Твоя тень – мой свет

Город спал, но запах Хоши разбудил Алину за три квартала. Он не был резким. Он был хуже. Он был сладким. Медовым, тяжелым, как сироп, который капает с ложки в самый центр голодной глотки. Алина замерла у открытого окна своей квартиры на двадцатом этаже, и её кадык резко дернулся. Ноздри раздулись. Зрачки затянуло чернотой. «Гребаная преисподняя», — подумала она, хватая кожаную куртку. Алина никогда не считала себя доминантом из-за роста. Её метр девяносто три, сто двадцать килограммов сухих мышц, обтянутых татуированной кожей, бритоголовая макушка и тяжелая челюсть — это была не маска мачо. Это был бронежилет. Внутри неё жила ярость, заточенная под контроль. Но Хоши... Хоши всегда умела точить то, что нельзя трогать. Она нашла её в круглосуточной лапшичной у вокзала. Маленькая, почти прозрачная в тусклом свете. Хоши сидела на пластиковом стуле, вжавшись коленями в стол, и её пальцы дрожали над палочками для еды. Бледно-розовые волосы растрепались, из-под огромного свитера (который, как знала Алина, был украден из её собственного шкафа) торчали ключицы, похожие на крылья птенца. Запах ударил в нос с утроенной силой. Течка. Не начало, нет. Третьи сутки. Самая боль. — Хоши. — Голос Алины прозвучал низко, хрипло, с надрывом гравия. Хоши подняла взгляд. Глаза — влажные, огромные, цвета утреннего неба. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. — Альфа... — выдохнула она таким тоном, будто умирала и видела рай. — Я не знала, что делать. Я вышла за рисом, а они... Все эти бетонные стены пахнут тобой. Я запуталась. Алина замерла в проходе. Два других посетителя — какой-то бета с галстуком и старая официантка — побледнели и начали инстинктивно скатываться по стенам к выходу. Альфа в улье, когда рядом омега в пике, — это стихийное бедствие. — Пошли. — Алина сделала шаг, схватила хрупкое запястье Хоши, и её ладонь полностью обхватила тонкую кость. — Ты в отключке, девочка. У тебя истерика на фоне пустого гнезда. — Это не пустое гнездо, — прошептала Хоши, когда Алина, не глядя, кинула на стойку мятые купюры и буквально выволокла её на улицу. — Оно никогда не было пустым. Я в нём без тебя. Понимаешь? Я без тебя — это пустота. В лифте случилось то, чего Алина боялась больше всего. Хоши прижалась к ней всем телом. Худенькая, дрожащая, горячая, как печка. Её лоб уткнулся Алине в солнечное сплетение, её маленькие ладони скользнули под кожаную куртку, нащупывая стальной пресс. — Пахнешь. — Голос омеги сорвался на детский всхлип. — Ты пахнешь грозой и кожей. И мускусами. Господи, Алина, какой же ты мускул... Алина замерла. Её член под джинсами заныл так, что потемнело в глазах. Узел начал наливаться раньше времени. Она уперлась свободной рукой в стену лифта, нависая над Хоши неподвижной горой, и заставила себя дышать через раз. — Хоши. Скажи "нет" прямо сейчас. Скажи "стоп", и я вызову тебе такси до клиники. Я уколю тебя блокатором, даже если ты будешь вырываться. — Хочу вырываться. — Хоши вдруг усмехнулась. Эта усмешка была порочной, взрослой, совсем не сочетающейся с её кукольным лицом. — Хочу, чтобы ты меня удержала. Ты же сильнее, Альфа. Ты в два раза больше меня. У тебя руки толщиной с мою талию. Что, слабо меня удержать? Лифт дзынькнул. Двери открылись. Алина не помнила, как затащила Хоши в квартиру, как захлопнула дверь на три замка и как повалила её на диван. Точнее, не повалила. Опустила. Потому что когда в тебе сто двадцать кило мышц, ты не падаешь на двадцать кило омеги — ты её укладываешь, как стеклянную вазу. Свитер полетел на пол. Под ним оказался тонкий кружевной лифчик, который держался на честном слове и маленькой груди Хоши. Алина замерла, глядя сверху вниз. Её тень полностью накрыла хрупкое тело. Контраст был неприличным: её квадратные плечи, толстая шея, бицепс, перетянутый татуировкой в виде цепей, — и нежная впадинка между ключиц Хоши, где билась голубая жилка. — Ты боишься? — спросила Алина, проведя шершавой ладонью по животу омеги. Тот ходил ходуном. Не от страха. От голода. — Твоих рук? — выдохнула Хоши. — Я мечтала о них два года. Каждый день. Каждую течку. Я ложусь спать и представляю, как ты сжимаешь мои бедра. Алина коротко, зло усмехнулась. — Как скажешь. Она запустила пальцы в кружево и разорвала его. Не сняла — разорвала, как паутину. Хоши всхлипнула, но это был звук облегчения. Алина нависла над ней, взяла обе её запястья в одну руку (и это было легко, обидно легко, как сжать два карандаша) и завела их за голову. — Не двигайся. Она целовала её грудь так, будто это был самый сладкий плод. Жестко, с прикусом. Оставляла следы. Лизала розовые соски, пока Хоши не начала выгибаться дугой, пытаясь прижаться сильнее, сильнее, пока не сотрется грань между кожей и кожей. Потом Алина спустилась ниже. Она раздвинула тонкие ноги Хоши, которые дрожали как струны. Промежность была мокрой насквозь — джинсы омеги промокли до колен. Запах ударил в лицо альфы, и Алина зарычала. Настоящий, горловой рык, от которого зазвенели стекла в барах. — Ты моя, — прорычала она прямо в мокрую плоть, прежде чем впиться в неё ртом. Хоши закричала. В этом крике не было боли — было освобождение. Алина ела её жадно, грубо, всасывая каждую каплю смазки, работая языком глубоко и уверенно. Она чувствовала, как стенки омеги сжимаются в конвульсиях, как сердце Хоши бьется где-то под её языком. — Алина... Алина, стой... Я сейчас... Я кончу, если ты не... — Хоши царапала диван, пытаясь вырвать руки, но хватка альфы была стальной. — Кончай, — приказала Алина, не поднимая головы. — Сейчас. В мой рот. А потом я трахну тебя так, что ты забудешь свое имя. Оргазм накрыл Хоши мгновенно, как лавина. Она выгнулась, вскрикнула тонко, разбито, и её соки хлынули на лицо Алины. Альфа подняла голову. Её бровь, щека и уголок рта были залиты влагой. Она медленно облизалась и улыбнулась — волчьей, сытой, страшной улыбкой. — Сладкая, — констатировала она. — Как вишня в шоколаде. Она перевернула Хоши на живот. Легко, как пушинку. Одной рукой приподняла её бедра вверх, заставляя стоять на коленях, второй — расстегнула ширинку. Когда член Алины вышел на свет, Хоши истерично всхлипнула. Он был огромен. Пропорционален телу альфы — толстый, длинный, с пульсирующей веной и уже наполовину вздувшимся основанием. Узел был размером с кулак самой Хоши. — Не влезет, — прошептала она в подушку. — Влезет, — рыкнула Алина. — Я растяну. Я сделаю так, что ты будешь брать меня каждый день и просить добавки. Она вошла не резко, но неумолимо. Сначала только головка. Хоши замерла, сжалась, вцепилась ногтями в обивку. Стенки её влагалища были горячими, как печь, и скользкими, как расплавленный шелк. Алина двигалась медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как каждое нервное окончание омеги поет у неё внутри. — Больно? — прохрипела она, утыкаясь лбом в затылок Хоши. — Адски, — выдохнула та. — Не останавливайся. Алина вошла до конца. Полностью. Хоши закрила — сумасшедший, разбитый звук, смесь агонии и экстаза. Альфа замерла на секунду, давая привыкнуть, и начала двигаться. Жестко. Ритмично. С той первобытной силой, которая делает из буч-альф легенды. Каждый толчок загонял Хоши лицом в диван. Её маленькие сиськи терлись о грубую ткань, соски покраснели до крови. Сзади шлепки тела Алины о её ягодицы звучали как выстрелы. — Скажи это, — прорычала Алина, входя особенно глубоко, касаясь шейки матки. — Скажи, чья ты. — Твоя! — закричала Хоши, кончая второй раз. Третий. Её тело било дрожью непрерывно, как при эпилепсии. — Твоя, твоя, навсегда твоя, Альфа! Алина почувствовала, как узел начинает наливаться. Расширяться. Ещё немного, и их сцепит намертво, на полчаса, на час. Она резко вышла (Хоши заскулила от пустоты), перевернула её на спину, закинула тонкие ноги себе на плечи и вошла снова, глядя в глаза. — Смотри на меня, когда я в тебя войду в последний раз, — приказала она. Узел раздулся внутри. Хоши заорала — не от боли, от ощущения полноты, бесконечной, божественной полноты. Алина наклонилась и впилась зубами в её шею. Не метку (пока), просто так, чтобы почувствовать вкус крови на языке. Сперма хлынула горячим потоком, заливая матку. Много. Очень много — так бывает только у самых крупных альф. Хоши чувствовала, как её раздувает изнутри, как живот становится теплым, тяжелым. Алина упала рядом, не выходя из неё. Узел держал их сцепленными. Она прижала Хоши к своей груди, накрывая её полностью, как одеялом из мышц и татуировок. — Теперь я твоя клетка, — прошептала Алина в мокрые волосы. — Навсегда. Хоши, опустошенная, полная, счастливая, только слабо улыбнулась и провалилась в сон, чувствуя, как внутри пульсирует узел альфы, не давая утечь ни капле. --- В конце концов, когда связка спала и Алина отнесла свою омегу в ванну, она увидела на диване маленький, сложенный вчетверо листок. Почерк Хоши. Дрожащие иероглифы. «Алина. Сегодня третий день. Я знаю, что ты меня найдешь. Ты всегда находишь. Я хочу быть твоей не только в течку. Я хочу быть твоей в понедельник утром, когда я злая и в прыщах. Я хочу быть твоей, когда ты станешь еще больше и страшнее. И когда я состарюсь. Я люблю твои грубые руки. Пожалуйста, пусть они будут грубыми всегда». Алина скомкала листок. Потом разгладила. Потом достала телефон и записала Хоши к нотариусу на завтра на девять утра. Брачный контракт не нужен. Им нужна была только подпись о смене статуса.

***

Квартира встретила их темнотой. Запах мятных леденцов и течки Хоши смешался в один удушливый коктейль. Алина захлопнула дверь ногой, даже не взглянув на замки – кто посмеет войти к альфе в третьи сутки течки его омеги?

— На колени, сучка, — голос Алины прозвучал низко, с хрипотцой, как наждак по стеклу. — Живо.

Хоши опустилась на колени так быстро, что ушибла коленные чашечки о кафель. Не зашипела, не охнула. Просто подняла глаза – влажные, огромные, с расширенными зрачками – и разжала рот.

— Чего молчишь? — Алина медленно расстегнула джинсы, поигрывая бицепсами. Её член выпал наружу тяжело, как дубина. Полувзведённый, толщиной с запястье Хоши, с вздутой веной, пульсирующей в такт сердцу. — Скажи, что тебе нужно, шлюха.

— Твой член, Альфа, — выдохнула Хоши. Голос срывался, прерывался спазмом голода. — Засунь его мне в глотку. Заставь меня подавиться.

— Ебать, какая же ты конченая. — Алина шагнула ближе, взяла свой член у основания и хлопнула им по щеке омеги. Влажно, мерзко, смазочно. — Нравится? Нюхай. Это то, на что ты подписалась.

Она ввела головку между губ. Только головку, сразу чувствуя, как горячий, влажный рот Хоши обхватывает её.

— Шире, блядь. До хруста.

Хоши послушалась. Челюсть щёлкнула, растягиваясь до предела, подбородок выдвинулся вперёд. Алина увидела, как напряглись мышцы шеи омеги – тонкой, с голубоватыми жилками.

— А теперь глубоко, как в пизду, только горлом, — рыкнула Алина и толкнулась.

Член вошёл на десять сантиметров. Хоши захрипела. Её язык оказался прижат к нижнему нёбу, головка упёрлась в небную занавеску. Но Алина не остановилась.

— Терпи, мразь. Ты же хотела.

Ещё толчок. Головка продавила сфинктер глотки – это было похоже на преодоление тугого резинового кольца. Хоши издала звук, похожий на бульканье утопающего. Её глаза закатились, показались белки. Ноздри раздулись, пытаясь втянуть воздух в обход перекрытого горла.

Алина вошла до половины. До середины длины. Член исчезал во рту Хоши, вырисовываясь бугром на передней поверхности шеи – кадык омеги дёргался, пытаясь сглотнуть, но не мог.

— Бля, какая же ты узкая, — простонала Алина, начиная двигаться. — Твоя глотка туже, чем пизда у девственницы. Замечательная, сука.

Она трахала горло Хоши как вагину. Ритмично, жёстко, с каждым толчком загоняя член всё глубже. Хоши давилась, её тошнило, желудочный сок потек по подбородку и смешался со слюной, но она не отстранялась. Вместо этого она вцепилась пальцами в ягодицы Алины и тянула её на себя, требуя больше, глубже, сильнее.

— Подавись, сучка, — прохрипела Алина, засаживая член по самые яйца. Её мошонка прижалась к подбородку Хоши, лобок – к носу. — Всё. Сейчас я кончу тебе прямо в глотку. Пей, скотина.

Оргазм ударил как обвал. Алина зарычала – низко, горлово, чувствуя, как сперма вырывается из неё горячим потоком прямо в пищевод Хоши. Омега глотала, давилась, глотала снова. Её горло пульсировало, массируя член альфы, вытягивая каждую каплю.

Алина вышла не сразу. Подержала секунд пять, чувствуя, как Хоши сжимает её пустым ртом, вылизывая остатки.

— Отпусти. — Она отступила на шаг. Член, всё ещё полувозбуждённый, повис, блестя от слюны и спермы. — А теперь вставай, шлюха. Я ещё не закончил с твоей пиздой.

Хоши поднялась. Её подбородок был залит смесью смазки, спермы и желудочного сока. Она улыбнулась кровавой улыбкой – наверное, треснула губа.

— Иди нахуй, — с нежностью прошептала она. — Иди нахуй в мою пизду. Я хочу чувствовать, как ты разрываешь меня изнутри.

2. Вагина. «Разорву тебя нахуй»

Алина швырнула её на диван. Тот жалобно скрипнул, но выдержал сто двадцать килограмм мышц, нависших над двадцатью килограммами хрупкости.

— Ноги раздвинь, мразь. Широко. Чтобы я видел твою дыру, текущую, как сраная река.

Хоши повиновалась. Её бедра разъехались в стороны, открывая влагалище. Оно пульсировало, сокращалось, выталкивало густые капли смазки, смешанной с сукровицей от лопнувших сосудов. Клитор выглядывал из капюшона – розовый, напряжённый, размером с горошину.

— Посмотри на себя, — Алина наклонилась и раздвинула половые губы двумя пальцами, широко, жестоко. Отверстие зияло, влажное, тёмно-розовое, с видимыми складками. — Ты течёшь как ненормальная. Это всё из-за меня, да? Из-за моего хуя, сучка?

— Да-а-а, — простонала Хоши, выгибая спину. — Из-за твоего гребаного хуя, Алина. Из-за твоих рук, из-за твоего запаха... Я кончаю только когда думаю о тебе.

— Пизда тебе, а не мысли.

Алина плюнула на пальцы – густо, смачно – и ввела сразу три в вагину Хоши, не готовя, не растягивая.

— А-а-а, блядь! — закричала омега. Её стенки сжались, пытаясь вытолкнуть пальцы, но Алина не позволила – она сжала их в кулак, раздвигая изнутри.

— Терпи, дура. Это только пальцы. А потом пойдёт член.

Она двигала рукой грубо, растягивая вагину, задевая ногтями стенки, находя ту шершавую точку, от которой Хоши начинала биться в конвульсиях.

— Не смей кончать, — рыкнула Алина. — Кончить я тебе разрешу только когда мой член будет в тебе по самые яйца.

Она вытащила пальцы, надавила большим на клитор, покрутила грубо, выжимая сладкий вскрик, и отстранилась.

— На четвереньки, шлюха. Хочу смотреть, как моя пизда принимает меня сзади.

Хоши перевернулась, встала на четвереньки. Её спина прогнулась в пояснице, ягодицы – маленькие, круглые – раздвинулись, открывая сразу два отверстия: снизу влагалище, выше – розовый, сжатый анус, пульсирующий в такт сердцу.

Алина встала на колени сзади. Её член упёрся в промежность Хоши, скользнул по влагалищным губам, смазываясь в естественной смазке.

— Смотри, сучка, — прохрипела она, направляя головку. — Сейчас я войду. Медленно. Чтобы ты чувствовала каждый гребаный сантиметр.

Она вошла. На три сантиметра. Хоши замерла, вцепившись в подушки.

— Бля... какой же ты толстый... — прошептала она.

— Это не толстый, детка. Это просто мужик в моих штанах.

Алина толкнулась дальше. Половина члена исчезла в вагине. Стенки раздвинулись до предела – Алина чувствовала каждую складку, каждую пульсацию. Было туго, горячо, влажно. Идеально.

— Вся, блядь, в моей власти, — рыкнула она и вошла до конца за один толчок.

Хоши заорала. Не всхлипнула – заорала, как на операционном столе без наркоза. Её спина выгнулась дугой, кулаки вцепились в диван, разрывая обивку. Головка члена упёрлась в шейку матки и продавила её – не сильно, но достаточно, чтобы вызвать острую, режущую боль, смешанную с наркотическим удовольствием.

— Твою мать, Алина! Ты разрываешь меня нахуй!

— Именно. — Альфа начала двигаться. Жёстко, быстро, как поршень. Каждый толчок загонял член в самую глубь, каждый выдох Хоши вылетал со свистом. — Ты моя сука, моя дыра, моя вещь. Повтори, чья ты пизда?

— Твоя, твоя, твоя, ебаная твоя, Алина!

Алина ускорилась. Пошлёпывания тела о тело звучали как выстрелы. Смазка текла по яйцам, капала на диван, пахла течкой и потом.

— Сейчас я кончу, — прорычала Алина. — И мой узел начнёт расти. Он раздует твою пизду, как воздушный шарик. Ты будешь ныть, просить вытащить, но я не вытащу, поняла, сука?

— Поняла, — простонала Хоши. — Кончай в меня. Заливай мою матку. Сделай меня своей нахуй.

Алина кончила с криком. Сперма ударила в шейку матки горячим, густым потоком – много, очень много, заливая матку, наполняя её, делая живот Хоши тёплым и тяжёлым. Узел раздулся мгновенно, застряв во влагалище, не давая утечь ни капле.

Хоши кончила следом – дико, судорожно, выгибаясь всем телом и выкрикивая нечленораздельные ругательства.

Алина рухнула на неё сверху, придавив своим весом, и замерла, чувствуя, как узел пульсирует внутри.

— Ебать, — выдохнула она в затылок Хоши. — Ты даже не представляешь, как я тебя хочу.

— Представляю, — прошептала омега, ловя ртом воздух. — Я вся твоя. Вся. Даже когда ты меня разрываешь.

3. Анус. «И сюда залью, скотина»

Узел спал через сорок минут. Всё это время Алина лежала на Хоши, не выходя из неё, и целовала её шею, плечи, лопатки. Когда узел уменьшился, она выскользнула – влагалище издало хлюпающий звук, и из него потекла смесь спермы и смазки, заливая диван.

— Не расслабляйся, — сказала Алина, поднимаясь. — Мы ещё не закончили.

Хоши перевернулась на спину. Её глаза были мутными, красными от слёз и недосыпа. Она выглядела разбитой, но её рот растянулся в улыбку.

— У тебя есть ещё одна дыра, — сказала Алина, проводя пальцем по ягодицам, останавливаясь на анусе. — И я в неё тоже засуну. И кончу. И узел там тоже застрянет.

— Бля... — выдохнула Хоши. — Оно такое маленькое...

— А хуй – большой. И чё? Мы же альфа и омега, сука. Мы созданы, чтобы всё выдерживать.

Алина взяла с тумбочки вазелин – всегда держала его под рукой именно для таких случаев. Выдавила на пальцы щедро, жирно.

— Расслабь жопу, Хоши. Или не расслабляй. Мне похер.

Она ввела один палец. Анус сжался, не пуская.

— Откройся, мразь.

Второй палец. Хоши закусила губу до крови, но терпела. Алина растягивала её медленно, жестоко, раздвигая пальцы в стороны, чувствуя, как тонкая кишка пульсирует внутри.

Третий палец. Четвёртый. Целая горсть.

— Готова? — спросила Алина, смазывая свой член остатками вазелина.

— Пошла ты... — прошептала Хоши. — Да, готова. Трахни меня в жопу, блядь. Сделай так, чтобы я неделю сидеть не могла.

Алина улыбнулась. У неё были клыки – острые, альфачьи.

— Сделаю, сучка.

Она ввела головку. Анус сопротивлялся, но смазка и растяжка сделали своё дело – головка вошла с влажным, чавкающим звуком. Хоши закричала – на этот раз от настоящей, чистой боли.

— Заткнись, — рыкнула Алина, входя дальше. Половина члена исчезла в прямой кишке. — Или я заткну тебе рот своим хуем.

Она вошла до конца. Глубоко, на всю длину. Член полностью скрылся в анусе Хоши – и это было похоже на чудо: такая маленькая омега, такая огромная альфа, и всё поместилось.

— Ебать... — простонала Алина, начиная двигаться. — Какая же у тебя горячая жопа... Туже, чем пизда... Идеально...

Она трахала Хоши в анус жестко, быстро, с каждым толчком загоняя её лицом в диван. Хоши плакала, ругалась, кончала – от трения члена о стенки прямой кишки и через стенку о влагалище, где оставалась сперма.

— Сейчас, — прохрипела Алина, чувствуя приближение третьего за ночь оргазма. — Сейчас я кончу тебе в кишку. И узел набухнет прямо там. Ты будешь чувствовать, как я тебя расширяю изнутри.

Она кончила с гортанным рёвом. Сперма хлынула в прямую кишку, заполняя её. Узел раздулся – и это было больно, очень больно, потому что анус не предназначен для узлов. Но Хоши только рыдала и смеялась одновременно, чувствуя, как её растягивает до предела.

Алина рухнула на неё, уткнувшись лицом в розовые волосы.

— Теперь ты моя, — прошептала она. — По всем гребаным отверстиям. Навсегда.

Хоши, с членом в жопе, узлом, застрявшим в прямой кишке, с текущими из вагины остатками спермы, с разодранными губами и счастливым, безумным лицом, прошептала в ответ:

— Иди нахуй, Алина. Я люблю тебя.

Узел пульсировал в прямой кишке Хоши уже минут пятнадцать. Алина лежала на ней, придавив своим весом, и чувствовала, как под ней бьётся маленькое, мокрое, разбитое тело. Пахло спермой, смазкой, потом, течкой и ещё чем-то сладким — тем самым, из-за чего Алина когда-то впервые заметила Хоши в университетской столовой. — Больно? — спросила Алина хрипло, уткнувшись носом в затылок омеги. — Очень, — выдохнула Хоши. Её голос сел от крика, от членов в горле, от всего. — Узел в жопе — это пиздец, Алина. Ты растянул меня так, что я чувствую свои внутренние органы. — Извини. — Не смей извиняться. — Хоши попыталась повернуть голову, но не смогла из-за позы. — Я сама просила. Я хотела. Я... блядь, я так давно этого ждала. Алина молчала. Она чувствовала, как узел медленно уменьшается — ещё немного, и они смогут разъединиться. Но ей не хотелось выходить. Ей хотелось остаться внутри навсегда, срастись с этой маленькой, хрупкой, безумной омегой. — Поверни меня, — вдруг сказала Хоши. — Пожалуйста. Я хочу видеть твоё лицо. — Узел ещё не... — Плевать. Поверни меня, Алина. Осторожно. Алина замерла. Перекатиться на спину, не вынимая члена из ануса, было рискованно — можно порвать омегу. Но она была сильной. Очень сильной. Она обхватила Хоши руками, прижала к себе и медленно, миллиметр за миллиметром, перевернулась на спину, увлекая омегу за собой. Теперь Хоши лежала на ней сверху. Её маленькие ладони упёрлись в мощные плечи альфы. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Привет, — прошептала Хоши. — Привет, — ответила Алина. Глаза омеги были красными, опухшими от слёз, под носом засохла кровь, губы треснули и распухли, на подбородке — следы спермы и слюны. Она была страшной. Она была прекрасной. Хоши наклонилась и поцеловала Алину. Это был не тот поцелуй, который ожидаешь после жёсткого анального секса с матами и криками. Это был медленный, глубокий, почти целомудренный поцелуй. Хоши прижалась губами к губам альфы сначала легко, пробуя, а потом углубила, просунула язык, встретилась с языком Алины. Алина замерла. Её руки, которые за час до этого сжимали горло, рвали кружево и раздвигали анус, теперь осторожно легли на талию Хоши, поглаживая, успокаивая. — Ты пахнешь мной, — прошептала Алина в губы. — Я вся пахну тобой, — ответила Хоши. — Изнутри. Снаружи. Из каждой дыры. Я — твой запах. Она поцеловала Алину снова. Теперь жарче, с прикусом, с лёгким всхлипом. Её пальцы пробежали по выбритой голове альфы, по шраму над бровью, по жёсткой щетине на квадратной челюсти. — Ты такая грубая, — сказала Хоши, отстраняясь на миллиметр. — Такая большая, страшная, ебаная альфа. А я тебя люблю. Люблю, когда ты меня рвёшь. Люблю, когда ты меня целуешь после. Алина не умела говорить красиво. Она умела только рычать, приказывать и брать. Но сейчас её горло сжалось, и из него вырвалось совсем не альфачье: — Я тоже тебя люблю. До смерти. До того, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя. До того, что если ты умрёшь, я вырою тебя и лягу рядом в твою могилу. Хоши улыбнулась. Кровавой, разбитой улыбкой. — Поцелуй меня ещё раз. Только нежно. Пожалуйста. Алина притянула её за затылок и поцеловала. Медленно, осторожно, будто Хоши была сделана из сахарной ваты, которая тает от грубости. Их языки сплелись, слюна смешалась, и впервые за эту ночь не было привкуса крови. Узел наконец спал. Член выскользнул из ануса с влажным звуком, и из Хоши потекло — густо, бело, горячо. Она даже не вздрогнула. Она продолжала целовать Алину. Алина нашарила на диване плед и накрыла ими обеих, всё ещё не разрывая поцелуя. — Не уходи, — прошептала Хоши. — Я никуда не уйду, — ответила Алина. — Я теперь везде с тобой. Внутри. Хоши уронила голову на плечо альфы, ткнулась носом в яремную ямку, где пахло мятой, кожей и сексом, и закрыла глаза. Алина гладила её по спине, перебирала позвонки, считала их, запоминала на ощупь, пока Хоши не уснула. — Сладких снов, моя маленькая конченая омега, И улыбнулась. Впервые за много лет.

***

Алина проснулась от того, что кто-то тыкал ей в ноздрю. Маленький, тёплый, пахнущий её собственной спермой и мятным шампунем. — Хоши, — прохрипела она, не открывая глаз. — Ты что делаешь? — Ищу, есть ли у тебя сопли, — раздался довольный голос омеги. — Они розовые и смешные. Ты храпишь, кстати. Как трактор. Алина приоткрыла один глаз. Перед её лицом, на расстоянии пяти сантиметров, висела Хоши. Она сидела верхом на груди альфы (потому что на живот сесть не могла — слишком больно после вчерашнего), и в её руке была… ватная палочка. — Серьёзно? — Алина приподняла бровь. — Ты меня только что ковыряла в носу? — Это медицинская процедура, — Хоши надула губы. — Я волновалась. Ты так громко дышала, я подумала, что у тебя заложило нос от моих феромонов. А у тебя просто волосинки торчат. Алина медленно села, подхватив Хоши за талию, чтобы та не упала. Омега взвизгнула и вцепилась в её шею. — Осторожно! У меня там всё! — закричала Хоши. — У меня жопа ещё помнит твой узел! И пизда тоже! И горло! Я вся — один большой синяк с глазами! — Сама напросилась, — хмыкнула Алина, но аккуратно поставила Хоши на пол. — Могла сказать «нет». — Я говорила «ещё», — парировала Хоши, тут же хватаясь за стену, потому что ноги подкашивались. — Бля, я хожу как пингвин. Ты доволен? — Очень, — Алина расплылась в редкой, почти детской улыбке. — Это моя любимая походка. Хоши показала ей средний палец, но тут же рассмеялась, и смех перешёл в болезненный кашель. — Всё, я умираю. Ты убила меня своим членом. Похороны в субботу, цветы приветствуются. — Ага, — Алина встала с дивана, и в комнате сразу стало тесно — её метр девяносто три, голая, татуированная, с бритой головой и стоячим членом, который, кажется, вообще никогда не спал. — Давай-ка я тебя в душ отнесу, а то ты развалишься по дороге. — Не трогай меня! — Хоши выставила вперёд ладони, как защитник от зомби. — Твои руки — это оружие массового поражения. Посмотри на мои бёдра! Там отпечатки твоих пальцев! Я выгляжу как зебра! Алина опустила взгляд. Действительно, на худеньких бёдрах Хоши красовались чёткие сине-фиолетовые следы от пальцев альфы. — Классно, — сказала Алина одобрительно. — Теперь все будут знать, что ты моя. — Это не классно, это страшно! Я же на пляж летом не смогу выйти в купальнике! Буду выглядеть как жертва насилия! — Так ты и есть жертва, — Алина ухмыльнулась. — Моя личная. Хоши замерла, потом взяла с тумбочки подушку и швырнула в Алину. Та даже не моргнула — подушка отскочила от её грудных мышц, как от стены. — В душ, — повторила Алина. — Живо. — Не могу я живо. У меня всё течёт. — Хоши! — Ладно, ладно. Но ты не будешь там ничего делать. Только мыть. Честно-честно. Алина закатила глаза, но осторожно, как фарфоровую куклу, взяла Хоши на руки. Та прильнула к её груди, уткнулась носом в татуировку с якорем. — Ты пахнешь как секс-шоп после пожара, — пробормотала Хоши. — Это ты пахнешь. Смесью моей спермы и дешёвого геля для душа. — А у тебя просто запах мускулов и усталости. Они зашли в душевую кабинку. Алина включила воду, проверила температуру локтем — чтобы не обжечь омегу — и опустила Хоши на маленькую пластиковую табуретку. — Сиди и не дёргайся. — Я и так не могу дёргаться, — пожаловалась Хоши, пока Алина намыливала губку. — Ты меня выпотрошила и заполнила обратно. Я как ёлочная игрушка: хрупкая и со странностями. Алина начала мыть её спину. Осторожно, но с тем минимумом силы, который она считала «нежностью». Для Хоши это всё равно было как если бы медведь чесал котёнка. — Ой, больно! — вскрикнула Хоши, когда губка прошлась по пояснице. — Там синяк! — Откуда там синяк? — От твоего лобка, идиотка! Ты долбилась в меня так, что у меня теперь ушиб копчика. Алина замерла, потом хрюкнула. Просто хрюкнула от смеха. — Ты только что хрюкнула, — сказала Хоши. — Альфа хрюкает. Я сохраню это в сердечке. — Заткнись. — Ни за что. Ты меня трахнула в три дырки, я имею право на одну насмешку. Они мылись в тишине минуту, только вода журчала. Потом Хоши сказала: — Алина. — М? — А у тебя есть чистое постельное бельё? Наше всё… ну… испачкано. Алина задумалась. — Там в шкафу что-то было. Моя мама купила на прошлый Новый год. — Какое? — С оленями. И надписью «Весёлых праздников». Хоши обернулась. Её лицо было мокрым, розовым и совершенно серьёзным. — Если ты сейчас застелишь диван простынёй с оленями, я на тебе женюсь. — Не говори ерунды, — Алина отвернулась, но Хоши заметила, как покраснели её уши. Через час они сидели на диване, укутанные в простыню с оленями. Хоши — в огромной футболке Алины, которая доходила ей до колен, Алина — только в спортивных шортах. На журнальном столике стояли две кружки с чаем (у Хоши — с зайчиком, у Алины — с надписью «Самый опасный человек на работе»), тарелка с печеньем и вазелин — «чтобы не бегать далеко, если опять что-то вздумается», пояснила Хоши. — Включи что-нибудь, — попросила омега, прижимаясь к плечу альфы. Алина взяла пульт, включила телевизор. Там шли «Губка Боб Квадратные Штаны». — Серьёзно? — спросила Хоши. — Ты хотела милое и смешное, — сказала Алина. — Это самое милое и смешное, что я знаю. Хоши посмотрела на неё, на экран, где жёлтая губка истерично смеялась, и расхохоталась. Смеялась долго, заливисто, до слёз, покачиваясь и утыкаясь в подмышку Алины. — Я тебя люблю, — сквозь смех сказала она. — Даже с твоим дурацким юмором и простынёй с оленями. Алина молча прижала её к себе одной рукой, а другой переключила канал на «Кухню» — там хотя бы готовили нормально. — Я тоже тебя люблю, — тихо ответила она, когда Хоши уже начала засыпать. — Даже когда ты ковыряешь у меня в носу ватной палочкой. — Слышу, — пробормотала омега. — Запишу в дневник. «Сегодня Альфа сказала "люблю". Потом храпела. Потом украла моё печенье». — Не воровал я твоё печенье. — А куда оно делось? Алина замерла. На её губах были крошки. — Кошка съела. — У нас нет кошки. — Теперь есть. Спокойной ночи. Хоши хихикнула, чмокнула Алину в плечо и провалилась в сон, чувствуя, как тяжёлая, тёплая ладонь альфы накрывает её затылок и начинает медленно гладить ее волосы «Самая страшная альфа в городе», — подумала Хоши, засыпая. — «И она моя. И она смотрит Губку Боба. Господи, как же я её люблю».

***

Был субботний вечер. Хоши лежала на диване в позе морской звезды, одетая в гигантский свитер Алины (больше напоминающий палатку) и шерстяные носки с единорогами. Её розовые волосы разметались по подушке, на животе стоял ноутбук, шёл очередной эпизод «Бумажного дома». — Алина, — позвала она томно. — М? — донёсся из кухни низкий голос. — Ты обещал пельмени. — Я наливаю воду. — Ты их уже полчаса наливаешь. Ты чайник греешь или электростанцию запускаешь? Из кухни вышла Алина. Босая, в чёрных спортивных штанах и майке-алкоголичке, которая еле налезала на её плечи. В руке она держала кухонный таймер и выглядела так, будто сейчас будет разбирать атомную бомбу. — Вода закипит через четыре минуты, — торжественно объявила она. — Ты поставила таймер на кипение воды? — Хоши приподняла бровь. — Я всегда ставлю таймер. Иначе я могу забыть, и вода выкипит. — Ты забываешь, что вода кипит? — У меня большие отвлекающие факторы, — Алина перевела взгляд на Хоши, и её зрачки чуть расширились. — Например, моя омега лежит в моей одежде и дышит. — Я просто лежу! — Ты просто лежишь и высовываешь живот. Это провокация. Хоши посмотрела вниз. Действительно, свитер задрался, и полоска голого живота сияла в свете телевизора. — Я не специально, — сказала она, но не поправила. — Я знаю. Поэтому я иду на кухню, пока не натворил дел. Пельмени — святое. Через шесть минут (Алина перепроверила таймер дважды) пельмени были готовы. Альфа принесла в комнату две тарелки, две вилки и огромную банку сметаны. — Осторожно, горячее, — предупредила она, ставя тарелку перед Хоши. — Ты положила мне десять штук, — сказала Хоши, заглядывая в тарелку. — Да. Это нормальная порция. — Алина, я вешу сорок семь килограмм. Я не съем десять пельменей. — Съешь. — Не съем. — Тогда я съем твои. — Алина уже потянулась вилкой. — Не трожь! — Хоши прикрыла тарелку ладонями. — Я буду есть медленно, но они мои! — Ты сказала, что не съешь. — Я сказала, что не съем сразу. А ты уже хочешь украсть! Алина на секунду задумалась, потом взяла сметану и навалила огромную горку прямо в центр Хошиных пельменей. — Вот. Теперь они вкуснее. Ешь. Хоши уставилась на пельмени, плавающие в сметанном озере. — Ты их утопила. Это не пельмени со сметаной, это сметана с пельменями. — Ешь, — повторила Алина, уже запихивая в рот свой четвёртый пельмень целиком, не жуя. Хоши смотрела, как альфа жрёт, и чувствовала, как её переполняет умиление. Потому что Алина ела пельмени так, будто это был последний бой — быстро, сосредоточенно, с лёгкой хмурью на лице. Иногда она обжигалась и шипела, но не останавливалась. — Ты кайфуешь? — спросила Хоши. — М-м-м, — промычала Алина с полным ртом. — Ты похож на бульдога, который украл колбасу. Алина перестала жевать, посмотрела на Хоши, потом на свою тарелку, потом снова на Хоши. — Я не бульдог. Бульдоги маленькие. — Ты бульдог, — Хоши улыбнулась. — Только огромный и лысый. И с татуировками. Такой злой бульдог, который на самом деле любит сметану. — Я люблю тебя, а не сметану. — А сметану? — Сметану люблю тоже. Но тебя больше. Хоши покраснела и быстро уткнулась в свою тарелку, чтобы скрыть улыбку. Алина доела свои пельмени за три минуты и теперь сидела, смотрела, как Хоши мучительно пытается откусить половинку. — Бери целиком, — посоветовала Алина. — Я так подавлюсь. — И что? Я сделаю искусственное дыхание. Я сертифицирована. — Ты сертифицирована делать искусственное дыхание? — Нет, но я сертифицирована ломать стены. А рот — это маленькая стена. Хоши подавилась смехом, а не пельменем, и закашлялась. Алина мгновенно оказалась рядом, хлопнула её по спине так, что у Хоши зубы клацнули. — Спасибо, — просипела омега. — Ты меня чуть не убила своим спасением. — Пожалуйста, — серьёзно ответила Алина. — Я всегда рядом. — Боже, какая же ты... — Хоши не нашла слова, просто ткнулась лбом в плечо альфы и вздохнула. Они доели пельмени в мире. Алина доела и Хошины тоже, потому что омега осилила только пять штук. — А теперь, — сказала Хоши, отставляя пустые тарелки, — мы будем смотреть ужасы. — Нет, — отрезала Алина. — Почему? — Потому что ты прошлый раз так испугалась, что залезла под одеяло и оттуда кусала меня за ногу. — Я не кусала! Я непроизвольно сжимала челюсти! — Ты прокусила мою икру до крови. У меня до сих пор шрам. — Это шрам любви! — Это шрам бешеной крысы. Смотрим комедию. — Не хочу комедию. — Тогда мультики. Хоши обиженно надула губы, но Алина уже включила «Шрека». Когда зазвучала музыка и осёл начал болтать, Хоши незаметно улыбнулась. Через полчаса она спала, свернувшись калачиком на коленях у Алины. Её рот был приоткрыт, из носа вырывался тоненький свист, а на щеке отпечаталась молния от шва джинсов альфы. Алина смотрела на неё и не могла пошевелиться, чтобы не разбудить. — Сладких снов, моя маленькая вредина, — прошептала она и осторожно погладила розовые волосы. Через минуту её собственный храп разнёсся по всей квартире, заглушая голос осла из телевизора. Хоши приоткрыла один глаз, хихикнула и снова уснула, плотнее прижимаясь к тёплому, татуированному боку. Дело было вечером. Хоши сидела на диване с чашкой какао, Алина лежала у неё на коленях — головой на подушке, ногами на подлокотнике. Телевизор работал фоном, за окном моросил дождь. Идиллия. — Алина, — сказала Хоши, уставившись на макушку альфы. — М? — У тебя волосы торчат. — У меня всегда волосы торчат. — Нет, я серьёзно. — Хоши запустила пальцы в густую, тёмную, невероятно кудрявую шевелюру. — Они стоят ёжиком. Ты похожа на одуванчик, который перепил энергетиков. Алина приподняла голову, нахмурилась и снова уронила её обратно. — У меня укладка такая. — Какая укладка? Ты просто вытерла голову полотенцем и легла! — Это называется «пляжный беспорядок». — Ты была на пляже три года назад! Алина промолчала, но её уши слегка покраснели. Хоши продолжила исследование. Кудри были жёсткими, густыми, вились мелкими упругими колечками, и когда она пропускала их между пальцами, они пружинили обратно. — Боже, — прошептала Хоши с благоговением. — У тебя идеальные кудри. Как у пуделя. Очень большого, злого пуделя с бицепсами. — Сравнишь ещё раз с собакой — буду спать на кухне. — Не будешь. Там диван короткий, твои ноги будут свисать. — И буду. — А я приду и пощекочу тебе пятки. — Не посмеешь. — Уже бегу. — Хоши сползла с дивана, но Алина ловко поймала её за лодыжку. — Сидеть. И не трогать мои волосы. — А если я хочу тебя заплести? Алина замерла. Её глаза — обычно серьёзные, почти суровые — расширились. — Заплести? Меня? — Да. У тебя такие длинные кудри, когда они влажные. Я хочу сделать косичку. Маленькую. С бантиком. — С каким ещё бантиком?! — С розовым. У меня в ящике есть. — Ты пришла в мою жизнь, чтобы уничтожить мою репутацию, — простонала Алина, закрывая лицо ладонями. — Твоя репутация «самой страшной альфы в городе» рухнула в тот момент, когда ты купила кружку с единорогом. — Это была твоя кружка. Ты её забыла у меня. — А ты не выбросил. Потому что любишь единорогов. Алина издала звук, похожий на помесь рычания и стона, и перевернулась на живот, зарывшись лицом в подушку. — Делай что хочешь, — донеслось приглушённо. — Но если кто узнает — я скажу, что ты меня принудила. Хоши радостно захлопала в ладоши, сбегала за расчёской и резинками, и принялась за дело. Алина лежала смирно, только иногда вздрагивала, когда расчёска застревала в особо упрямом узле. — Ой, — сказала Хоши. — Что «ой»? — Ничего. Просто... у тебя там... эм... — Что?! — Алина попыталась вскочить, но Хоши надавила ей на затылок. — Лежать! Просто один комочек сбился. Я сейчас. Терпи. Ты же большая сильная альфа. — Это не делает расчёсывание менее болезненным! — Потерпи, принцесса. Алина зарычала, но осталась лежать. Хоши аккуратно распутала колтун, потом заплела три тонкие косички на макушке, стянув их в маленький хвостик, и прицепила розовый бантик. — Готово. Алина подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Бритый затылок, татуировки на шее, широченные плечи, квадратная челюсть — и на макушке три трогательные косички с бантом. — Ты меня ненавидишь, — констатировала она. — Я тебя обожаю, — поправила Хоши, обнимая её сзади и утыкаясь носом между лопаток. — Ты теперь самый красивый альфа-одуванчик в мире. Алина вздохнула, сняла бантик (но косички оставила, потому что Хоши смотрела на неё щенячьими глазами) и пошла на кухню варить кофе. — Только попробуй выложить это в интернет, — бросила она через плечо. — Уже выложила. — ЧТО?! — Шучу. — Хоши довольно улыбнулась. — Пока. Алина вернулась, схватила омегу, перекинула через плечо (как мешок картошки) и унесла в спальню. — Будешь наказана, мелкая. — За что? — За розовый бантик. Срок — десять минут щекотки. — НЕТ! АЛИНА, НЕТ! Я БОЮСЬ ЩЕКОТКИ! — Поздно. Из спальни раздался визг, хохот, потом крик «ПОЩАДЫ», потом хриплый смех самой Алины — редкий, почти забытый звук, который в этой квартире становился всё привычнее. А косички так и остались. Алина не заплетала их сама, но когда Хоши утром, зевая и сонная, подходила и поправляла их перед работой, альфа терпела. Потому что любовь — это когда ты позволяешь своей омеге украсить тебя бантиком и даже не рычишь. Ну, почти не рычишь.