The night is long, and the path is dark

Первое ощущение — пустота. Такого не бывает. Не должно быть. Но пустота ледяная, кусачая, ощутимая. Ни звука, ни присутствия рядом. Всепоглощающий пузырь непрощения и удушения. Первый шаг обозначает начало пути. Он не знает, куда именно ему нужно идти, но понимает, что это обязательно. Стук каблуков по невидимой плитке эхом прокатывается по огромному бесшовному пространству, несколько кристалликов ударяются друг о друга в ярком, чистом звуке, сопровождая ход. Взгляд упрямо устремлён вперёд, губы сжаты в тонкую полоску. Холод едва покусывает кончики пальцев, но ни спрятать руки в карманы, ни разогреть их собственным дыханием мысли не приходит. Несколько шагов превращаются в прогулку, прогулка — в путешествие, и чуждые ощущения отходят на задний план. В голове пусто. Ни мысли, ни сомнений. Твёрдое желание — желание ли, глупый? — гонит вперёд хлыстом, вырывая из безвольных рук подозрение. И длится это беспомощно долго. Порой он замечает где-то вдалеке силуэт, бредущий в том же темпе, что и он сам, но не уделяет ему лишнего внимания. Есть и есть, ему какое дело? Состояние морозной апатии пускает корни в груди и обнимает сердце крепким жгутом. Ни в начале пути, ни в его середине нет даже мысли засомневаться, для чего это всё? Есть ли у этого смысл? Звон украшений и стук каблуков становятся его единственными спутниками, заполняющими звонкую пустоту в голове. …пока, правда, звук не начинает двоится. Поначалу это кажется лишь игрой утомлённого сознания. Такого никогда не было прежде и быть не должно. Измождение, измождение, не больше — так он твердит себе, сжимая руки в кулаки и погружая ногти в нежную кожу. Но это не воображение. Не может быть им. Не может быть усталостью. Такими реальными они быть попросту не умеют. Силуэт становится чуть ближе с каждым шагом. Они идут в том же темпе, однако же он не может не заметить, что чужое присутствие становится всё ярче и чётче. У него появляются черты, что-то, что можно изучить и всмотреться, будь на то какое-либо желание. Его нет. Они бредут дальше. — Привет! — разбивает лёд однажды. Он отрывается от созерцания дальнего ничто и переводит взгляд на силуэт. Нет, называть это силуэтом больше не получится. В двадцати шагах от него, спиной вперёд, бодро вышагивает что-то, что в голове почему-то называется «человеком». Светлые волосы, обрамляющие большие, любопытные глаза, лёгкая улыбка, растягивающая губы, приятный румянец на щеках. Вместо ответа он лишь неопределённо ведёт плечами и возвращается к созерцанию чего-то. — Ты ведь новое «завтра», так? — однако его безразличие ничуть не смиряет пыл собеседника. Что-то в его словах заставляет задуматься. О предназначении, о собственной цели. О чём-то большем, чем простой поход вперёд. Он замирает, пропуская шаг, но быстро возвращается в ритм. — Не знаю, — его первые слова за, кажется, вечность. Человек впереди кивает несколько раз. Задумчиво, показательно так, словно в его голове начинает выстраиваться какой-то пазл. — Понятно, — наконец тихо вздыхает он. Снова молчит, уступая звуку шагов возможность заполнять молчание. — Как я могу тебя называть? — Не знаю. В ответ он слышит смешок. Любопытство, новое, незнакомое доселе чувство, робко стучит в стиснутое в кольцах сердце и пробирается внутрь, заставляя посмотреть на собеседника вновь. Тот продолжает идти спиной без всяких опасений, словно знает наперёд, что впереди его не подстерегает опасность. Руки сложены позади, голова чуть склонена вбок, но улыбка — та лучезарная, добрая улыбка, привлёкшая внимание при первом взгляде, — теперь кажется чуть печальной. Причины этого чувства неизвестны и безразличны. Наверное, безразличны. Но он продолжает слушать. — Меня зовут Цукаса. Приятно познакомиться. У лица появляется имя. Как странно. Один робко-заинтересованный взгляд лишь подтверждает, как они подходят друг другу. Внутри что-то трогает. — Может, у тебя всё-таки есть имя? — Не знаю, — снова повторяет он, пока внутри разрастается сосущее, тяжёлое чувство. Желания продолжать разговор попросту нет, как и плестись дальше. Но выбора особо нет: ноги несут вперёд, а то, с каким пристальным вниманием на него смотрит Цукаса, будто и не оставляет пути к отступлению. — Ты назвал меня «завтра». Пусть будет так. — Нет-нет, это… — Цукаса забавно хмурится в попытке подобрать слова. Но, судя по тому, как поджимаются губы, как дёргается кадык за воротом, не получается от слова совсем. — Это не имя. Я ведь должен к тебе как-то обращаться. А так… будет грубо. — Можешь не обращаться вовсе, — безразлично выдыхает он. В этот раз отстранённость задевает. Цукаса раскрывает рот — и молчит так долго, что у него наконец распаляется надежда: неужто и этому неугомонному надоело разыгрывать дружелюбие? Но нет. — Может, тебе нравится какое-нибудь имя? — Нет. — Может, цвет? — Нет. — Звуки? — Нет. — Ощущения?.. — Нет. Цукаса снова вздыхает и всплёскивает руками в комичной манере, когда на губах расцветает печальная, побеждённая улыбка. — Это сложнее, чем мне казалось… — бормочет, прежде чем стрельнуть взглядом на собеседника с новообретённым, кажется, рвением. Последнему это нравится ещё меньше. — Тогда ты не против, если я дам тебе имя? — Как знаешь. Однако же что-то всё-таки отзывается живым огоньком. Имя. Какое имя ему может дать Цукаса? Для чего? — Руи, — ни раздумывая ни секунды, выпаливает он. — Руи? — повторяет следом, чураясь резкого звука на языке. Ему хочется выплюнуть слово, обрубить всякую с ним связь и показать наглядно, как противен ему ярлык. Но он лишь продолжает молчать, опустив глаза. Руи… Звучит правильно. Осознанно. Как кусочек чего-то большего, чем он сам. — Тебе нравится? Вопрос улетает в никуда, так и не достигнув ни чужих ушей, ни внимания. Цукаса мягко улыбается. Нежно, очарованно, так, что сердце готово замереть в груди. — Я рад снова тебя видеть. Когда он наконец поднимает голову, силуэт вновь идёт спиной к нему.

***

— Что ты слышишь, Руи? — так начинается их следующий разговор. Он поворачивает голову. Не спеша, почти лениво, и окидывает Цукасу взглядом. Тот вновь вышагивает лёгкой, пружинистой поступью, вертя головой то влево, то вправо в бойкой манере. Светлые волосы падают на глаза, забавно дёргаясь при каждом движении. — Зачем тебе знать? — Разве тебе не скучно? — Губы вытягиваются в деланно-обиженную трубочку. — Идём, идём… Я скоро с ума сойду! — Не скучно, — легко парирует он и взмахивает рукой, — а твои… — Замолкает и пытается подобрать правильное слово для того, что ему незнакомо. И что-то в голове вновь услужливо подкидывает подходящее название: «чувства». — Твои чувства — не мои проблемы. — А вот твоя грубость — вполне себе! — вспыхивает Цукаса. — Так не разговаривай со мной, вот тебе и всё решение проблемы. — Между прочим, доношу до твоего сведения, я чудесный и занимательный рассказчик и собеседник! — Он вдруг принимает донельзя странную, несуразную позу, чем-то напоминающею украшение на его груди. С его губ срывается полуфырканье, полусмешок. — Ты многое упустишь, если… — О-о, в таком случае, уверен, ты сможешь развлечь себя сам, о чудесный и занимательный рассказчик и собеседник! Цукаса так и остаётся с открытым ртом, не сумев закончить фразу. В ярких глазах мелькает что-то, отдалённо похожее на обиду, но исчезает прежде, чем она успевает оставить свой отпечаток на лице. Вновь качает головой и тихо смеётся, растирая правой рукой лицо. Он вновь отворачивается и устремляет взгляд вперёд. Нужно ведь радоваться, что так легко получилось избавиться от надоедливого человека — в тишине гораздо спокойнее. Наедине с собой спокойнее. Так было всегда, его личное пространство — холодное, застывшее пространство, в котором попросту нет места для кого-то ещё. …но та боль, невыраженное отчаяннее и опустившаяся рука начинают угнетать. Так, как не должны угнетать чувства постороннего. То, для чего у него не было понятий раньше, вдруг становится центром его мыслительного мучения. А это не нравится. Сильно не нравится. — …а я слышу шаги, — тихо, почти неуверенно начинает Цукаса вопреки. Он коротко стреляет взглядом в его сторону, но в остальном старается не подавать вид, что ему интересно. — Твои и мои. Иногда мы идём в такт. Твои каблуки стучат чуть звонче моих, у тебя тяжелее походка. Иногда мы выбиваемся. Мне кажется, что я начинаю идти чуть-чуть быстрее, и, знаешь, едва поймав себя на этом, я тут же замедляюсь и подстраиваюсь под тебя. — Для чего? — не выдержав, спрашивает он. — Для чего? — повторяет Цукаса со вздохом. Он поднимает руку к огромной пустоте, расположенной над их головами, и некоторое время попросту рассматривает очертание ладони и пальцев на фоне белого ничто. — Чтобы почувствовать единство. Покой. Наверное, ты думаешь, что это всё глупость. Мы друг друга почти не знаем, странно искать в тебе что-то, что не могу найти в самом себе. Но это так. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Потому что больше некому, — честно признаётся собеседник и наконец опускает руку. Его взгляд находит чужие глаза и заглядывает, кажется, в самую душу. — И я хочу, чтобы ты знал. Мне важно, чтобы ты знал. Проникновенность цепляет. Шаг сбивается всего на какие-то доли момента — теперь он отчётливо это осознаёт, начиная вслушиваться, как звучит их союз, — и почти непроизвольно ускоряется. Расстояния между ними становится немногим меньше, однако на лице Цукасы проскальзывает эмоция, граничащая с пониманием. Хорошим или плохим — он не знает. — Что ещё ты слышишь? — Звон колокольчиков. Шуршание одежды. Эхо. Твой голос. — И как… как он звучит? — Как самая родная вещь на свете. Как что-то, что я никогда не хочу терять, — с улыбкой продолжает Цукаса. Его шаг не замедляется ни на секунду, когда он отворачивается прочь. Звон чужих украшений, ударяющихся друг о друга, подчёркивает завершение их разговора. — И если когда-нибудь ты решишь мне что-то рассказать — я буду слушать тебя столько, сколько позволено, Руи. Ловить каждое твоё слово. Слова оставляют после себя бурю непонятных ощущений. Рука взмывает в воздух и останавливается на груди, тонкие пальцы сминают ткань пиджака, позволяя острым граням резных камней впиться в нежную кожу. Больно. Чужеродное чувство, не принадлежащее ему прежде. Смятение и покалывание внутри порождают в нём противоестественное желание рассказать. Дотянуться до человека впереди и говорить, говорить без умолку, пока этому месту не придёт конец. Пока Цукаса не перестанет его слушать.

***

— Как я выгляжу, Руи? Так начинается новый разговор. Цукаса вновь на позиции: спиной вперёд, сложив руки позади и с яркой улыбкой на лице. В его шагах сквозит лёгкая пружинистость, словно заданный вопрос вызывает в нём почти юношескую забаву. — Как самовлюблённое чудовище из кошмаров. — Ха! Даже не думай, что я поведусь на такую простецкую провокацию! Чтобы ты знал, я вполне себе заслуживаю звание первого красавца! — Нас тут двое, — кривит губы в ухмылке он. — Невелико достижение. — А это уже говорит о многом, разве нет? — О-о, неужели ты считаешь меня страшным-престрашным чудовищем? — резко выдыхает он, прикрывая ладонью рот. Уголки едва заметно подрагивают, когда в глазах напротив мелькает осознанная паника. — Ещё и самовлюблённым! Как же так, как же так… Я трачу столько сил и времени, выслушивая твои истории, а взамен получаю такое отношение. Бедный я… — Это вообще ты начал! И! И!.. — запинается Цукаса, густо краснея. Пальцы нервно оправляют полы пиджака и разглаживают несуществующие складки. — Я бы никогда не сравнил тебя с чудовищем, Руи! — А с кем бы ты меня сравнил? — Н-ну… У тебя очень красивые глаза. С лёгким, немного хитрым прищуром. Они напоминают золотые украшения на твоём лацкане. — Золото? — Да. Только немного теплее. А ещё ты постоянно улыбаешься, даже когда хмуришься или пытаешься поругаться, — продолжает перечислять Цукаса, загибая пальцы. — У тебя длинные, взъерошенные волосы, которые ты часто заправляешь за ухо. Несколько бирюзовых прядок и… Он честно пытается составить в голове свой портрет, но то, что у него в итоге получается, лишь больше подтверждает образ несуразного чудовища в голове. В конце концов, он лишь сдаётся и неловко ведёт плечами, отбросив размышления прочь. Ну есть и есть такой, что теперь поделать? Как будто это вообще играет какую-то роль… …и всё-таки… — Я тебе нравлюсь? Цукаса заминается на полуслове — и запинается на пустом месте, чуть не улетев затылком назад. Приятный румянец снова превращается в яркую краску, густыми мазками покрывшую всё: от шеи до самой макушки. Любопытная реакция. — Что за вопросы вообще такие? — выдавливает Цукаса, прикрываясь рукой. — Это спрашивать неприлично! И отвечать тоже! — О, прошу, можешь оставить ответ при себе, — в этот раз в голос проскальзывают мурчащие, почти игривые нотки, способные удивить даже его обладателя. Он замолкает на долю мгновения, переваривая смысл собственных слов, прежде чем продолжить: — Я уже и так всё понял. — Т-ты!.. Цукаса резко отворачивается и бурчит под нос что-то про «невыносимый», «ужасный» и «никогда больше не заговорю»! И реакция эта такая умилительно невинная и забавная, что он, не сдержавшись, тихо смеётся. Смех эхом раскатывается по пустоте и… пугает. Незнакомый звук. Чужой — принадлежащий ему. Кусочек чего-то вновь встаёт на место. Уже после, когда разговор давно затух и превратился в спокойное молчание, сбиваемое разве что стуком каблуков и шуршанием одежды, он вдруг отчётливо ловит тихий вздох и произнесённое будто в никуда: — Нравишься. Очень нравишься. Его бросает в жар. Ладонь вновь подлетает к щекам, чувствуя, как те пульсируют и горят. Что с ним… происходит?

***

Он начинает прислушиваться. Приглядываться. Пустота, прежде встреченная таким же равнодушием, по размеру тягающейся с ней самой, наконец ловит и впитывает в себя искры любопытства. Взгляд вперёд, на спину Цукасы. Она знакомая и привычная, некоего рода константа, в постоянности которой он уверен больше, чем в себе самом. Затем — вбок. Бесконечное ничто простирается влево и вправо, создавая и преломляя пространство. Где-то вдалеке начинается непроглядная тьма — что-то, что редкой звериной лапой прикасается к границе дозволенного и вновь юркает обратно, будто чураясь чужого присутствия. Наконец — назад. Дыхание спирает в глотке. Он с большим трудом сглатывает ком в горле и всматривается, различая далёкий-далёкий силуэт. Бредущий медленно, прихрамывая на ногу. Его очертания размыты, однако он почему-то твёрдо уверен: силуэт умирает. Ему осталось совсем недолго. — Это вчера, — вдруг раздаётся спереди. Пойманный врасплох, он резко оборачивается и вдруг осознаёт, как близко находится Цукаса в этот раз. На его лице непривычная серьёзность, та, что мелькала лишь редко, да и так мимолётно. Лёгкая складка морщин меж бровей, пальцы, стискивающие плечи крест-накрест. И поджатые в узнаваемой агонии губы. Он знает «вчера». — И давно это… «вчера» там? — С тех пор, как ты появился. Ещё одно присутствие вызывает трепет. Сколько таких, как они, в этом зацикленном пространстве? Быть может, и там, где нет места его глазам, есть кто-то ещё? Быть может, вчера тоже видит кого-то за собой. Но едва он раскрывает рот, чтобы обратиться к тому, далёкому… — Он тебя не услышит, — обрывает Цукаса. — А если и услышит, то не поймёт. — Почему? — Его сознание почти перестало существовать. Там всего лишь… — Он судорожно выдыхает и выдавливает улыбку. Глаза болезненно блестят в полумраке. — Оболочка чего-то, что существовало прежде. — Ты знал его? — Да. — Кто он? — Моё сегодня. Мой мир. Моё всё. От взвешенного отчаяния в словах щемит в груди. Он отворачивается, позволяя волосам упасть на глаза — дать себе возможность на передышку. На подумать. Понять. Но упрямый мозг не хочет понимать. Упрямый мозг делает всё, чтобы ткнуть носом и сделать побольнее. Упрямый мозг напоминает, что не так давно Цукаса звал его голос родным и увещевал, как дорог его обладатель. Притворство? Рана ото лжи? Он не понимает. Ему должно быть всё равно — и не всё равно. Жжётся — да ещё и так, что в горлу подступает липкий ком. — Почему ты не пойдёшь к нему? — через силу озвучивает он. — В этом нет нужды. — Почему? — Ты стал так часто интересоваться мной, — негромко усмехается Цукаса и, судя по шороху ткани, вновь отряхивает пиджак в выученном уже жесте. Жесте, который выдаёт его нервозность. — Это плохо? — Нет. Совсем нет, просто… — Он замолкает, набирая в грудь побольше воздуха. — Я не могу вернуться туда. — Почему? — Теперь он моё вчера, Руи. Меня к нему не пустят. Я… — Цукаса сглатывает и снова улыбается. — Пробовал. Много, много раз пробовал. — И если бы… если бы ты мог поменять меня на него, ты бы сделал это? — Это нечестный вопрос. — Ответь. — Я правда не вижу смысла… — Ответь. Требование прокатывается между ними жутким эхом. Он вздрагивает, ужасаясь силе собственного голоса, и отступается, чуть пятясь назад. Жжение внутри достигает какой-то совершенно невообразимой точки, злит и выводит на конфликт. Это всё лишнее и такое глупое — но по-другому он теперь не может. Цукаса приоткрывает рот… и долго, долго молчит, словно собираясь с мыслями. Снова теребит лацкан, снова перебирает украшения на подвеске, проворачивая их между подушечек пальцев, и бегает взглядом загнанно, как зверьё в клетке. Он не хочет быть ответственен за эти эмоции. Ему нравится, когда Цукаса улыбается. Нравится, когда смеётся. Когда смотрит на него так, словно в этой точке сошлась вся его Вселенная. …но разве это его чувства? — Я не знаю, — тихим, неуверенным голосом отзывается Цукаса. Взгляд, наконец, падает назад, к далёкому силуэту, и глаза поддевает влажная пелена. Сердце трепетно сжимается, подхлёстывает броситься вперёд и взять за руку. …но он никогда этого не хотел? — Правда не знаю. Прости, Руи, я бы хотел дать тебе точный ответ — любой, честно. Но я не могу. Он снова отворачивается. Снова заканчивает разговор. Яростно растерев ладонью щёку, он оборачивается назад в последний раз с одной противоречивой, но однозначной мыслью: он ненавидит это вчера. Всем сердцем, что у него есть, ненавидит.

***

Руи подступает к нему на ещё один шаг. Теперь, кажется, осталось всего три, и вот они будут идти плечом к плечу. Он порой задаётся вопросом, почему чужая спина становится всё ближе и ближе. Почему они, идя почти шаг в шаг, всё равно бредут в совершенно разных темпах. Руи тихо вздыхает и напрягает слух, выслушивая ритм. Немного сбивчивый, без прежней пружинистости и задора, — но всё равно подстраивается под него. Внутри теплится ощущение того самого покоя, о котором прежде говорил Цукаса. Раньше это казалось смешным и глупым. Сейчас же он делает то, что делает. — Ты слушаешь мои шаги, — словно прочитав мысли, тянет Цукаса. Руи поднимает голову в надежде увидеть знакомое лицо — и натыкается лишь на стену. Губы, едва-едва готовые растянуться в улыбке, напрягаются, поджавшись в тонкую линию. Недавний разговор до сих пор крутится в голове. Не удержавшись, он всё равно оборачивается… и с каким-то завидным восторгом понимает, что ненавистный силуэт стал ещё дальше, почти полностью растворившись во тьме. — Это плохо? — Нет. Вовсе нет. Это приятно, — смеётся Цукаса. — Не знал, что тебя так зацепила эта идея. — Что я могу сказать, — театрально вздыхает Руи, — в одном ты оказался прав: рассказчик из тебя занимательный. Было в твоих словах… что-то. — Хм-м, а я ведь говорил. Впредь надеюсь на безоговорочное доверие с твоей стороны. — Доверие ещё нужно заслужить, понимаешь ли? Я не раздаю его по щелчку пальцев. — Здравая мысль. — Кто-то ведь должен их озвучивать. Цукаса больше ничего не отвечает, продолжая идти вперёд. Покачиваясь — но не изящно, как прежде, а как-то устало и вперевалку, словно недавняя ссора (а можно ли то вообще назвать ею?) отобрала у него значительный кусок сил. Грудину душит кольцо стыда — новоприбывшее чудо, выжигающее нутро до болезненного крика. Руи водит глазами по полу, прогоняя прочь эту мерзость, но лишь терпит одно поражение за другим. Ему стыдно перед Цукасой. Очень, очень стыдно. …он ведь так его любит. Но кто? Виски простреливает глухая боль — однако прежде, чем Руи успевает открыть рот, в пространстве звучит: — Прости. Цукаса вновь смотрит на него. С виноватой улыбкой на лице и пальцами на украшениях, пока подушечка указательного оглаживает фиолетовый камень. — Тебе не нужно извиняться передо мной. Это… лишнее. — Вовсе нет. Я ведь должен быть твоим проводником, твоим оплотом и поддержкой! — Он пытается гордо выпятить грудь, но лишь терпит поражение в своей жалкой попытке. — Мне жаль, но некоторые вещи я пока объяснить не могу. — Почему? — Просто… просто не могу. Обещаю, я расскажу тебе всё, как только у меня появится возможность. — Когда? — Странный у тебя способ вести разговор. Вопросы на вопросах. — Уж какой есть. Не нравится? — Нравится. Меня всегда до безумия очаровывала твоя любознательность. — Всегда? — Интерес встречен разведёнными руками и горькой улыбкой. Здесь пролегает территория «не могу» и «потом». — Хорошо, понял-понял. — Спасибо. — Так значит… в этот раз без вопросов? — Без вопросов? А-а, да, точно. Как же там было… — бубнит Цукаса вполоборота. Руи опускает глаза к его руке и, не успев прогнать прочь мысль «каково это, почувствовать его прикосновение», выпаливает: — Что ты чувствуешь? — Э? — Он вздрагивает, едва не подскочив на месте, и вперивает в собеседника полные изумления глаза. — Откуда ты… К-как ты?.. Руи?.. — Я сказал что-то не то? Разочарование на чужом лице очевидно донельзя. Цукаса нервно смеётся и мотает головой, ероша волосы. Несколько светлых прядей падают на лоб, бросая странную длинную тень на глаза и ресницы. Он выглядит мрачнее обычного — и Руи в который раз проклинает свой длинный язык. — Нет, конечно нет. Совсем наоборот. Честно… я сам хотел задать тебе этот вопрос. — Гении мыслят одинаково? — Гении мыслят одинаково, — усмехается он и ведёт плечами. — Хочешь ответить на этот вопрос сам? — Предпочитаю послушать тебя. — Как-то нечестно получается. Ты знаешь обо мне всё, а я о тебе — ничего. — Таинственность является частью моего очарования, не думаешь? — Руи взмахивает рукой и театрально кланяется, чем заслуживает звонкий смех в качестве аплодисментов за своё выступление. Сердце тает от осознания. — Но если моя публика как следует попросит, у меня не останется иного выбора. — Что ж, буду иметь в виду. — Пару мгновений они лишь молчат, пока Цукаса собирается с мыслями. Сжимает и разжимает кулак, словно перебирая что-то невидимое в ладони. — Это… место кажется очень недружелюбным. — Недружелюбным? В каком смысле? — Как будто оно пытается нас изжить. Здесь холодно и пусто, и если слушать только звук шагов и бряцанье украшений, можно сойти с ума… — разводит руками Цукаса. — Помнишь, что ты почувствовал, когда оказался здесь впервые? Руи хмурится, напрягая память. Это было недавно — и в то же время так давно, что многое в его существовании успело перемениться. В голове звенит звоночек. Тревожный, тихий, но настырный, присутствующий тонкой полосой во всех мыслях. А сколько времени уже прошло? — Ничего, — честно признаётся Руи. — Мне было немного холодно, но остальное… — Появилось потом, — подхватывает Цукаса с почти заметным облегчением. Будто они наконец перешли на одну страницу. — Потом появились звуки, цвета, осознанность, разговоры, интерес. А холода… — …больше нет. Руи перестаёт дышать, чувствуя, как поперёк горла встаёт ком. С тех пор, как они впервые заговорили, он всё чаще концентрировался на том, что происходило внутри. На своих чувствах, плохих и хороших, ощущениях, мыслях и желаниях, совсем забыв о холоде. И сейчас, поймав себя на этом, он обращается ко внешнему — и понимает, что ледяное пространство больше не кусает кожу. — Тебе тепло? — Да. — В таком случае моя работа проводника выполнена на все сто. — Значит, теперь ты как настоящая звезда? — Э? Звезда? — Путеводная. Самая яркая на ночном небе, — объясняется Руи. Он и сам не до конца понимает, откуда это представление появилось в его голове: он ни разу не видел ни этого неба, ни тем более звёзд, однако слова кажутся правильными. Прежде ему хотелось сравнить Цукасу с солнцем: тёплым, порой настырным и слишком прилипчивым, но бесконечно принимающим. А сейчас «звезда» подходит куда больше: яркая, красивая, со спокойным, переливчатым блеском, мерцающим, как камни на его груди. …умирающая. — Хм-м, а звучит! В таком случае положись на меня, самую яркую и надёжную звезду на всём небосводе! — За громогласным заявлением следует поза, уже не кажущаяся такой нелепой, как прежде. Они смеются в унисон, обмениваясь ласковыми, очарованными взглядами. Всё так, как и должно было быть всегда. — Но ведь ты так и не ответил на мой вопрос, Цукаса? — На какой именно? — Что ты чувствуешь? Уголок губ едва заметно вздрагивает. Рука, кажущаяся синеватой в угасающем свете вокруг, поправляет лацкан. — Мне тепло рядом с тобой, — просто отвечает он. Палец снова очерчивает грань фиолетового камня.

***

Однажды, обернувшись в давно потерявший счёт раз, Руи замечает, что далёкая фигура окончательно растворилась во мраке. Сердце победно ликует, улыбка закрадывается в уголки губ — и тут же исчезает бесследно. Собственный эгоизм, понятие, поселившееся в голове не так давно, расстраивает. Как бы ни было ненавистно то далёкое вчера, его исчезновение огорчит Цукасу. Руи выдыхает и отворачивается от бездны позади, теряя к ней какой-либо интерес. Его взгляд устремлён на его верного спутника, чьи шаги едва слышны даже с близкого расстояния. Неглубокое, прерывистое дыхание тревожит. — Цукаса? — осторожно зовёт Руи, ровняясь с ним. Они бредут плечом к плечу ещё некоторое время, порой соприкасаясь мизинцами. Лёд и живое тепло. Первое не принадлежит ему, с содроганием думает Руи. Сердце сжимается в предчувствии чего-то страшного дурного. Цукаса не торопится нарушать молчание. Позволяет моменту затянуться ровно настолько, чтобы осознание осело тонким слоем, — и вдруг перехватывает чужую ладонь, крепко стиснув. Шаги прерываются. Цукаса замирает и вымученно улыбается в ответ на обескураженный взгляд. Обескураженный, быстро сменяющийся паникой. — Нам надо идти, — не своим голосом просит Руи и тянет за руку. Сам не знает, откуда возникает такая срочность, однако что-то подсказывает, что стоять им никак нельзя. — Нет. — Нет? В каком смысле «нет»? — Паника перерастает в ужас. Руи тянет за руку снова, сильнее в этот раз, но Цукаса упрямится и остаётся на месте. — Прошу тебя, пойдём. Ему страшно обернуться и посмотреть на него. Страшно увидеть, что ждёт его там, за спиной. Близко ли темень? Близок ли страх потери? Как близко подкралось понимание, что их путь обязан подойти к концу? — Спасибо тебе, Руи, — вдруг сипло отзывается Цукаса. Благодарит совершенно не к месту и так глухо, надтреснуто, будто даже на пару слов у него уходит немало сил. — Спасибо, что снова нашёл меня. — «Снова»? Он оборачивается — и ощущает, как земля выскальзывает из-под ног. Колени подгибаются, дрожат, а в самой груди будто расковыривают огромную сосущую пустоту. Большие красивые глаза, напоминающие о рассветах тёплыми летними днями, теперь красные и влажные. Крупные слёзы, собравшись в уголках, медленно скатываются по щекам и расчерчивают дрожащие губы солёными дорожками. Руи тоже хочется плакать. Невыносимо. — Мы знали друг друга раньше? — через силу выдавливает он. — Множество раз. Вчера, растворившееся недавно, — это ты. Всегда был ты. — Н-но я не понимаю… Я здесь. Я это я. Тот силуэт, он… — Мне жаль, что я не смог… не смог рассказать тебе об этом раньше. — Цукаса смаргивает и с неожиданной силой тянет Руи на себя. Оступившись, тот буквально падает в чужие объятия, уткнувшись носом в самую макушку. Руки привычно, знакомо, обвивают чужую талию и притягивают невозможно близко, сминая остатки расстояния в ничто. Цукаса продолжает глухим голосом, уткнувшись ему в грудь: — Больше всего на свете я мечтаю, чтобы у нас было ещё хоть чуть-чуть времени. Я хочу послушать тебя, хочу столько всего рассказать. Хочу идти с тобой дальше, хочу увидеть, каким сегодня ты станешь. Сколько всего ты совершишь, сколько познаешь, чему улыбнёшься. — Пойдём дальше, — тихо просит Руи. — Я не могу. — Я тебя понесу, если нужно. Мы ведь обязательно что-нибудь придумаем. Обязательно, вот увидишь… — Меня не пустят с тобой. Как по щелчку, что-то тяжёлое и бесплотное обрушивается на плечо Руи и начинает оттаскивать от Цукасы. Тот вжимается лишь сильнее, отказываясь отпускать единственного дорогого и близкого человека в бесконечной пустоте. — Руи, пожалуйста, не упрямься. — Нет! — Руи. — Замолчи. — Отпусти меня, прошу. В ответ он лишь сильнее сдавливает Цукасу в объятиях, выбивая с губ исполненный боли вздох. Не отпустит. Ни за что. К чёрту эти невидимую силу и провидение — и вообще всё на свете. Он останется на этом месте столько, сколько выдержат его ноги. — Не говори… — шепчет в самую макушку, прижимаясь к ней губами. Цукаса вздрагивает от прикосновения, только звуки действительно умирают в горле. Он слушает — дрожит всем телом, но жадно ловит каждое слово. — Не говори так, пожалуйста. — Так надо. — Кому? Тебе? — Это жестоко. — Другого оправдания я придумать не могу. Невидимая сила начинает тянуть ещё сильнее. Руи упрямится, намерившись твёрдо стоять на своём. Подошва со скрипом проезжает по полу, утягивая тело ещё дальше. — Я не… — Цукаса вдруг давится словами и резко вскидывает голову. Взгляды пересекаются: оба влажные, красные, неживые. Сердце медленно рассыпается от признания. — Я не хочу тебя забывать. Не хочу забывать твоё имя, не хочу забывать, что тебе нравится. Если бы я только мог остаться с тобой ещё совсем чуть-чуть… — Он запинается и всхлипывает, выдавливая улыбку. Но губы его дрожат, и голос — тоже. Им остаётся совсем немного вместе. И вопреки всему Руи вдруг понимает, что по его щекам тоже струятся слёзы. Невыносимое чувство разлуки расковыривает дыру в груди, там, где когда-то был кусочек льда. — Самую капельку. Напор становится сильнее. — Мы увидимся снова? — тихо спрашивает Цукаса. Голосом меркнущим, сухим, как веточки в лесу. Как выглядят эти веточки и лес — Руи всё равно не знает. Не понимает, как пробраться сквозь комок чужих мыслей, как понять, что он вообще такое. — Конечно. Конечно, увидимся, — лишь остаётся утешать. Разве что он не знает, правда ли это. Хочет верить, что так. — Я не хочу тебя терять. Не хочу, не хочу, — сипло повторяет Цукаса. Руки медленно разжимаются, повисая плетями вдоль тела. Холодного, всё больше напоминающего мёртвую звезду. — Не во второй раз. Только не снова. Руи открывает рот в последней, тщетной попытке что-то сказать. В голове пусто. Внутри больно так, что она вытесняет любую разумную мысль, отгоняя прочь. Он способен думать лишь об одном: конец. Это конец. …и лишь каким-то чудом он вспоминает словно случайно оброненную в самом начале знакомства фразу. — Меня зовут Руи, — начинает он, аккуратно гладя Цукасу по голове. Тот тихо мычит в ответ и, кажется, даже улыбается. Руи надеется, что это так. — Я вижу перед собой самую яркую звёздочку на всём белом свете. У тебя чудесные светлые волосы и большие, полные живого любопытства глаза, напоминающие мне рассвет. Ты постоянно поправляешь пиджак, когда нервничаешь, и касаешься камней на лацкане. У тебя яркая улыбка и звонкий голос. — Ты… помнишь. — А ещё… Я чувствую непомерное тепло. Счастье, когда смотрю на тебя. Ты — как возвращение в родной дом. Как первый тёплый ветерок весной. Как пламя, ведущее за собой. — Кто бы знал… — совсем глухо, словно отходя ко сну. Руи закрывает глаза и делает то единственное, что остаётся в этой ситуации: аккуратно баюкает тело, опускаясь на колени. — Что в тебе столько прекрасных мыслей. — Прости, что так долго держал их при себе. — Ничего, я… Я просто рад, что смог их услышать. Если… — Цукаса хрипло вздыхает. Ресницы вздрагивают, меж бровей залегает морщинка. Он молчит так долго, что в груди зреет страх. — Если когда-нибудь мы встретимся в другом, добром мире, я хочу узнать о тебе больше. — Обязательно. Это обещание обоюдно, Цукаса. — Ха-а… Договорились. И снова дёргают вперёд. В этот раз за руку — да так неожиданно, что Руи, захрипев от боли, буквально подлетает за ноги. Невидимая сила ведёт его вперёд — скорее тащит, как родитель капризного ребёнка, — оставаясь глухой к его сопротивлению. Руи оборачивается. В панике, ужасе и всепоглощающем горе. На этом их прощание подходит к концу приказом безразличного «свыше». Цукаса провожает его взглядом, молча, улыбаясь из последних сил. Руи не хочет запоминать его таким. …и всё равно запоминает. Даже когда тьма забирает Цукасу себе, он не может заставить себя посмотреть вперёд, надеясь, что где-то там, вдалеке, он увидит то вчера, которое когда-то так ненавидел. И у этого вчера будут дорогие, любимые ему очертания.

***

Он бредёт так ещё долгое время. Рука, посиневшая в районе запястья, безвольно болтается вдоль тела. Взгляд бесполезно блуждает по далёкой линии горизонта. Снова холодно. Снова пусто. Нет шагов. Нет присутствия. Нет ничего, что дарило ощущение дома. Когда Руи останавливается — его грубо толкают в спину, заставляя возобновить шаг. В голове есть место только для одного: верно ли он попрощался? Те ли слова сказал? Мог ли сказать, сделать ещё что-нибудь?

***

Однажды он слышит за спиной что-то. Шаркающие, несмелые шаги. Знакомые и чужие одновременно. Эта поступь, лишённая того, что делала её узнаваемой — но Руи бы не спутал её ни с чем на свете. Робкий, едва горящий надеждой взгляд устремляется назад… и распознаёт его. Безразличные глаза, отсутствующая полуулыбка. Повисшие выцветшие пряди. Отсутствие причины, отсутствие тепла. В голове что-то щёлкает. На этот раз Руи позволяет заглянуть себе ещё дальше, во тьму. На знакомый силуэт, прощание с которым он навсегда сбережёт даже перед неминуемой смертью. Только это случится потом. Сейчас у него совершенно другая задача. А потому, лихо развернувшись на каблуках, Руи натягивает свою лучшую улыбку и, набрав в лёгкие побольше воздуха, обращается к его завтра: — Здравствуй. В ответ — апатичное спокойствие. Даже не удивление, не страх или непонимание. Смирение. Такое, что когда-то обнимало самого Руи. — Меня зовут Руи, — не унимается тот, чувствуя, как дрожит уголок губ. Это правда тяжело. Тяжелее, чем он мог себе представить. — А тебя? Их взгляды пересекаются. Сердце замирает. Цикл начинается вновь.

***

Руи резко распахивает глаза, прижимая руку к груди и тяжело дыша. Бешеный, заспанный взгляд виляет по сторонам, пока мозг пытается осознать, где заканчивается грань сна и начинается реальность. Щёки нещадно горят. Одного прикосновения достаточно, чтобы всё осознать. Камиширо поджимает губы и, растерев ребром ладони лицо, наконец выдыхает. Дурной сон. Ничего больше. Сквозь пелену слёз он замечает металл на пальце, отдающий ярким, манящим блеском в лучах уходящего за горизонт летнего солнца. Заземляющий и отрезвляющий. В нос ударяют запахи: свежие, душистые и тёплые — те, что часто гуляют по паркам ближе к вечеру. Уши заполняет шелест листвы дерева, под которым они остановились отдохнуть сегодня, где-то вдалеке плещется река, ударяясь мягкими волнами о камни. Далёкие голоса и гул, крик птиц и свист ветра, зарывающегося пальцами в волосы, шелест страниц оставленной рядом книги. Столько разных и новых ощущений охватывают со всех сторон, что он… — Руи? — А затем — прикосновение. Не то мимолётное и холодное, оставившее грубый отпечаток на загрубевшей коре души, но медленное, плавное, полное невыразимой заботы. Узловатые пальцы аккуратно смахивают несколько прядок с лица и заправляют за ухо, — и этого так, так бесконечно мало, что Руи, сам того не подозревая, тянется с жадным упрёком, желая продолжить момент немного подольше. — Что-то случилось? — Нам… — сглотнув, выдавливает он. — Нам надо идти. — Идти? Куда?.. Руи! Он сам и не знает. Совершенно не понимает, куда его тянет, и подрывается подняться — прежде чем ладонь твёрдо, хоть и не грубо надавливает на плечо, укладывая обратно. — Нам надо. Нельзя… — Он мечется зверем. — Пойдём, скорее, пойдём! — Я не могу. Внутри что-то обрывается. Сон — а сон ли? — накладывается на реальность, нутро леденеет, и едва-едва высохшие на глазах слёзы собираются вновь. Только не снова, только не опять. Не во второй раз. — Руи, ты лежишь на мне, — раздаётся где-то вдалеке, будто из-за пузыря. — Я не смогу встать, пока ты с меня не слезешь. Куда ты собрался? Что происходит? Свернувшаяся внутри пружина медленно выпрямляется, загнанное сознание сбивается с бега на шаг в черепной коробке, наконец позволив осознать. Он больше не там. — Мне приснился кошмар, — хрипло признаётся Руи и заставляет себя расслабиться. Тело упрямится, неохотно развязывая затянувшиеся в кнуты нервы. Взгляд тут же пересекается с Цукасой: тревога и страх за любимого человека выплёскиваются на черты лица, искажая их. Руи не хочется видеть его таким. Совершенно. — Прости, — улыбается он через силу и, перевернувшись на спину, перехватывает чужое запястье, прижимая его к губам. Цукаса тихо вздыхает, но тает почти моментально. Лёгкая заспанность на его лице поддевается очаровательным румянцем, — я тебя разбудил? — Я не спал, — неумело врёт тот и тут же отмахивается, прекрасно то осознавая: — Это неважно! Тебя что-то тревожит? Что-то болит? — Ах, такая трепетная забота. Что же мне делать? — Руи. Попытки свести всё в шутку заканчиваются неудачей. Фальшивая улыбка сползает с лица, потонув в горьком вздохе. Воспоминания о пустом, цикличном мире до сих пор глодают мозг, снова и снова толкая к беспомощности. …но сейчас он может прижаться к Цукасе, зная, что с ним ничего не случится. Цепляется за ладонь, переплетая пальцы, и закрывает глаза, позволяя теплу медленно распространиться по телу приятной негой. — Дурной сон, — негромко повторяет он, чувствуя, как усталость вновь подкрадывается к нему. Цукаса аккуратно накрывает свободной рукой плечо и оглаживает. Методично, ласково, так, что становится совсем не страшно. — Ничего больше. — Если я могу что-то… — Расскажи что-нибудь. — Рассказать? — Я хочу тебя послушать, — объясняет Руи. — Обещание было обоюдным. — Обе… обещанием? — непонимающе переспрашивает Цукаса, но, кажется, сопротивляться не собирается. Коротко выдохнув, он устраивается поудобнее и заводит какую-то давно пересказанную историю. Что-то о проектах, о постановке, о работе. Ни о чём, проще говоря. Руи слушает. Не так внимательно, как мог бы, но слушает. Слова смешиваются с ровным, чётким стуком сердца. Баюкают и успокаивают окончательно. Остатки кошмара медленно ускользают, детали забываются. Закатное солнце утопает в алом золоте, длинными лучами расчерчивая землю. Вечер заступает холодным шагом, укутанным промозглым ветром, кусающим за щёки и оголённые руки. Дрожь, навеянная почти животным ужасом, медленно проходит, уступая место чему-то куда более простому и естественному. Мягкие ладони лишь немного отвлекают от пробирающих порывов — венцом которым становится негромкий чих и умилённый смех сверху. — Кажется, нам действительно пара, — шепчет Цукаса с явной улыбкой в голосе и наклоняется, бережно целуя его. Руи мечтательно выдыхает следом, смиряя неровное сердце, и поднимается с пригретого на коленках места. Правда, приходится сморгнуть пару раз, позволить привыкнуть телу к новому положению, пока Цукаса собирает их вещи. Пара минут — и вот перед глазами уже возникает протянутая ладонь. Пальцы касаются её робко, почти неуверенно исследуя её очертания. Исчезнет ли Цукаса вновь? Сколько им ещё доведётся идти плечом к плечу? Доведётся ли вообще?.. Поток сбитых в одну кучу мыслей останавливает холодный контраст на безымянном пальце. Руи чуть раскрывает рот и опускает глаза — прежде чем расплыться в глупой улыбке. Цукаса помогает ему подняться на ноги, переплетая пальцы, и тянет вниз по холму. Они идут нога в ногу — Руи слышит это, придаёт особое значение и с какой-то опаской озирается то по сторонам, то глядит на спутника. Остановится ли? Попрощается? — Хочешь что-то конкретное? — вдруг вырывается вопрос. Руи поворачивает голову, растерянно, так, что сразу понятно: не слушал. — А? — На ужин, — терпеливо объясняет Цукаса. — Может, хочешь что-то определённое? Я приготовлю. «Не знаю» застывает поперёк глотки липким комом, подталкивая к воспоминаниям о почти улетучившемся кошмаре. Так бы ответил «завтрашний» он, без желаний, чувств и привязанностей. Руи не хочет быть таким — содрогается от одной мысли, что может вернуться в ту точку. А оттого, переборов мандраж, улыбается в лукавой, хоть и немного нервной манере, и кивает: — Свинину. — Э? Но ведь мы ели её в прошлый раз! — Цукаса поджимает губы, забавно вспыхивая. Сведённые шутливо брови лишь подчёркивают немного комичный образ. — Руи, тебе нужно разнообразить свой рацион. Ты не можешь питаться одним и тем же, когда мы… — Ах, ну что за жестокость! — восклицает Руи и сжимает руку чуть сильнее, позволяя подушечке пальца скользнуть по кольцу. — Зачем же ты спрашивал моего мнения, если всё равно с ним не согласен? Цукаса-ку-ун, твои слова ранят меня в самое сердце. — Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду. — Знаю ли? Быть может, это лишь предлог, чтобы прочитать мне лекцию? Цукаса-кун, тебе что, пятьдесят? — Это тебе пять! — противится тот в ту же секунду. — Я прекрасно выгляжу, к твоему сведению! Ни одной морщинки на этом молодом, симпатичном лице! — Хм-м, личико у тебя и правда симпатичное. Хотя насчёт морщинок… — Не смей заканчивать эту мысль!.. — перебивает Цукаса и забавно взмахивает рукой, бубня что-то под нос. До ушей доносятся отрывки фраз, похожие на «невыносимый», «ужасный» и «надо было дважды думать, прежде чем соглашаться». — Свинина так свинина. Но с гарниром. — Хм-м, что ни сделаешь для любимого мужа. — А что сделаешь? Ворчание, правда, длится недолго: стоит их взглядом пересечься, как оба коротко усмехаются — прежде чем разразиться полноценным смехом. Остатки страха окончательно размываются в ярких красках настоящего. Покой наваливается большим пуховым одеялом. Руи шагает вперёд с мыслью, как счастлив он оказаться в другом, добром мире, где ему отведена целая жизнь с любимым человеком.