Предсмертный пакт

Боль пронизывала каждую клетку, растекаясь свинцовой тяжестью по изувеченному телу. Наоя Зенин полз, цепляясь скрюченными пальцами за деревянный пол родового поместья, оставляя за собой густой, черный след. Движения отдавались агонией, а перед глазами всё плыло, окрашивая мир в багровые тона. Рот наполнился металлическим привкусом — сплюнул сгусток вязкой слюны пополам с кровью, чувствуя, как саднит разбитая челюсть. Проклятая Маки, жалкая самозванка, возомнившая себя равной Тоджи, что сумела-таки оставить его в столь плачевном состоянии. Ярость душила, пока сломанные ребра грозились проткнуть легкие при очередном вдохе. Сознание заволакивало туманной пеленой, но инстинкт заставил замереть. Где-то на грани слышимости раздался шаркающий звук. Отвратительное, липкое чувство чужого присутствия обожгло затылок. «Маки…» — ненавистно пронеслась в голове мысль. Эта тварь, видимо, решила довершить начатое, по-крысиному подкравшись со спины. Собрав остатки сил, заставил тело перевернуться, игнорируя взрыв боли в израненных мышцах. Движение вышло рваным, ладонь сомкнулась на тонком запястье, останавливая кухонный нож всего в каком-то сантиметре от груди. Это была не Маки. Над ним, пошатываясь, возвышалась безумная фигура женщины, из горла которой, вырывался влажный, предсмертный хрип; на ее кимоно расплывалось темное пятно. Мать Маки, глупая, ничтожная: ни сил, ни воли. Лицо исказилось от брезгливого недоумения, которое тут же сменилось вспышкой животной злобы. Женщина, которую он никогда не считал за человека, осмелилась поднять на него руку! Ярость от еще одного унижения придала сил. Зашипел, сквозь стиснутые зубы выплевывая поток грязных ругательств. Бесполезный кусок мяса… Да как она посмела?! Женщина в ответ что-то нечленораздельно лепетала. Завязалась короткая, омерзительная возня. Наоя чувствовал, как дрожит рука в его захвате, из последних сил она пыталась надавить на нож. Используя остатки проклятой энергии, он вывернул лезвие, направляя его вверх. Раздалось хлюпанье, тело женщины обмякло, навалилось мертвым грузом. С отвращением сбросив тело в сторону, Наоя остался лежать, тяжело дыша. Горячая чужая кровь смешивалась с его собственной. Этот мусор едва не отправил его на тот свет, словно в насмешку судьбы. Теперь, когда угроза миновала, боль вернулась с утроенной силой, напоминая, что каждая секунда промедления может стать последней. Стиснув зубы до скрежета, он снова пополз. Каждый рывок вперед требовал нечеловеческих усилий, перед глазами плыло, а конечности наливались неестественным холодом — верный признак того, что жизнь его стремительно покидает. Он знал, что проиграл битву, но умирать здесь, в грязи, как последняя шавка, Наоя Зенин не собирался. Сорвав дверцу медицинского шкафчика, он судорожно выгреб содержимое на пол, ища бинты и антисептик. Правда, вряд-ли это может помочь сломанным костям и внутреннему кровотечению. Янтарные глаза лихорадочно блестели, осматривая скудные припасы. Пальцы не слушались, когда он пытался зажать глубокую рану на боку, из которой толчками вытекала кровь. Сознание поплыло, но он заставил разум работать. Взгляд наткнулся на трубку стационарного телефона. Сёко Иэйри. Докторишка с вечно сонным взглядом и наплевательским отношением ко всему, включая мораль. Не то чтобы они были друзьями, скорее, их связывали циничные, сугубо деловые отношения: её мастерство в обратной технике за его щедрое вознаграждение. Его единственная ниточка выжить. Подтянув к себе аппарат, с третьей попытки набрал заученный номер. Длинные гудки отдавались в висках тупой болью. Когда на том конце наконец ответили, он не стал тратить время на пустые формальности. Голос сочился привычным высокомерием, несмотря на кровь, что заливала горло. — Иэйри-сан, у меня тут небольшая… проблема в поместье Зенин, — прохрипел, с трудом выталкивая слова. — Заплачу вдвое больше обычного, если не дадите мне сдохнуть в ближайшие десять минут. Он знал: Сёко, руководствуясь не состраданием, а звонкой монетой, не откажет. Бросив трубку, Наоя откинулся на спину, устремив потухающий взгляд в потолок. В груди клокотала упрямая воля к жизни. Он здесь не сдохнет.

***

Сознание возвращалось неохотно. Наоя ощутил стерильный запах. Больничная палата. Затем пришли звуки: мерное попискивание одного аппарата, шипение другого, и давящая тишина. Трубка дыхательного аппарата глубоко входила в горло, инородный пластик давил изнутри мешая сделать самостоятельный вдох. В вены на обеих руках впивались иглы капельниц — почувствовал их, когда попытался пошевелить пальцами. Он был не столько жив, сколько подключён к машинам, что поддерживали видимость жизни. Наоя разлепил веки. Вернее, попытался. Левый глаз отозвался — фокус мутный, размытое пятно, в котором угадывался белый потолок и край капельницы. Правый… не отозвался вовсе. Правая сторона лица ощущалась чужеродно, стянуто толстым слоем бинтов. Рука дёрнулась вверх, непослушная, запуталась в проводах. Дрожащие пальцы коснулись шершавой марли. Под ней не было глаза. Впадина там, где была раздробленна кость. У него никогда не было шрамов, даже в детстве, никто не смел задеть его всерьёз и он сам не позволял никому оставить на себе след. Теперь он был изуродован. Паника сдавила горло. Аппарат продолжал размеренно качать воздух в лёгкие, пока Наоя, захрипев, пытался выдрать трубку. Пальцы зацарапали по пластику — не хватало сил. Монитор рядом сорвался на визг. Урод. Калека. Он попытался применить «Проекцию». Рефлекторно, как делал это тысячи раз — разбить секунду на двадцать четыре кадра, вырваться из беспомощного тела. Но в груди, где раньше всегда бурлил знакомый, управляемый гневом и гордыней поток проклятой энергии, теперь зияла пустота. Даже обычные люди, сами того не ведая, источали хоть какие-то эманации, но в нём не осталось ни капли. Техника, бывшая его правом по рождению, его гордостью и оружием, не отозвалась. Он не чувствовал ничего, кроме слабости, унизительной зависимости и растущего, парализующего ужаса. Лёгкий шорох шагов разорвал тишину палаты. Сёко Иэйри подошла с планшетом в руках, бросила короткий взгляд на пищащий монитор, затем на пальцы, всё ещё скребущие по дыхательной трубке. — Не трогайте трубку. Если вырвете — не сможете дышать и придётся вставлять ее заново, а это очень неприятно. В вечно уставшем взгляде ни тени сочувствия. Сёко не стала ходить вокруг да около: множественные переломы, обширное внутреннее кровотечение, практически несовместимое с жизнью. Ей удалось восстановить органы и ткани, но кое-что оказалось утрачено безвозвратно. В попытке выжить, он заключил негласный, предсмертный пакт — тело выжило, но проклятая энергия была изъята, словно плата за вход в царство живых. Или что-то в этом роде; Сёко говорила терминами, которые он едва воспринимал. Жизнь в обмен на технику. Он стал ничем. Хуже — тем, кого презирал с рождения. Мусором. Лежал, прикованный к постели собственной немощью. Провода, трубки, иглы. Отвратительная уязвимость. В таком состоянии любой мог свернуть ему шею. Желающих было много. Тошнота подступила комком к горлу, столкнулась с дыхательной трубкой, вызвав новый спазм. Финальным, добивающим аккордом стали следующие слова: Маки вырезала весь клан. Не только магов и бойцов из «Кукуру», но и женщин, детей, прислугу — все превратились в горы мяса под натиском дефектной твари. И, что самое поразительное, она не знает, что он, Наоя Зенин, наследник, гордость рода, жив. Никто не знает. Сёко не стала сообщать никому, и, по её собственным словам, дополнительной платы за это молчание не потребует. Девушка выглядела измученной. Она ушла, оставив его наедине с гулом аппаратуры. Наоя лежал неподвижно, глядя единственным глазом в белоснежный потолок. Перед внутренним взором проносились образы прошлого, в которых он, неуязвимый, попирал любого, кто был слабее. Наоя всегда считал своё превосходство аксиомой, а сам выжил лишь благодаря милости судьбы и циничному профессионализму женщины. Какой ценой? Тело изувечено, сила утрачена, и даже лицо, которым он гордился не меньше, чем техникой, стало уродливым месивом.

Лисица, обломавшая клыки о какую-то серую мышь.

***

Дни в палате тянулись бесформенной, серой массой, лишенной вкуса и цели. Тело восстанавливалось с поразительной скоростью — заслуга Сёко. Внутри же разрасталась зияющая пустота, поглощавшая любые проблески желания жить. Наоя лежал на больничной койке, уставившись единственным глазом в потолок, и не видел там ровным счетом ничего. Мир за пределами этой комнаты превратился в абстракцию, в шум, не имеющий к нему отношения. Сёко приходила исправно, меняла повязки, обрабатывала раны, проверяла показатели. — Заживает хорошо, — пыталась говорить с ним. — Через пару дней сниму швы. Ровный голос заполнял тишину палаты, но слова проходили сквозь Наою. Она явно замечала его состояние, эту глухую, беспросветную апатию, в которую он погружался всё глубже, и порой предпринимала попытки разговорить его, вытащить из оцепенения. — Вы вообще слышите меня, Зенин? — спрашивала она. — Или решили, что если притвориться мёртвым, то все проблемы рассосутся сами собой? Молчание. Она ушла, а он остался наедине с мыслями. Зачем выжил? Вопрос вращался в голове, изматывая. Ради чего? Чтобы лежать беспомощной развалиной и осознавать, что всё, ради чего жил, обращено в пепел? Ради жизни, в которой он больше не может повелевать и внушать страх, не может даже защитить самого себя от случайного прохожего? Раньше он был наследником великого клана, его имя произносили с трепетом, его техника была совершенна, его будущее сияло ослепительным блеском! Наоя перебирал в уме возможные сценарии будущего. Допустим, детишки распечатают Сатору Годжо, мерзкий, сияющий символ всего, что он презирал. Допустим, Годжо одолеет Сукуну, короля проклятий. Что тогда? Что будет делать он, Наоя Зенин, в мире, где магическое сообщество продолжит существовать? Куда ему идти, на что претендовать, чем занять свои пустые, беспроклятые дни? Ему нечего предложить и нет сил, чтобы потребовать место под солнцем. Страх нарастал. Низменный, животный ужас беззащитного существа. Если та дрянь, Маки, узнает, что он выжил… Она, вырезавшая весь клан до последнего человека, доделает начатое. Придёт за ним, не способным убежать, не то что дать отпор. Он представлял себе этот момент в деталях, холод растекался по венам, а пульс учащался. Никакая случайность не спасёт его. Добьёт, как добивают подранка, чтобы не мучился. Вязкая апатия, словно трясина, засасывала, приглушая страх. Ему становилось все равно. — Шрамы останутся, — Сёко сняла швы. Пальцы ощупывали рубцы на обострившемся лице. — Глазное яблоко восстановлению не подлежит, слишком обширные повреждения. Будете носить повязку или стеклянный протез? — Чтобы все пялились на стекляшку и гадали, когда та выпадет? — прохрипел Наоя. — Увольте. — О, вы всё-таки умеете говорить, — Сёко даже не пыталась скрыть сарказм. — А я уж думала, придётся писать в карточке: «повреждение речевых функций вследствие психологической травмы». — Пишите что хотите. Она не ушла, к его удивлению. Вместо этого придвинула стул к койке и села, закинув ногу на ногу. — Рассказать вам последние новости или предпочтёте и дальше играть в молчанку? — Зачем? — выдохнул он без интереса. — Затем, что если вы проведёте в этой палате ещё неделю, глядя в потолок, то окончательно свихнётесь, — спокойно ответила она. — А я потратила на вас слишком много времени и ресурсов. Смешок сам вырвался из горла. Наоя прищурил глаз, разглядывая женщину, а та принялась рассказывать последние новости — о столкновениях в колониях, о перемещениях игроков, о том, что творится за стенами лазарета. В ответ она неизменно получала колкости, которыми он отгораживался от любого вторжения в своё нынешнее ничтожество. Эти шпильки были единственным, что ещё связывало его с прежним Наоей — гордым и язвительным. В какой-то момент Наоя попытался встать. Попытка вышла жалкой: ноги подкосились на втором шаге, и он рухнул бы на пол, если бы не Сёко, оказавшаяся рядом, не подхватила его под локоть. — Куда собрались? — спросила, удерживая его в вертикальном положении. — До туалета? Могли бы просто позвать. — Я не собираюсь звать женщину, чтобы она помогла мне дойти до уборной, — прошипел Наоя, цепляясь за её плечо, потому что альтернативой было снова рухнуть лицом в пол. — А я не собираюсь отмывать пол от вашей крови, когда вы разобьёте голову о кафель, — парировала Сёко. — Так что выбирайте: либо идёте с моей помощью, либо пользуетесь уткой. Что предпочтёте, Зенин-сан? Он скрипнул зубами и, пересилив себя, позволил довести до двери. — Жду здесь, — сообщила Сёко, прислоняясь спиной к стене. — И пожалуйста, не вздумайте умирать в туалете. Это будет очень неловко для нас обоих. — Пошла ты, — донеслось из-за двери. — Уже лучше, — пробормотала Сёко себе под нос. — Теперь он хотя бы огрызается.

***

Тело восстановилось полностью — от этого было только горше. Прежде он мог хотя бы оправдывать свою апатию физической немощью, списывать бездействие на сломанные кости и разорванные мышцы, но всякие внешние оправдания теперь исчезли. Он торчал в кабинете Сёко, призрак без цели и назначения. Часами сидел в кресле, глядя в одну точку, пока разум безостановочно перемалывал одни и те же мысли. Кабинет пропах табаком, фон его нового существования. Иногда они коротко разговаривали. Сёко, к её чести, не лезла с расспросами и не пыталась вывернуть душу наизнанку дежурными словами утешения, которые он всё равно бы высмеял и растоптал желчью. Сёко была уставшей, отстранённой, но в случае чего неизменно предлагала помощь. Эта её сдержанная манера, почему-то не раздражала так, как раздражала бы любая другая форма участия. Возможно, потому что в ней не было жалости — отвратительного, снисходительного чувства, которое он привык внушать другим. Но покой был обманчив. Под коркой апатии и безразличия, клокотала зенинская, злая, неистребимая часть натуры. Эта часть отказывалась принимать поражение, отказывалась лежать и гнить, пока весь мир катится куда-то вперёд. Хуй там плавал! Он — Наоя Зенин, наследник великого клана, и если судьба решила, что он сломается под таким ударом, то она глубоко ошибалась. Он сможет подняться. Он обязан, иначе и быть не может. Наоя перебирал все известные ему способы, любые крупицы знаний, когда-либо услышанных или прочитанных. Вспоминал запретные ритуалы, о которых шептались старики в клане; древние договоры с потусторонними сущностями; жертвенные обряды, что могли даровать силу ценой невообразимой платы. Наоя перебирал в памяти архивы Зенин, к которым имел доступ, разговоры с отцом и дядями, даже случайные обрывки бесед, подслушанные когда-то из праздного любопытства. Ничего. Словно сама вселенная не предусмотрела варианта, что проклятая энергия будет изъята полностью и безвозвратно. Предсмертный пакт, заключённый в бреду и агонии, не имел известных прецедентов. Чем дольше он искал, тем отчётливее понимал, что искать нечего. Наоя погружался в пучину апатии, ещё более глубокую, чем прежде. Сёко курила сигареты одну за другой. Говорила своим, что бросила, зато потом закрывалась здесь, с Наоей, и отдыхала, снимая стресс. Дым слоями висел под потолком, Наоя развалился на кресле, вытянув длинные ноги. — Ты вообще спишь? — спросила Сёко, не отрываясь от каких-то бумаг. — А ты? — огрызнулся он. — У меня есть оправдание — я на работе. А ты сидишь и разлагаешься. — Могу уйти. — Ты боишься уйти, — Сёко перевернула страницу. Наоя ничего не ответил, только закатил глаза. Она была права — он не услышал ничего нового. Сёко всегда говорила ровно то, что думала, без прикрас и жалости. Раньше он считал это недостатком. Сёко работала: изучала сводки, просматривала медицинские карточки магов, что-то рассчитывала. Иногда она замирала, Наоя знал, что она увидела в списке знакомую фамилию. Сёко никогда не комментировала потери, только прикрывала глаза на пару секунд и продолжала работать. — Ты когда-нибудь думала о том, что всё это бессмысленно? — спросил он, глядя в потолок. Сёко хмыкнула, не отрываясь от бумаг: — О, мы переходим к экзистенциальным вопросам? Значит, идёшь на поправку. — Я серьёзно. Она вздохнула. — Нет, Наоя, я не думаю, что всё бессмысленно, — подняла на него глаза. — Я думаю, что смысл — это не то, что даётся свыше, ты создаёшь его сам. А если сейчас скажешь, что тебе не для чего жить, я напомню: ты сам позвонил и попросил о помощи. Тогда у тебя была причина. — Тогда я не хотел сдохнуть, как плешивая шавка, — процедил он. — А теперь? Наоя раздраженно фыркнул. Он упорно не видел причин жить. И причин, почему Сёко его не гонит. Притащила, заштопала, поставила на ноги, и не потребовала ничего сверх оговорённой платы, даже не сообщила никому о его существовании. Зачем? Какой ей в этом прок? — Зачем ты вообще меня спасла? — вырвалось у него. — Могла ведь проигнорировать. Сёко не ответила сразу. Взяла сигарету, покрутила её между пальцами. — У меня и так мало живых знакомых осталось, — ответила бесстрастно. — Ты, конечно, мудак ещё тот, Зенин, но без тебя жить будет ещё мрачнее. Он не знал, как реагировать, поэтому показательно скривился и отвернулся от нее, притихнув. Вместо корыстного расчета, услышал нелепое признание в том, что он, оказывается, был нужен. Кабинет тонул в полумраке. Сёко всё сидела за столом, уткнувшись в бумаги. Настольная лампа выхватывала из темноты усталое лицо, пепельницу, переполненную окурками, и бесконечные распечатки, исписанные её размашистым почерком. Наоя развалился в кресле и лениво скользил взглядом по документам, которые она бездумно разложила по всему столу. Имена, схемы, заметки. Кендзяку. Сёко что-то черкнула в блокноте, замерла… И через несколько минут голова опустилась ей на руку. Наоя прищурился. Уснула. Тихо хмыкнул себе под нос. Надо же. Он поднялся с кресла, подошёл ближе, рассматривая исписанные листы. Сводки о перемещениях игроков, предположения о техниках, схемы барьеров. Отдельной стопкой лежали записи по Кендзяку — всё, что Сёко удалось собрать за это время. Наоя машинально пробежался взглядом по строчкам. Смена тел. Швы. Неизвестное количество техник. Манипуляции высшим руководством. Эксперименты. Десятки вопросов и почти никаких ответов. — Ебаный псих… — тихо пробормотал он. Сёко во сне едва заметно нахмурилась. Наоя замолчал, смотрел теперь на неё. Осунувшееся лицо, тени под глазами, того и гляди — скоро сдохнет от переработки. Пальцы всё ещё сжимали ручку. С годами девушка становилась все более измученной, бледной тенью себя прошлой. Наоя не понимал, как ее друзья и коллеги, как Годжо, проглядели этот момент? Даже он, видевший ее изредка, замечал, а сейчас, проведя с ней практически все время — только больше убедился. Сёко Иэйри еле держится. Ему не было ее жаль, она сама выбрала такую жизнь и таких людей рядом. На спинке кресла валялся тонкий плед. Наоя раздражённо цокнул языком и закатил глаза. — Совсем уже, — буркнул себе под нос. Осторожно вытянул ручку из её пальцев и накинул плед ей на плечи. Сёко шевельнулась во сне и чему-то улыбнулась. Лицо Наои скуксилось, отряхнул руки и потянулся к бумагам по Кендзяку.

***

Новость обрушилась, как удар грома среди ясного неба. Сатору Годжо распечатали. Сёко произнесла это буднично, попутно собирая какие-то инструменты в объёмную сумку, но Наоя, услышав эти слова, подался вперёд всем корпусом. Глаз блестел от странного удовлетворения: величайший маг современности всё-таки вырвался из ловушки! Но виду он решил не подавать. — Распечатали, значит, — протянул он. — А я уж думал, он там навечно поселился. Небось теперь будет ходить и сиять, как начищенный пятак, довольный собой до тошноты. — Не без этого, — Сёко усмехнулась, не отрываясь от сборов. — Ты же его знаешь. — Знаю, — Наоя откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Двадцать лет знаю. Жаль, что снова не получилось стереть эту дурацкую улыбку с его лица. — Мечтай дальше. Пока что он — наша единственная надежда. — Трагично, — фыркнул Наоя. — Мир магов дошёл до того, что его надежда — это Сатору Годжо. Раньше хотя бы делали вид, что есть альтернативы. Сёко бросила на него короткий взгляд. Она давно привыкла к его манере высказываться о Годжо. Да и Сатору был не лучше: эти двое были знакомы с детства — она наслушалась миллион историй от обоих, кто из них гад и кто виноват. Сёко даже помнит одну их стычек — оба вцепились друг в друга прямо посреди Совета будучи еще подростками. Распотрошенная мебель, рассеченная скула у Зенин, фингал под глазом у Годжо, поломанные носы и взаимный поток оскорблений. С тех пор прошло столько лет, а они всё те же: два петуха на одном насесте. — Так сильно не нравится, что ему всё дается легко? — Он — легкомысленный клоун, которому просто повезло родиться с Шестью глазами. — отрезал Наоя. — Без них он был бы никем. — А ты без «Проекции»? Он осёкся. Сёко умела бить точно в цель. — Это другое, — процедил он, нахмурившись. — Конечно, другое, — легко согласилась Сёко, — Ты у нас особенный, Зенин. Единственный и неповторимый. — Издеваешься? Сёко защёлкнула сумку. — Мне придётся уйти. Годжо и остальные собираются дать бой Сукуне и Кендзяку. Я, как единственный специалист по обратной технике, должна быть там. — Надолго? — спросил Наоя, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Понятия не имею, — Сёко пожала плечами. — То есть ты уходишь в неизвестность, а я должен сидеть тут и ждать? — А ты хочешь пойти со мной? — она вскинула бровь. — Желаешь поучаствовать в решающей битве, Зенин? Внутри стремительно разрасталась паника, которую он отчаянно пытался замаскировать привычной надменностью. Остаться одному, в этом пустом, гулком убежище, без связи с внешним миром, без возможности хоть как-то повлиять на происходящее? Когда там, снаружи, решается судьба всего, что ещё имело хоть какое-то значение? — Нет, — произнёс резче, чем рассчитывал. — Нет, так не пойдёт. — Что именно «так»? — Ты не можешь просто уйти. Я не собираюсь сидеть здесь, пока вы там… — он осёкся, подбирая слова. — Пока там всё решается. — Наоя, — голос Сёко стал мягче, — ты не боец. Ты не можешь сражаться. — Я не собираюсь сражаться! — он подался вперёд. — Я просто… Я могу быть полезным. Я знаю вещи, которые не знает никто. Я могу анализировать, разработать стратегию… Сёко прикрыла рукой глаза, устало вздохнув. Она сама не хотела оставлять Зенин в таком состоянии одного, но выхода другого не было. Слова с трудом покинули горло: — Там будет Маки. Наоя застыл. Имя этой стервы подействовало, как ведро ледяной воды. Все слова разом застряли в горле, превратившись в бессильный, сдавленный хрип. Ебучая Маки. Стоит ей узнать и второго шанса у него не будет. Он грязно выругался, вкладывая всю накопившуюся желчь, и, резко развернувшись, ушёл в свою палату, захлопнув дверь с такой силой, что с косяка посыпалась штукатурка. Метался по тесной комнатушке. Ненависть, смешанная с ужасом, жгла изнутри, не давая ни минуты покоя. Как же он ненавидел эту проклятую дрянь! Каждую чёртову секунду существования он отдал бы сейчас за возможность вернуть былую силу и встретиться с ней на равных, стереть с её лица презрение, доказать, что не ей, жалкой самозванке, решать его судьбу. И что же теперь? Неужели всю жизнь прятаться, оглядываться через плечо, вздрагивать от любого шороха? Неужели он, Наоя Зенин, обречён до конца своих дней быть жалким трусом, прячущимся от тени отребья? Его мутило. На границе между отчаянием и бессильной злобой, начало вызревать иное решение. Неожиданное, иррациональное, совершенно безумное. Если ему суждено умереть — что ж, он умрёт, но не как загнанная крыса, а глядя опасности в лицо! Как и подобает тому, в чьих жилах течёт кровь Зенин. Когда Сёко собиралась уходить, услышала за спиной твёрдые, чеканные шаги. Обернувшись, увидела бледного Наою. — Я иду с тобой, — произнёс, не допускающим возражений тоном. — Мне плевать на последствия. Если эта тварь попытается меня убить — пусть попробует. В предсмертной агонии я заберу с собой всех, до кого дотянусь. Сёко рассмеялась, признавая в нем старого злого Наою, которого знала столько лет. Наконец-то ожил. — Ладно, — кивнула в сторону выхода. — Идём. Он шёл за ней по длинным, тускло освещённым коридорам, шаги отдавались гулким эхом. Наоя понимал, что сейчас уязвим, как никогда в своей жизни, и любая случайность может стать для него последней. Но под слоями злобы и страха, проклёвывалась крохотная, стыдная надежда. Сатору Годжо. У этого несносного типа имелась одна отвратительная, но сейчас невероятно полезная черта: он был до тошноты добрым, когда дело касалось чужих жизней. Знаменитые Шесть глаз, способны видеть то, что скрыто от прочих. Возможно, если он выживет, если удастся избежать встречи с Маки и добраться до Годжо, возможно, этот засранец сумеет разглядеть, что именно произошло с Наоей. Но для начала нужно было пережить встречу с ёбаной стервой.

***

Сёко шла впереди и молчала. В голове крутились мысли, которыми она не собиралась делиться. Последние недели были странными: изматывающими, тревожными. И в то же время, она возвращалась в свой кабинет не для того, чтобы заполнить очередной отчёт, а чтобы увидеть знакомое лицо. Пусть хмурое и вечно недовольное — ей было всё равно, зато не одна. Интересно, как Сатору отреагирует на ее сопровождение? — Сёко, — окликнул Наоя, когда они уже подходили к выходу из подземного лазарета. — Что? — Спасибо. Обернулась, вглядываясь в его лицо — не ослышалась ли? — Что ты сказал? — Я сказал — иди к чёрту.