Ремонту не подлежит

I am...maybe like my mother. Depressed. Sometimes. And it is not fixed. It might not be something to fix.

The Long Game, Rachel Reid

И вроде жив и здоров,

Вроде жить не тужить.

Так откуда взялась

Печаль?

Кино

Шейн, в рот его ебать, купил в аптеке органайзер для таблеток. Это плоская пластиковая коробка размером с блокнот, внутри которой семь маленьких разноцветных коробочек — по числу дней недели, — и в каждой по три ячейки: утро, день, вечер. У Ильи рецепта только два: одно лекарство надо пить с утра, а другое — перед сном. Для утреннего психиатр недавно повысил дозировку, а «заходить» на нее нужно постепенно, прибавляя по четвертинке таблетки каждые несколько дней. Воскресным вечером Шейн, надев очки, сидит за обеденным столом в их общем доме, сосредоточенно смотрит в рецепт, аккуратно ломает таблетки и раскладывает их по утренним ячейкам: одну таблетку с четвертью кладет в желтую коробочку, другую с четвертью — в зеленую, полторы таблетки — в розовую… Сам затеял возню с органайзером, сам взялся за дело. Илья его ни о чем не просил. Его и аптечные флаконы устраивали. Когда все утренние ячейки заполнены, Шейн беспомощно смотрит на обломок таблетки в ладони: — Тут осталось. — Положи в дневную ячейку воскресенья. В конце следующей недели переложишь, — говорит Илья. Шейн колеблется, неуверенно глядя то на коробку, то на таблетку, и Илья продолжает: — Я не запутаюсь. Не совсем уж дурачок, знаю, что и когда надо пить. Этого довода хватает: Шейн убирает остатки в ячейку и начинает раскладывать второе лекарство. Шейн, наверное, пытается помочь хоть как-то. Или делает это для самоуспокоения. Или его всего-навсего бесят аптечные баночки. Или он боится, что Илья выпьет весь флакон разом. Черт разберет, что творится в его тревожной голове. В чужую душу лезть Илья не привык. — Всё. Готово, — говорит Шейн, любуясь заполненным ярким органайзером. Таблетки гремят, когда Шейн вертит его в руках. — Спасибо тебе. Не за таблетки спасибо, а за заботу, какой бы странненькой она ни была. Вроде и хочется подстебнуть Шейна, что занимается ерундой, но он искренне старается ради Ильи. Это приятно. — Молодец, — говорит Илья и ласково треплет длинные волосы Шейна, — в доме престарелых будешь раскладывать свои лекарства по коробочкам быстрее всех. — Да ну тебя, — смеется Шейн, толкнув его локтем. Он похож на рассветное летнее солнце — мимолетное обещание теплого долгого дня. После стольких лет редких украденных встреч Илье до сих пор, бывает, мерещится, будто Шейн вот-вот растворится и ускользнет прямо из рук. Илья целует его в губы, широко раскрыв глаза, — любуясь россыпью веснушек, длинными ресницами, монголоидной складочкой в уголке века и первой неглубокой морщинкой на тонкой коже около глаз. Шейн податливо жмется к нему, приоткрыв мягкий рот, но острая злая тоска накрывает Илью сильней возбуждения. «Недостаточно любишь его, успевай любить, пока он еще с тобой», — Илью подгоняет эта мрачная мысль, когда он ведет Шейна в спальню, не отпуская руки. Шейн на нем сверху, скачет, как заправский ковбой. Совершенный, красивый — взгляда не отвести, но Илья тянет его вниз, к себе в объятия, чтоб не только видеть, но ощутить всё: тяжелое разгоряченное тело, влажное дыхание, знакомый запах и щекотку волос. Прижимать его ближе, еще ближе, нащупать дугу поясницы и две ямочки на гладкой коже, не думать ни о чем. У Ильи в голове лишь одна мысль — он здесь, он мой, он со мной, я не одинок, я все еще жив. — Да, блядь, Илья, да, сильнее, отъеби меня, давай! Илья слышит не слова — только голос, и, стиснув Шейна в объятиях крепче, хочет спрятаться глубже — в нем, в его тепле. В горле скребет от сложных, болезненных, нахлынувших чувств. — Давай со мной, родной, — шепчет он, лаская Шейна ладонью. — Да, прошу… Илья… Шейн на нем сладко стонет, ловя воздух губами, когда кончает в его руку. Оргазм Ильи механический, стертый — как будто выигрышный матч прервали на середине периода, а доигровки не будет. Столько стараний, предвкушения — и всё насмарку. Обидно, сука, пиздец! Это с ним уже не впервые на таблетках, но от разочарования хочется взвыть, разреветься и оторвать себе, на хуй, член, лишь бы хоть что-то почувствовать. — Охуенно, — мурлычет Шейн ему на ухо. — Я тебя люблю, — говорит Илья невпопад. — Я тебя люблю, — по-русски отвечает Шейн. Шейн трется об него носом. Он такой довольный, что от этого горько. Илья давит улыбку, чтоб не отравлять ему радость от близости своим печальным лицом. Только лицом ли? Или самим собой? Завтра матч с «Детройтом», а на лед совсем не хочется выходить. Через три дня — снова матч. В пятницу — сессия у Галины, сто лет бы ее не видеть. Таблетки пить еще не меньше года. Печаль затягивает его, закрывает свет, топит, душит, а он должен терпеть, надеяться, не сдаваться… Он это умеет, конечно, — всю свою жизнь только и делает, что борется. Заебало. Хочется просто быть счастливым. Таким же счастливым, как его Шейн, который перед сном идет в душ, а не на мысленную войну со своей безнадегой. Илья дает волю слезам, лишь когда слышит шум воды в ванной. Он в юности думал, что надо только переехать в другую страну, и вот тогда он задышит свободно. Потом был убежден, что много денег решат его проблемы, а слава откроет любые двери. Потом верил, что все исправит любовь. Сейчас ему тридцать лет, за окном Канада, на счетах миллионы, любимый муж рядом, а Илья почему-то не счастлив. Что-то в нем все-таки сломано. Раскололось, наверное, когда он коснулся маминой руки, а та оказалась холодной. Или ломалось долгие годы, по кусочку, по трещинке, пока не развалилось совсем. Первую неисправность в себе он заметил, когда посреди похорон бабушка Лида вдруг закричала на папу: — Дочку мою свел в могилу, черт поганый! С кладбища ее вывели двое вежливых крепких мужчин в шерстяных костюмах. Отец держал невозмутимое лицо и притворялся, что ничего не происходит. Крупные водянистые глаза Леши, казалось, смотрели в пустоту. Мертвая мама в гробу не походила сама на себя. А Илья молчал, стоя по струнке, и не мог даже заплакать, хотя было больно до липкого холодного пота. Бабушку Лиду он больше не видел — она никогда не любила его и обзывала «розановским выродком». Все Розановы поломанные: мама себя убила, папа впал в слабоумие, Леша заторчал, а Илья лечится у психиатра. Легко отделался еще... Отделался легко, но от этого не легче. Только почувствовал себя жалким ничтожным говном, которое рыдает без повода и не ценит то, что имеет. Слезы, вроде бы отступившие, накатывают с новой силой. На крайней встрече с Галиной они решили, что в поисках радости жизни Илье нужно съездить в русский магазин и купить там что-нибудь, что он любит, но давно не ел. «Любая долгая дорога состоит из маленьких шагов, — говорила Галина, — заодно попробуешь наладить связь со своим прошлым и вспомнить, что там были и хорошие моменты». Илья отнесся к идее очень скептически. Шейн дома страшно удивился, узнав, что в Оттаве есть русский магазин, и заявил, что Илье обязательно надо там побывать. Может, они и правы. Стоит попробовать, съездить завтра в ебаный русский магазин за ебаными пельменями ради своего ебаного психического здоровья. В душе стихает вода. Илья вытирает сопли и слезы, пытаясь сглотнуть комок в горле, но уже поздно. Лишь бы Шейн свернул на кухню, а не возвращался в постель… Нет, идет в спальню, и каждый мягкий шаг босыми ногами по паркету — как обратный отсчет до момента, когда Илья будет раскрыт. Шейн — голый, красивый, счастливый — стоит в дверях, улыбается, встречается взглядом с Ильей… До катастрофы секунда. Улыбка медленно исчезает с его лица. Илья изо всех сил пытается не дышать, но рефлекторно шмыгает носом. Шейн подходит и всматривается в его лицо, щурясь. — Илья? Ты плачешь? — Шейн садится с ним рядом, кладет ладонь на бедро и повторяет: — Ты плачешь. Что не так? — Неважно. — Нет, блядь, — резко говорит Шейн. — Еще как важно. Не смей, блядь, молчать. — Я не знаю, — отвечает Илья. Пауза тянется, Шейн ждет пояснений, и Илья неохотно продолжает: — Не знаю, что тебе ответить. Всё окей. И всё не так. Шейн смотрит на него, как олень в свете фар, и ни хрена не понимает, конечно. Илья бы и сам себя не понял. — Всё же было хорошо, — неуверенно начинает Шейн. — Мы трахались. Ты кончил. — Отходняки словил. — Господи боже. Откуда ты вообще выучил эти слова?.. Не говори, и знать не хочу, чем ты там занимался в Бостоне, что «ловил отходняки». Шейн — ебаный зануда, порой ведет себя по-сучьи, капает на мозги по мелочам, донимает вопросами, пристает со всякой хренью, вечно ноет, упрямится, бесит. Илья любит его больше всего на свете. Аню-Анечку-Анютку тоже, но Шейна сильнее. А любить — значит беречь, даже если он заебал и ненароком делает больно. — Не ворчи, — тихо говорит ему Илья, — и так дерьмово. Пауза. И за ней — ожидаемый, логичный, типично Шейновский вопрос: — Что «дерьмово»? — Всё. Кроме тебя. Тебя я люблю. А всё остальное — дерьмо полное. — Я не понимаю. «Хули ты, блядь, не понимаешь?» — умирает на языке. Вслух Илья говорит: — Тебе и не надо понимать, а то заразишься от меня и станешь такой же унылый и печальный. — Что за хуйню ты несешь? Зато у Шейна на языке ничего не умирает. Ляпнул и глазом не моргнул. Илья уже жалеет, что заговорил. Не стоило даже рот открывать свой поганый… Чьи-то чужие слова — отца? тренера? училки английского? уже и не вспомнить, чьи именно, — повторяет, как свои, его внутренний голос. А Илья сам себе повторяет: Шейна надо беречь, даже если он заебал. Подобрав слова, Илья отвечает, оставаясь честным: — Это меня вообще ни хуя не поддерживает, чтоб ты знал. Шейн отводит глаза: — Извини. — Ничего. Я правда хуйню несу. Не обращай внимания, я на голову больной, реальность вижу искаженно. Мне так врач сказал. — Врач бы тебе так никогда не сказал, — недоверчиво хмурится Шейн. — Ну да, не совсем так, но смысл такой. Мол, я думаю всякую хрень, верю в нее и расстраиваюсь. — Не думай хрень. Илья невесело смеется в ответ. Не думать. Это наивно до гениальности, и возразить-то нечего — еще б понимать, где хрень, а где правда. Шейн, не дождавшись ответа, ложится на него сверху, гладит по голове. Его темные глаза блестят в тусклом свете прикроватной лампы. — Поиграем в «Хоккейного менеджера» или в настольный футбол? — предлагает Шейн. — Не хочу. — Посмотрим кино тогда? — Не. — Ну хочешь, отсосу? — Мы же только что трахались, ненасытная ты шлюшка. Шейн даже не улыбается в ответ на подкол. — Что мне сделать, Илья? Чем тебе помочь? — Да что ты доебался до меня? Ляг, успокойся. Шейн смотрит на него сердито и прямо. Илья ждет контрудара, злости, гнева, но в глазах у Шейна мелькает испуг, и он вдруг прячет лицо у Ильи на плече. — Прости. Тут же подняв голову снова, Шейн тупо смотрит куда-то в подушку. Его взгляд бегает из стороны в сторону, пока он сбивчиво говорит: — Ты вроде бы такой же, как всегда. Смеешься, шутишь… Секси. Трахаешься как боженька. А потом происходит вот это. И я… теряюсь. Я не знаю, что мне делать, как все испра… вить… О нет. Нет, нет, нет. Слишком плоско прозвучал голос. Слишком влажно блестят глаза. Илья гладит его по щекам, пытается поцеловать, но Шейн отворачивается, избегает смотреть. — Шейн… Шейн? Всхлип. Этот большой сильный взрослый мужик растерян, как поднятый за шкирку котенок. По щеке текут слезы, он говорит бесцветно, с запинками: — Я вижу, что тебе плохо, и ничем… не могу помочь. И… меня… это убивает. Шейн плачет. Из-за него. Опять. Илье нечего ему ответить. Разрядил бы обстановку шуткой, да языковой барьер поглотил дразнилки «рёва-корова» и «раз, два, три — нюни подотри», сравнения с царевной Несмеяной и волком из мультика «Жил-был пес». Шейн-то не знает, какой Илья на самом деле смешной. Слышит, дай боже, одну шутку из тех десяти, что приходят на ум. Шейн знает Илью лучше всех остальных даже без этой части. В мире нет никого, кто бы знал его настоящего, целого, а не по частям… Илья так давно разорван с Россией, где вырос, что уже сам не уверен, кто он на самом деле. Нынешние близкие и друзья знакомы с ним на английском, а по-русски он другой — остроумнее, печальнее и злее. Полюбил бы Шейн такого Илью? Любит же того, который есть. Вроде бы. Пока что. Даже когда Илья ревет без повода, несет хуйню и шутит грустные глупые шутки — такие, как эта: — Вместе теперь плакать будем? Или разделим обязанности — я в депрессии, а ты плачешь? — Ой, на хуй иди, — бурчит Шейн, уткнувшись лбом Илье в плечо. — Аню еще позовем, чтобы нам подвывала, и будем как в мультике про лесное трио. Я тебе показывал недавно, помнишь? Илья передразнивает волка из мультика — воет «ау-у-у-у-у!», задрав голову. Из коридора коротко тявкает Аня, и Илья шлепает Шейна по голой заднице, изображая зайца, который бьет в барабан. — Блядь, Илья, перестань уже! Шейн смеется — еще через всхлипы, но уже смеется, и Илья прижимает его к себе крепче. Шейн долго молчит, шмыгая носом, пока Илья гладит его по спине. Шейн тихо вздыхает: — Почему твои дурацкие таблетки не работают? — Им нужно время. «Могут и не заработать», — думает Илья, но не говорит. «Ни я, ни мой врач не имеем понятия, когда и как именно они заработают», — ни за что не сознается Илья, потому что Шейн не вынесет неопределенности. «Таблетками я могу себя угандошить», — об этом Илья даже думать не хочет. — Ты уже давно их пьешь, пора бы. Я читал, что эффект должен проявиться в течение восьми недель. — Может быть, я просто хлам, который… как там… ремонту не подлежит. Зря он это сказал. Илья успевает пожалеть еще до того, как Шейн поднимает на него заплаканные злые глаза. — Не смей так говорить о себе. Даже думать забудь. «Забудь» — говорит он, как будто такое возможно забыть. Да и останется ли Илья — Ильей, если из него убрать печаль? Будет ли Шейн любить такого Илью, в котором не станет не просто части его личности, а ее несущей опоры? — Ты вылечишься и победишь болезнь, — с нажимом говорит Шейн. — Я верю. Потому что ты победитель, Илья Розанов. Ты всегда побеждаешь. — Наконец-то ты признал, что тебе меня не победить. Шейн аж подскакивает на месте: — Ну уж нет! Я тебя сделаю. Неважно, в чем… Да хоть в чем, без разницы! Он так смешно возмущается, что Илья улыбается по-настоящему впервые за последние несколько дней. Вроде бы мелочь такая, дежурная твердолобая перепалка, — а он улыбнулся. Еще не потерян окончательно. — Давай уже спать, — говорит Илья и гасит лампу. — У нас завтра матч, нам обоим там надо будет побеждать «Детройт». Мы с тобой вместе их сделаем. — Ага. Вместе. В темноте Шейн долго лежит неподвижно. Не спит — Илья слышит по дыханию, обнимая его со спины. — Тебе стало хуже, — вдруг говорит Шейн. Ну сколько ж можно мозги с этим трахать? Бесит, что он доебался и не отстает. Бесит, что он парится из-за чужой, по сути, проблемы. Бесит, что он прав. — Это может быть временно, — вяло пытается слиться Илья. — А если нет? Сходи к своему врачу. Внепланово. — Если завтра меня не спасут орешки со сгущенкой из русского магазина, то придется пойти, угу. — Ты решил съездить все-таки? Классно! — Голос Шейна теплеет. — Наконец что-нибудь узнаю о том, как ты жил в России, что вы там ели… А что такое орешки? Шейну, похоже, действительно любопытно, и Илья с облегчением переводит тему: — Это печенье в форме орехов. А начинка из молока, сваренного с сахаром, оно такое сливочно-карамельное получается. Вкусняшка из моего детства. Я их очень любил. — Что-то странное. Я ни хера не понял из твоего описания. — Привезу — и увидишь, мой орешек. Орешки со сгущенкой ничего, конечно же, не исправят. Не исправит ни лишняя четвертинка таблетки, ни органайзер, ни забавное видео с ютуба, ни очередной разговор с Галиной. Даже Шейн не исправит, как бы он ни старался. Илья целует его в голое плечо. Шейн смеется, дернувшись от щекотки, Илья невольно смеется с ним вместе, и этот долгий утомительный день становится чуть-чуть — на один маленький шаг, — но все-таки лучше, чем был.