстинктах и рефлексах. Челюсти сводит от болезненного напряжения. Вспышкой в мозгу — присвоить себе чужую жизнь, заклеймить её. Распределяет оставшуюся на ладонях вязкую влагу по собственному члену. Прижимается к его податливым, дрожащим бёдрам. Упирается в самое основание, ловя рваный ритм дыхания. Толкается вперёд. Не рывком. Тягуче. Вязко. С пугающей и завораживающей осторожностью. Дюйм за дюймом — тугое, обжигающее сопротивление мышц. Крис стискивает зубы. Дыхание Леона частит. Звук почти сразу срывается в длинный, хриплый стон. Медленно, вязко — расходятся мышцы внутри под напором. Крис полностью теряет связь с внешним миром. Намертво обхватывает бедра, заземляет одним движением. Толкается глубоко, до самого упора. Леон глухо и загнанно стонет при каждом движении. Внутренние мышцы обхватывают член горячей хваткой. Крис больше не думает о ранах или усталости — его срывает в яростное, плотное обладание. Движения становятся изматывающими, тяжёлыми. Каждый толчок — захлебывающийся, хриплый стон, от которого у Криса темнеет в глазах. Каждое встречное движение бедер — вспышками-всполохами. Крис чувствует эту судорожную отдачу. Яростный, влажный ритм — единственное, что сейчас отделяет их обоих от безумия. — Ты мой, — Крис лихорадочно дышит в его затылок, к губам липнут влажные волосы. — Я знал расклад, — отзывается, с трудом ловя воздух после каждого движения бедрами. — Получил перехват… частот до вылета. Сводка BSAA была неверной. Вздрагивает от очередного глубокого толчка с оттяжкой. Колени подкашиваются, пальцы с трудом держат упор на скользком кафеле. Вместо привычного циничного ответа из его рта толчками вырываются сухие, рубленые слова. По факту. Без лишней драмы. Отчего звучит ещё страшнее. — Вас зажали, — новый толчок заставляет его прерваться на глухой стон. Крис двигается в нём ровно, жёстко, впитывая каждое слово. — Вектор атаки с востока. Без поддержки с воздуха… твой отряд лёг бы там… через две минуты. Максимум три. У меня был вертолёт… и чистый сектор. Я просто скорректировал маршрут. Крис до боли сжимает его бёдра, член толкается до самого упора. Железная, сухая логика Леона бьёт наотмашь. Он не играл в героя. Он просто просчитал математику смерти и выбрал подставиться сам, чтобы обнулить чужие потери. Единственные потери, которые он не мог себе позволить. — Чистый расчёт, Редфилд, — сорванный полувздох. Прогибается в пояснице, глубже принимая, сминая остатки дистанции. — Моя жизнь против жизни целого отряда. И твоей. Тактический приоритет. Выбора не было. Это сухое признание посреди яростного ритма — окончательный приговор. Крис замирает. Пальцы рефлекторно сжимаются сильнее, почти до синяков вдавливаясь в бледную кожу бёдер. Железная, сухая логика Леона — эти грёбаные цифры, минуты, тактические приоритеты — доходит до него не сразу. А когда доходит, в груди Криса детонирует чистая, концентрированная боль. До него наконец доходит страшная, уродливая истина. Леон не просто просчитал математику смерти. Он шёл туда умирать вместо него. Спокойно. Буднично. По факту. Для Кеннеди это была просто очередная задача с понятным расходом материала: его собственная жизнь в обмен на жизнь Криса. Леон вычеркнул себя из уравнения будущего без единой жалости. От этого осознания у Криса темнеет в глазах, перехватывает спазмом горло. Внутренний яростный ритм ломается, уступая звенящему оцепенению. Отстраняется. Аккуратно перехватывает Леона за талию, разворачивает к себе лицом, заставляя отлепиться от холодного кафеля. Ему нужно видеть его. Сейчас. Леон не сопротивляется. Его тело — податливое, обессиленное, на грани полного истощения — обмякает в руках. Челка сбилась в сторону, полностью открывая лицо. Крис смотрит в упор, каменеет внутри. В тусклом, желтушном свете на бледных щеках Леона блестят влажные дорожки. Но Крис смотрит не на слёзы. Он смотрит в глаза. Там нет раскаяния. Там нет страха. И там, сука, нет покорности. В стеклянном, пустом взгляде Крис видит абсолютную, железобетонную готовность сделать это снова. Прямо завтра. В следующей долбаной миссии. Леон не сломался под его напором — он просто принял удар, оставаясь при своём. Он всё ещё готов сгореть, лишь бы Крис продолжал дышать. И эта невыносимая, фатальная верность выжигает Криса изнутри до углей. Крис целует его. В слепые влажные дорожки на щеках, в соленые изломы рта, в разбитые, искусанные губы. Судорожная, исступлённая попытка забрать в себя всю чужую соль, всю фатальную готовность. Крис целует жадно, с саднящим ощущением в горле. — Не смей, блять, — голос ломается в надрывную, злую мольбу; пальцы сжимаются до хруста костяшек, — снова подставляться. Крис спускает руку вниз, втискивая ладонь между животами. Сжимает свой член и член Леона в один плотный, вязкий замок. Скользкая от смазки кожа горит под пальцами. Крис фиксирует их в этом капкане, притискивая Леона тазом к своему паху. Пытается физически выжечь страх потери. Леон горячо выдыхает Крису в шею. Тело крупно, лихорадочно дрожит. — Смотри на меня, — просит Крис, упираясь ладонью в кафель у его головы. — Смотри, Леон. Кеннеди с трудом разлепляет подрагивающие веки. И Крис намеренно замедляет темп, делая движения руки изматывающе медленными, вязкими. Он плотно, до упора сжимает ладонь у самого основания их сцепленных членов и тянет её вверх, сантиметр за сантиметром, заставляя кожу натягиваться до предела. Скользкая от выделений плоть горит под тяжелым, давящим нажимом. Плавно ведет пальцами к головкам, задерживаясь на самом верху, слегка прокручивая ладонь, а затем так же медленно, весомо опускает руку обратно вниз. Вязкая, тягучая пытка выбивает из Леона контроль. Из груди вырывается длинный, захлёбывающийся стон, который Крис ловит ртом. Леон пытается дернуться, ускориться, сломать изнуряющий ритм, инстинктивно подается тазом вперед в поисках быстрого трения. Но Крис жестко фиксирует его бедра, не позволяет сдвинуться ни на миллиметр. Он заставляет Леона чувствовать каждое скольжение, каждую складку кожи под своей мозолистой ладонью. Крис меняет ритм. Медленные, тягучие мазки становятся плотнее, нажим пальцев ожесточается. Наращивает темп — плавно, толкая руку вверх-вниз всё быстрее. Скользкая, горячая плоть в ладони двигается теперь без задержек. Движения становятся частыми, хлёсткими. Влажные, слишком громкие, слишком интимные звуки, когда ускоряет темп рукой — у Криса дрожат ноги. Леон прерывисто, панически хватает ртом воздух, его бёдра мелко трясутся, а стоны — рваные, влажные всхлипы. Крис срывается на предельное ускорение. Ладонь ритмично ходит, пальцы сжимают до глухой боли, выбивая из Леона остатки связанных мыслей. Толчки таза Криса становятся яростными, в такт сумасшедшему дыханию. Существует только бешеный, влажный бег руки. Ритм становится сокрушительным. Крис зажимает их члены мёртвой хваткой на самом пике скорости, совершая последние, быстрые, конвульсивные движения. Крис сжимает пальцы плотнее, двигает ладонью по их сцепленной плоти — коротко, выбивая из Леона влажный, захлёбывающийся стон. Рука зажимает до предела, ловя горячий выплеск Леона. Тело прошивает мелкой лихорадочной дрожью. И Крис сам с глухим рыком изливается на живот. Они медленно оседают вниз. Прямо на брошенные армейские брюки. Усаживает Леона к себе на колени, лицом, заставляя обнять ногами за талию. Прячет его лицо у себя в шее. Порез под ребром мажет кожу розовой сукровицей. И в этой тишине Криса срывает на ломаные, отчаянные просьбы. — Не спасай меня, слышишь? — Шепчет в мокрые волосы Леона. Его голос дрожит, срывается, теряя всю командирскую жесткость. — Пожалуйста, Леон… Не смей больше подставляться. Не смей закрывать меня спиной. Не делай этого. Никогда. Леон молчит, утыкаясь носом в его ключицу. Горячее дыхание обжигает кожу. Крис сжимает его в объятиях так крепко, что трещат рёбра. И в его собственной голове, прямо под коркой застарелой боли, кристаллизуется одна чёткая, финальная мысль. Крис понимает: он сам сдохнет ради Леона. Без колебаний. Выжжет себя дотла, подставится под любой удар, примет любую пулю, закроет собой от каждого монстра этого проклятого мира. Крис сам пойдёт на убой, сделает всё то же самое — математически точно уничтожит себя, лишь бы Кеннеди продолжал дышать. Это их замкнутый, фатальный круг. Они оба обречены.

***

Пикающий, монотонный ритм кардиомонитора бьет по оголенным нервам. Стерильный, залитый белым неоном лазарет BSAA пахнет спиртом, озоном и свежей плазмой. После того ада этот бокс кажется преддверием морга. Крис сидит на жестком металлическом стуле. Сутулясь, намертво сцепив пальцы в замок. Руки, которые могут ломать скалы, сейчас мелко, неуправляемо подрагивают. Внутри выжжено. Изломано всё. До Криса наконец дошла его собственная, фатальная математика. Леон лежит под куполом трубок и капельниц. Белая простыня натянута до пояса. Грудь — в сетке датчиков и багровых пятнах гематом — вздымается слабо, искусственно. Аппарат ИВЛ шипит, качая воздух в разорванные легкие. Тварь достала бы Криса со спины. Логично, тактически верно. Но Леон снова оказался быстрее. Снова шагнул на траекторию чужого удара. Буднично. По факту. Своей плотью закрыл Криса от когтей биооружия. Когти прошили грудную клетку, едва не достав до самого сердца. До того самого сердца, рваный стук которого Крис ловил в десантном отсеке вертолета. Крис смотрит на его лицо. Бледное до синевы, осунувшееся. Светлая челка откинута со лба, открывая глубокие тени вокруг закрытых глаз. Леон едва дышит. Крис опускает голову, утыкается лбом в край больничной койки, у бессильно вытянутой руки Леона. Ладонью ведет осторожно, боясь причинить боль, накрывает тонкие пальцы со сбитыми костяшками. Кожа Леона холодная. Сухая. — Зачем, — язык неповоротливый, тяжелый от затяжного молчания. Боль выжигает легкие. — Я же просил. Я же, сука, умолял тебя, Леон. Пальцы под его ладонью резко, судорожно дергаются. Кардиомонитор меняет ритм, пикает чаще, срываясь на панический, лихорадочный. Леон медленно разлепляет веки. Глаза мутные от наркоза, но взгляд цепляется за лицо Криса сразу же. Без блужданий. Прибор на тумбе начинает истерично визжать, предупреждая о сбое дыхания: Леон пытается вдохнуть сам, захлебываясь воздухом в обход шипящей пластиковой трубки во рту. Крис уже нависает над койкой. Ладони бережно фиксируют плечи Леона. Свободной рукой помогает ему вытолкнуть пластик наружу. Леон заходится хриплым, булькающим кашлем. Темная, густая кровь мажет его подбородок, капает на стерильную белизну простыни. Крис судорожно стирает её тыльной сторона ладони, пачкая собственные пальцы. Его самого колотит. Леон жадно ловит ртом воздух. Грудная клетка — ходуном под датчиками, из пор проступает ледяной пот. Он смотрит на Криса — тяжело, разорванно, в упор. В этом стеклянном взгляде, несмотря на адскую дозу морфия и близость смерти, всё ещё горит упрямство. Дикое, нечеловеческое. Никакой покорности. — Эй, кажется, смерть – чертовски плохой бухгалтер. Снова... просчиталась, — его голос больше похож на шелест сухой травы. Надтреснутый, едва различимый сквозь писк приборов. Из уголка губ течет бордовым. — Придется тебе потерпеть меня еще немного. — Заткнись, ради бога, — Крис сжимает зубы до скрежета. Внутри плавится от ярости и глухой, разрывающей жалости. Он пытается убрать руку, чтобы нажать на кнопку экстренного вызова, чтобы позвать реаниматологов, потому что приборы BSSA сходят с ума. Но Леон не позволяет. Он перехватывает его ладонь. Тонкие, холодные пальцы Кеннеди со сбитыми костяшками с нечеловеческим, лихорадочным усилием сжимают пальцы Криса, намертво запирая их в своем кулаке. Хватка — судорожная, жесткая, до побелевших суставов, до боли в костях. В этом движении вся его оголенная, пугающая, воля. Леон держит его руку так, словно цепляется за край обрыва. Словно это единственная нить, связывающая его с жизнью, и отпускать её он не собирается, даже если его сердце остановится прямо сейчас. — Давай, — этот шепот дается ему сложнее всего, срываясь на влажный хрип. Леон едва заметно, на пару сантиметров двигает здоровое бедро под простыней, освобождая крошечный край узкой лазаретной койки. — Ко мне. Крис задыхается от новой волны удушающей, разрывающей боли. Ложиться на эту узкую, забитую проводами койку — безумие, нарушение всех инструкций лазарета. Но Крису плевать. Он аккуратно, стараясь не задеть ни один катетер и провод, забирается на матрас. Протискивается на самый край, нависая над Леоном. Осторожно заводит одну руку под израненную спину, а второй накрывает его плечи. Бережно прижимает к груди. Леон мгновенно утыкается носом в шею. Его кулак на руке Криса наконец чуть расслабляется, но пальцы все равно остаются переплетенными. Дыхание — редкое, рваное, пахнущее кровью — щекочет кожу. Писк кардиомонитора постепенно выравнивается. Замедляет безумный бег, подстраиваясь под тяжелый, мерный стук сердца Криса. Крис медленно, едва ощутимо ведёт ладонью вверх по спине Леона. Пальцы бережно огибают каждую свежую повязку, каждый медицинский пластырь. Кожа Леона под его рукой постепенно меняет свой ледяной, мертвенный холод на живое, растекающееся тепло. Крис прижимается губами к виску, ловя малейшее движение чужого пульса. Каждое прикосновение наполнено удушающим чувством. От которого в груди всё сжимается в кровавые тиски. То, что невозможно озвучить уставами. Но за которое они оба, не задумываясь, платят собственной жизнью. Крис знает, что в следующий раз он просто не оставит Леону выбора. В его мыслях нет страха перед собственной смертью — там осталась только холодная, расчётливая решимость командира, который пойдёт на убой первым. Крис обещает себе, что перехватит любую тварь, примет каждый удар на себя. Закроет бледную кожу своей спиной, даже если ради этого придётся разорвать собственные лёгкие. Это не долг. Это его собственный, эгоистичный способ выжить — не видеть, как тухнет взгляд. Леон судорожно, инстинктивно вжимается лицом в шею Криса, словно пытается спрятаться, зарыться в его тело от кошмаров Эдонии. Его разбитые губы касаются горячей кожи. Пальцы, переплетённые с пальцами Криса, не разжимаются. Крис укрывает их обоих простынёй, накрывая Леона сверху, как щитом. Его подбородок упирается в макушку. Глубоко затягивает воздух в легкие — мыло, лекарства и едва уловимый, горький табачный. Подкатывающий сон накрывает Криса тяжёлой волной. Перед тем как окончательно отключиться, сильнее сжимает руку Леона в своём кулаке. Они выжили. Сегодня они снова обнулили математику смерти. Писк кардиомонитора становится ровным, ленивым. Прибор больше не визжит — подчиняется тяжёлому ритму сердца Криса, бьющегося в грудную клетку Леона. Два изломанных инструмента войны. Они делят один матрас, один рваный вдох и одну на двоих фатальную клятву — сдохнуть в следующий раз, но вытащить.