Reditus

      Утробно низкий грохот сотрясает ночные улицы Сеула, на которые ни один человек не рискнёт сунуть нос. Почти каждый находящийся в своём уме как минимум догадывается о происходящем – вооружённый переворот.       О предпосылках и прямых намерениях Интернет гудел не один год, нагоняя панику и лишь распаляя внутренние волнения среди граждан громкими постами от членов группировки. Более наивные и далёкие от политических тонкостей списывали все угрозы на пустозвонство, не придавая значения и продолжая жить как прежде. Те, кто отличался мнительностью и доверчивостью, отнеслись с опаской. Многие родители старались переводить детей на домашнее обучение. Военные и солдаты, ранее видевшие, к чему могут привести такие, казалось бы, громкие, но «пустые» выступления, оставались на чеку. На их долю уже выпадало видеть последствия человеческой алчности и слепого стремления к власти.       Человек – жестокое и мерзкое существо по своей натуре. Создано быть таким. В этом каждый день своей сознательной жизни убеждался офицер, за годы службы сумевший разглядеть нутро не одной сотни человек. В прямом и переносном смысле. Когда видишь практически каждый день, как людская неконтролируемая агрессия сталкивается с ответной гордостью, даже нехотя понимаешь, к чему это приводит. Результаты таких столкновений обычно валяются разорванными кусками на поле боя, изредка свисая с гниющих веток деревьев и – ещё реже – питая собой червей под землёй. Это в лучшем случае. При более мирном исходе.       Но Чонгук уже забыл о понятии мира. Оно смешалось с остаточными воспоминаниями собственной наивности и нежности, хранясь лишь в потаённых уголках памяти, совсем запыленных и забытых. В реальном мире нет места человечности и душевности – в этом убеждён железобетонно.       Невозможно сохранять веру в людей, которые своими руками совершают убийства и мнят себя имеющими право решать судьбу других людей. Лишать их даже права на эту судьбу. Чон помнит ту ночь настолько отчётливо, что готов поминутно составить подробный дневник с хронологией произошедших событий. Дай ему часы, и с точностью до секунд будут указаны и первый взрыв, и первый слышный детский крик, и время, когда начала рушиться первая стена здания парламента. Настоящий хаос развернулся ближе к полуночи, когда все подразделения были в срочном порядке призваны защищать город. Улицы стали походить на настоящие филиалы ада, исписанные пулями, вздымающейся пылью, запёкшейся кровью своих и чужих. Но даже в этой бойне офицер Чон старался сохранять ясность ума, рационализируя ситуацию вокруг и не позволяя панике брать над ним контроль. Сдайся он ей – и руки перестанут слушаться, а это для военного страшнее всего. На мгновение мужчина задумался о сравнении происходящего с пройденными ранее сражениями в других странах. Корея и близко не стоит с истинной мясорубкой Афганистана. До таких масштабов, слава Богу, не доходит.       Однако, оттого битва не становится лёгкой. Устроившая беспорядки группировка не скупится на откровенно бесчеловечные действия. У её представителей нет никаких рамок, отсутствует понятие ведения боя. Это Чонгук замечает сразу, сталкиваясь с глазами, горящими безумием и жаждой крови. Жаждой дорваться до власти и начать диктовать свои законы и свою правду.       Человек – жестокое и мерзкое существо по своей натуре.       В ту ночь не спал никто. Родители прятались со своими детьми в безопасные, по их мнению, места, улицы на долгие часы забыли о существовании бездомных бродячих животных, военные большой ценой пытались вернуть порядок городу, уже постепенно забывающему о слове «спокойствие». Запах смерти стал концентрированным, заполнил лёгкие мужчин, обороняющих здания политической значимости. Человечность, неожиданно ощутившая необходимость защищаться, не смогла устоять под натиском жестокости. Сломилась вместе с надеждой напополам.       Из окна главного кабинета парламента наперевес вытянулся уже бывший президент Республики Корея. Обездвиженное тело мёртвой тушей оказалось перекинуто через подоконник на всеобщее обозрение, обрамляя мёрзлую землю багровыми пятнами. Так выглядело беззаконие и безнаказанность в ту ночь. Так взяла своё начало «Новая демократия» – залила кровью родной для миллионов граждан город и разрушила то, что людям было дорого. Начала строить нечто новое на костях трагически разрушенного старого.

_______________________

      Ноющая головная боль мешает думать, а глотать таблетки второй раз за день нет никакого желания. Мужчина слабо сдавливает виски пальцами и принимается размеренно массировать их, возлагая слишком высокие надежды на столь устаревший приём. Ожидаемо метод не возымел никакого эффекта, и Чонгук принимает решение просто перетерпеть приступ восприимчивости к погодным изменениям. Как издевательство звучит размеренная мелодия срывающегося со свинцовых туч дождя, под неё не хочется делать ничего. Лишь заварить себе успокаивающий травяной чай, открыть новую упаковку шоколада и погрузиться в очередную книгу. Так и не тронутая обложка напоминает о себе, отражая слабый свет старых лампочек помещения. Чон мысленно извиняется перед писателем, которому на самом-то деле совершенно все равно, прочтет ли его творение какой-то взрослый офицер или же нет. Извиняется и перед Ынджи, с трудом доставшей благодаря связям новый зарубежный детектив. С недавних пор он запрещен в стране за антиполитические мотивы в сюжете, а значит как минимум интересует Чона содержанием. Обещание самому себе прочесть историю позже ожидаемо прерывается мерзким скрипом металлической двери. Никакого единения с искусством и покоя…       По пыльному полу пробегает тоненькая линия света с улицы, вместе с тем впуская в душное помещение свежий вечерний воздух.       — Чонгук, ты здесь? — повисшую тишину негромко прерывает мужской голос, вкрадываясь по стенам постепенно всё ближе.       Обладателю низкого, приятного слуху баритона даже не нужно было задавать этот вопрос. Уже давно он, как и Чон, придерживается строгих установленных правил, основное среди которых – не опаздывать. Мысли о том, что планы могли измениться, никто даже не допускает.       Чонгук сверяется с наручными часами и с тенью усмешки довольно щурится, понимая, что в этот раз Мин Юнги снова не изменяет себе. Даже пропускает мысль о том, что невозможно быть столь пунктуальным. Настолько кажется забавной эта дума, насколько нелепо было бы, окажись четкое совпадение с часами не выверенной привычкой, а выжиданием заветной минуты за дверью помещения. Перед глазами так и стоит образ слегка ссутулившегося Юнги, сверлящего взглядом циферблат на телефоне и топчащегося возле входа. Чон бы не удивился, если бы это оказалось правдой.       — Да, заждался тебя, — насмешливо издевается Чонгук, на что в ответ звучит лишь снисходительный смешок. Юнги слишком хорошо знает себя и мужчину, чтобы воспринять эту шутку всерьез. — Ты с новостями?       — Да. И, к сожалению, не с хорошими. Эти ублюдки все-таки заметили Юнхо. Ему удалось спрятаться, но подрыв не удался.       С тяжелым вздохом Юнги упал на диван рядом и поджал колени к груди. По тому, как он начал неконтролируемо дергать ступнями, становится понятна степень его тревоги прямо сейчас – что-то граничащее между «терпимо» и «ужасно хочется забиться в угол и бредить». Не провалиться в пессимистические настрои с головой помогает только мерное дыхание Чонгука, острых переживаний на этот счет явно не разделяющего. Мин Юнги вывести на эмоции гораздо проще, и иногда рационализму эта слабость мешает сильно.       — Он сейчас в безопасности? Тебе удалось с ним связаться?       — Как и Хосоку подорвать грузовик на прошлой неделе – да, — Мин немного иронизирует, что уже свидетельствует о постепенном улучшении его ментального состояния. Сейчас ему кажется до жути смешной шутка о том, что он – связист – связался с членом отряда, а Хосок – подрывник – подорвал небольшой воз денег близ границы. Пусть это на шутку и вовсе не похоже, но если Юнги это успокоит, то Чон готов признать эту фразу вершиной комедии. — Он смог спрятаться в небольшом домике в лесополосе. Сказал, что слежки не заметил. Утром выдвинется в город.       — Хорошо, — немного устало и обессилено протянул Чонгук, откидываясь головой на спинку дивана. — Надеюсь, Юнхо не переживает сильно, как бывает по привычке. Численность людей Хэсу в разы превосходит нашу, это неудивительно, что на пустой трассе его увидели.       — Еще он был один.       — Почему один? — густая темная бровь изогнулась в недоумении. — С ним ведь должен был пойти еще Джесок.       — Юнхо сказал ему, что справится сам.       — Вот же напыщенный индюк, — с теплой усмешкой в голосе улыбается Чонгук. Голова по ощущениям сильнее разболелась, стоило закинуть ту на спинку, и лоб рефлекторно морщится от резкой пульсации.       Мысль о неудавшейся попытке испортить планы «Новой демократии» снова не дает покоя мужчине. Остаётся лишь надеяться на то, что никто из других групп сопротивления не полезет на рожон, ведь теперь у ублюдков на целый грузовик огнестрельного больше. Чон помнит этот план как свои пять пальцев: подорвать напичканный оружием грузовик и до прибытия подмоги опустошить багаж как можно тщательнее и лучше. Оставить сумасшедших мужчин без дополнительного запаса того, что может лишить жизни за мгновение. Чонгук откровенно устал от частоты этих событий. Устал по ночам, чтобы было меньше глаз и вражеской слежки, облачаться в траурный костюм и с цветами навещать могилы некогда боевых товарищей. Устал объясняться перед их родителями, из раза в раз сталкиваясь с надрывными рыданиями матерей. У самого сердце крошится на мелкие кусочки за каждого парня, ставшего почти родным, а теперь лишь охраняющего землю на кладбище и кормящего червей. Из памяти их не выгнать никак – ни первую встречу, ни первый совместный бой, ни горстку земли, сброшенную на деревянный гроб…       Но сейчас нужно думать о живых. О тех, кто смог убежать, кто планирует, кто рвётся вперёд, кто рядом. Вот как сейчас Юнги, например. Он заметно притих, сидя на диване, и теперь не дёргает стопой в нервном треморе. Нахождение рядом с лидером отряда всегда его успокаивает, сколько тот себя помнит. Будто вся эта собранность Чонгука внушает спокойствие и непреклонную веру в то, что дальше будет только лучше.       Чону же кажется, что будет лучше только после конской дозы обезболивающего и крепкого сна без пистолета под подушкой. Оно всегда должно быть наготове у человека, риск обнаружения которого может караться смертью. Чонгук риск любит, но смерть как-то не совсем. Итак всё вокруг ею пропиталось, не хочется и без того наполненную останками землю кормить ещё и своими.       — Как там дела у Ингука? — звучит сбоку хриплый усталый голос.       — Могли быть лучше наших. Его ребята устраивали засаду недалеко от моста, но, видимо, кто-то пронюхал, и заловить никого не удалось.       — Да уж, — тяжесть выдоха Юнги звучит вполне конкурентноспособно. — Жаль, что не получилось порешать хотя бы парочку этих мразей.       Вместе с тем, как начинает звенеть тишина в помещении, дождь заходится с новой силой. Стеной отрезает от прошедшего дня и ставит точку своим напором, с которым тарабанит по бледно-красной крыше. Настойчиво требует оставить позади все дела и тревоги и просто переждать. Отдых необходим как минимум для того, чтобы привести нервную систему в порядок, распутать клубок мыслей и посмотреть на ситуацию под другим углом. Чонгук порой невольно становится сторонником поспешных решений, ведь прежняя работа требовала быть импульсивным, действовать резко и просчитывать варианты событий с бешеной скоростью. С такой, которая не допустит лишения жизни очередного боевого товарища. То есть быстрее скорости света. Не зря говорят, что пуля – дура. Она не просчитывает ходы, не терзается муками размышления, не подвластна человеческой тревоге. Именно поэтому убивает в мгновение, и жертв её порой не сосчитать. Человек же – орудие медленное, продуманное, изощрённое; оно бьёт по самым больным местам и порой устраивает настоящую мясорубку. Похуже любого огнестрела. И порой стоит задаться вопросом: «что же настоящее оружие и в чьих руках оно используется в служении целям?». Убивает эгоистичный человек, используя орудие, или же само орудие является предметом смерти, используя в своих хитрых целях руки глупых людей?       Чон устаёт думать и старается избежать захода в дебри мыслей. Словно под толщей воды, он старается вынырнуть из глубины и просто плескаться на поверхности. Например, размышлять о погоде на завтра, о предсказуемости сюжета новой книги, о планах на завтрашний обед, о цвете одежды, которую нужно подготовить на завтра. О банальных человеческих вещах, которые нельзя положить в дальний ящик и забыть. Они заставляют вспоминать о том, что ты всё ещё жив, всё ещё часть общества, которое делает всё ровно то же, что и ты – чистит зубы по утрам (и, если повезёт, по вечерам тоже), обедает, выбрасывает испорченную еду из холодильника, стирает носки, находит новые прыщи и морщины на лицах каждый день. Как забавно, что люди, несмотря на свою бытовую одинаковость, остаются очень разными…       Одинаковыми остаются только близнецы и вечера в компании Юнги. Они всегда наполнены разговорами об удавшихся или сорвавшихся планах и обволакивающей уютной тишиной после. С такими людьми, как Мин, даже молчать и думать о своём комфортно. Не нужно искать слова, чтобы быть понятым. Нужно просто быть собой, и тогда тебя точно примут и просто останутся рядом. Ну и немного поддерживать, внушать уверенность в завтрашнем дне. Такое нужно и Чонгуку, хотя он ни за что не признается в своей слабости. Ему попросту нельзя быть слабым как минимум ради людей, поверивших в него, идущих следом и заручившихся общей целью.       В складских стенах, эхом отражающих бегущие ручьи дождя, набатом раздаётся телефонная трель. Экран загорается с уведомлением о входящем вызове. Надпись «Неизвестный номер» приковывает внимание обоих мужчин и вместе с тем нагоняет только-только ушедшую тревогу снова. Юнги находит глазами удивлённый взгляд Чонгука и думает только о том, что это до жути подозрительно и странно. Навязчивой рекламы по телефону и холодных обзвонов уже давно нет, и именно поэтому факт сокрытия номера напрягает до мурашек по спине. Звонок из полиции? Политика? Вероятные угрозы и шантаж?        Чонгук любит риск, опять же. Подумав с секунду о том, что вряд ли кто-то из разговорного динамика всадит пулю в висок, он сдвигает ползунок и прикладывает телефон к уху.       — Чон Чонгук? — слышится бархатный мужской голос. Не грозится в первую же секунду подорвать двоих в складе – уже хорошо.       — Да. С кем имею честь разговаривать?       — Не так важно то, как меня зовут, чем то, чем я могу Вам помочь.       Тон голоса мужчины с того конца телефона заставляет вновь напрячься и бросить беглый взгляд на затихшего Юнги. Он вопросительно смотрит в ответ и одними губами спрашивает: «Кто там?». Чонгук лишь включает громкую связь и позволяет другу стать молчаливым слушателем.       На мгновение думается о том, что незнакомец просто сумасшедший либо заскучавший человек, решивший развлечься под вечер. Как бы то ни было, говорит он очень уверенно, и, нужно признаться, интригует.       — А я нуждаюсь в помощи?       — О, поверьте, я знаю, что да. Наши цели совпадают, и я решил, что было бы неплохо оказать Вам услугу. С меня – информация, с Вас – правильное её использование.       — Об информации какого рода идёт речь? И почему Вы решили, что я в ней нуждаюсь? — от раздумий пульсация в висках Чонгука усиливается.       — Речь об информации о местах нахождения людей Хэсу.       Ненавистное имя отскакивает от стен гулким эхом, заставляя мужчин переглянуться. Оба понимают, что думают об одном и том же. Пока в глазах Мина плещется интерес и некая заинтригованность, в чёрных зрачках Чонгука застывают лишь колкое недоверие и тяжёлое сомнение. Почти давит на стены, грозясь разнести их, ведь так шутить точно нельзя. Нельзя наступать на больную мозоль и предлагать столь выгодные вещи, потому что они стоят дорого. Как минимум – одну жизнь. Сейчас Чон не готов платить такую цену.       — Вы наивно полагаете, что меня это хоть как-то интересует, — старается держать голос Чонгук, удачно пряча волнение за ровным тоном.       — Мне не нужно предполагать, я просто знаю.       — В чём Ваша выгода от этого сотрудничества? Не думаю, что могу вот так просто довериться человеку, который не посчитал важным хотя бы представиться.       — Я понимаю всё Ваше недоверие, господин Чон, его истоки мне ясны. Выгоду мы получим одинаковую – ослабление группировки нашего общего врага.       — Как я могу Вам поверить на слово? Вдруг это обернётся мне боком?       — Я не заставляю Вас давать ответ мне прямо сейчас. Давайте поступим так: я дам Вам повод убедиться в том, что моей информации можно доверять, а Вы примите решение уже после.       Юнги словно отмирает и перестаёт быть слушателем, активно подначивает Чонгука принять выгодное предложение. А точнее пихает того в бок и кивает, как бы говоря о том, что они ничего не потеряют, если просто проверят. В любом случае, Чон всегда может положиться на товарищей в отряде и поручить им разобраться с незнакомцем, посмевшим нагло обмануть его.       — Всё зависит от того, каким образом Вы собираетесь это доказывать.       — Завтра в восемь утра возле здания Центрального Банка будет стоять чёрный Porshe. В нём будут сидеть как минимум два представителя «Новой демократии». Вы можете проверить эту информацию, если задумались над моим предложением.       — Вы не сообщили какую-то великую тайну. Отследить людей нынешнего правительства возле здания банка не так уж тяжело.       — А что, если я Вам скажу, что один из пассажиров – заместитель главы этого банка, которого Хэсу посадил на пост самостоятельно? И этот мужчина отмывает деньги через якобы финансирование больницы.       — Это уже интереснее, — в действительности интересуется услышанным Чон и подбирается ближе к телефону. — И что мне нужно сделать с этой информацией?       — Всё, что посчитаете нужным. Хотите – убейте их, а хотите – просто убедитесь в правдивости моих слов.       — Это может быть и подставой.       — А это уже решать Вам, Чонгук. Всё начинается с доверия. Будьте завтра на связи.       Приятный даже через динамики мужской голос обрывается сигналом сброшенного звонка, необходимую тишину наконец возвращая в помещение.       Кажется, сегодня Чонгук точно не сможет заснуть. И всё-таки обезболивающее необходимо, чтобы окончательно не сойти с ума.