Ты мне веришь или нет?

      В этот сонный и ленивый день последнее что Марк хочет сделать, так это вернуться не в свой дом.       В пустыне жарко, поэтому в рабочем поселке для сотрудников Муркоф кондиционеры больше никого не спасают. Жар пробрался в стены и за несколько лет высушил балки. Он запустил свои пальцы в свежую краску и жадно вытянул всю воду, заставив ее быстро потрескаться.       Марк не хочет видеть Истермана. Вот, вообще. Ни капельки.       Бледная рожа его руководителя не вызывает в душе Марка тепла или хотя бы блеклого сочувствия. Ее хочется только сжать за щеки до слез и кривых, вымученных улыбок. Хочется потянуть за язык, зажать нос и сплюнуть в рот. Туго замотать его голову тряпкой и выебать до чужой истерики, до его истошного почти женского визга и судорожных вздохов.       Любить Истермана совсем не хочется. Не хочется слушать или жалеть. Марку вообще не понятно чего от него ждут, когда к нему приваливаются с боку и медленно выводят на его груди какие-то фигуры, когда тихим сиплым голосом шепчут о том как было бы хорошо встретиться еще раз и еще, как было бы наверно замечательно если бы он закрыл глаза и может быть даже немножко умер во сне, о том какой он замечательный и хороший для него.       Он так и засыпает, медленно, тяжело, под чужой обкуренный шепот и ненужные прикосновения. В эти моменты ему даже немного радостно за чужую жену.       Но дорога заканчивается, свистит тормозная колодка и Марк плавно въезжает в чужой проезд. Наверное он готов к этому вечеру. Да и к следующему тоже. Он без стука открывает незапертую дверь и заходит в темную прихожую. Разувается, слыша краем уха скрип ступенек, бросает плащ и портфель на банкетку и идет вглубь дома, мимо кухни и гостиной сразу к лестнице. Там они и сталкивается.       Хендрик, Генри, облокотился локтями на перила, отгораживающие верхнюю лестничную клетку и смотрел на него своими темными, блестящими глазками, прям как черно-белая принцесса с гравюры в дебильном колпаке. Рубашка расстегнута, рукава закатаны.       Но он честно устал и не хотел этого. Его позвалипопросили потребовали прийти, пока маленький раздраженный котенок в его груди драл его изнутри в кровавые клочья. Его бы вырезать и изучить. Придушить и спросить что-то про его маму. Как она к нем относилась? Может не очень любила? Может все таки где-то да проглядела?       — Я тоже устал. — От чужого голоса у Марка сводит челюсть.       Конечно блять!       — Иди. Я пока вымою руки.       Генри немного молчит, но уходит, щелкая дверью в свою спальню.       Марк поднимается по лестнице, а в голове шумит. Он медленно идет в ванную, включает воду, берет мыло и растирает свои ладони до скрипа. Хочется снять с себя кожу, отряхнуться как кошка и пойти по своим делам.       Марк толкает дверь в спальню и видит Генри лежащего в своей кровати. Тот хлопает по матрасу рядом с ним и Марк подчиняется.       Какое-то время они так и лежат.       Марку наверное хотелось бы почувствовать себя легким и свободным, но ему нельзя, потому что он грязный и мерзкий. Он не уверен что может навсегда отмыть его уродство. Он знает что когда-то был чистеньким, но потом он пошел учиться и слушать других. Наверное там и начал подгнивать подвал. Ты не можешь стать лучше приближая к себе хороших. Ты — тот кто ты есть, а Марк себя ненавидит.       — Я, наверное, сегодня не хочу. — Шепчет Генри.       — Ага, да я понял. — Ничего он не понял, но они оба не возвращаются к этому.       После ненависти остается выжженное поле неловкости и глухого раздражения, смешанного с бессилием.       Он снова чувствует себя хрупким и ему это не нравится. Ему не хочется снова перестать себя в зеркале, задыхаться при виде крови и плохо спать.       Хочется? Перехочется, но от давления он хочет треснуть по швам. Нечего формировать, когда позвоночник сломался.       Марку кажется, что когда-то давно у него были мечты. Мечты, в смысле отчаянные и искренние желания. Потом, он помнит, ему захотелось решать что ему нравится, а что нет.       — Ты же знаешь, что можешь не приходить? — Генри приподнимается, подкладывая под спину подушки.       Наверное.       — Нет, я серьезно.       Ему хочется сжаться в ко       — Прекрати.       Прости.       За что?       Не знаю, я забыл. Наверное. Я не помню. Я больше ничего не помню и мне хуже и хуже. Я не знаю что мне делать и мне хуже. Мне надо сделать над собой усилие и все станет лучше. Наверное, поговорить с кем-то.