Кровные узы.

      Ритмичный стук клавиш старинной печатной машинки разносился по просторному кабинету, напоминая звук гильотины, методично опускающейся на шеи французских аристократов. Для Уэнсдей Аддамс, которой недавно исполнилось тридцать три года, этот звук оставался лучшей колыбельной и главным катализатором вдохновения.        Она сидела с идеально прямой спиной, одетая в строгое чёрное платье с белым воротничком, которое с годами стало лишь элегантнее, но не утратило своей мрачной эстетики. На столе лежала стопка бумаги — черновик её нового готического романа, который критики уже заочно окрестили ужасающим шедевром десятилетия.​ Дверь кабинета бесшумно приоткрылась. Уэнсдей не перестала печатать, но уголок её губ едва заметно дрогнул. Она всегда узнавала его шаги.       Когда они оставались наедине, за закрытыми дверями их спальни или её кабинета, от знаменитой ледяной отстранённости Уэнсдей не оставалось и следа. Её любовь к мужу была пугающей, всепоглощающей и глубоко тактильной, она требовала постоянного физического подтверждения того, что он здесь, с ней, живой.       Тайлер вошёл в комнату, держа в руках небольшую чёрную чашку. Горький, терпкий аромат свежеобжаренных кофейных зёрен наполнил пространство. Он поставил эспрессо на край стола, но не успел отстраниться.       Уэнсдей грациозно поднялась с кресла и шагнула к нему вплотную, отрезая пути к отступлению. Её бледные руки тут же скользнули по его груди, поднимаясь к плечам. Она впилась в него своим немигающим, взглядом, в котором горело голодное пламя, и, схватив за воротник рубашки, властно потянула на себя.       Их губы встретились в глубоком, требовательном поцелуе. Уэнсдей целовала его так, словно хотела выпить из него душу, её язык скользнул по его губам, слизывая горький привкус кофе. Тайлер тихо выдохнул, его руки уверенно, но мягко легли на её талию, прижимая к себе. Она оторвалась от его губ лишь на секунду, чтобы покрыть короткими, обжигающими поцелуями линию его челюсти и шею, оставляя на коже невидимые, но пылающие следы своей привязанности.       Брак в понимании обывателей часто строился на банальном контроле. Люди с необъяснимым восторгом бросались вульгарными словами, называя друг друга «собственностью». Для Уэнсдей это было немыслимо. Они были двумя катастрофами, сплетёнными в один неразрывный узел, равноправными партнёрами и добровольными соучастниками. Ей не нужны были ярлыки, ей нужен был только он.       Она вернулась к его губам, её тонкие прохладные пальцы зарылись в короткие светлые кудри на его затылке. Уэнсдей с упоением пропустила непослушные локоны сквозь пальцы, мягко массируя кожу головы.       ​Когда она наконец нехотя отстранилась, чтобы сделать глоток своего идеального, чёрного, как смоль, кофе, грудная клетка Тайлера тяжело вздымалась. На губах расцвела та самая широкая, абсолютно счастливая и по-мальчишески смущённая улыбка. Спустя столько лет он всё ещё очаровательно терялся под напором её внимания, и Уэнсдей находила эту искреннюю реакцию в высшей степени удовлетворительной. ​      — Идеальная горечь, — тихо произнесла она, глядя прямо ему в глаза и кончиком языка слизывая каплю кофе с верхней губы. — Твой утренний яд всегда безупречен. ​       Тайлер открыл было рот, чтобы ответить, но их идиллию прервал громкий топот маленьких ног в коридоре. Уэнсдей сделала шаг назад, мгновенно возвращая себе невозмутимый вид, тогда как Тайлер всё еще пытался выровнять дыхание.       Дверь распахнулась настежь, и в кабинет влетела маленький ураган по имени Ария. Семилетняя девочка была живым отражением отца: копна тёмно-русых кудрей, веснушки и энергия, способная питать небольшую электростанцию. На ней был зелёный комбинезон, на который Уэнсдей посмотрела с научным интересом, словно на ядовитое тропическое насекомое.       — Папа! Мы с мистером Скеллингтоном придумали новый рецепт для твоего кафе! — Ария замахала руками. — Это будут кексы с малиновым джемом внутри, и когда их кусаешь... Бабах! Как вулкан!       Тайлер тихо рассмеялся,       — Звучит как кулинарная бомба, милая. Обязательно протестируем.       Следом за сестрой в комнату бесшумно проскользнул Люциус. Мальчик, одетый просто, но исключительно во все чёрное, в плотные джинсы, баз чёрную водолазку и тяжёлые ботинки, с бледным, ничего не выражающим лицом выглядел как миниатюрная копия Уэнсдей. Он двигался как тень и предпочитал монохромный мир. В руках у него была стеклянная банка с плотно закрученной крышкой.       — Мама, — не моргая, произнёс Люциус своим ровным, тихим голосом. — Я нашёл на заднем дворе мёртвого тарантула. Он в состоянии трупного окоченения. Я поместил его в формалин для своей коллекции.       ​— Превосходно, Люциус, — кивнула Уэнсдей, и в её тоне прозвучала редкая нотка материнского одобрения. — После обеда мы изучим его анатомию под микроскопом. Я покажу тебе, как правильно извлекать жвалы.       Пока Тайлер продолжал обсуждать с Арией консистенцию малинового вулкана, за окном послышался хруст гравия. Тяжёлая дверь внизу хлопнула, почтальон бросил утреннюю корреспонденцию в щель для писем. ​      Люциус, не проронив ни слова, развернулся и пошёл в коридор. Через минуту он вернулся, неся в руках несколько счетов, свежий выпуск криминалистического вестника и один странный конверт. Он разительно отличался от остальной почты. Конверт был сделан из плотной, почти пергаментной бумаги грязно-серого цвета, а его края выглядели неровными, словно их обрезали тупым ножом. На нём не было ни марок, ни обратного адреса. Только имя — Уэнсдей Аддамс-Галпин, выведенное старомодным, нервным почерком.       Мальчик послушно протянул конверт матери.       ​Уэнсдей отставила чашку с кофе, достала из ящика стола серебряный нож в форме стилета и ловко вскрыла бумагу. Внутри лежал пожелтевший лист. Тайлер заметил, как изменилась её осанка. Её глаза опасно сузились, а в тёмных омутах вспыхнул холодный, хищный интерес.       ​— Что там? — спросил он, подходя ближе и заглядывая через её плечо.       Текст был написан размашистым почерком, который Тайлер узнал бы из тысячи. Почерк его покойного отца, шерифа Донована Галпина.       ​«Уэнсдей, Если ты читаешь это, значит, худшие из моих опасений подтвердились. Я обращаюсь к тебе, потому что твой разум лишён сентиментальности, которая могла бы погубить моего сына. Много лет назад я нашёл улику. Документы, которые доказывают, что наследие хайдов скрывает в себе нечто большее. Я нарушил закон и утаил их, чтобы защитить Тайлера. Они спрятаны в надёжном месте. Но вчера я получил знак. Кто-то ищет их. Кто-то знает правду. Найди их первой и уничтожь. И умоляю тебя, Уэнсдей... защити детей, моё сердце не вынесет, если с ними что-то случится».       Тайлер почувствовал, как внутри заворочался старый, ледяной страх. Угроза его собственной безопасности была ничем по сравнению с мыслью о том, что мишенью могут стать Ария и Люциус. Внутри глухо зарычал Хайд, готовый защищать своё потомство.       ​Он уже был готов сорваться с места, но тонкие, прохладные пальцы Уэнсдей уверенно легли на его запястье, аккуратно нащупывая пульс. Это прикосновение подействовало как заземление. Тайлер поднял на неё взгляд, ожидая увидеть тревогу, но вместо этого наткнулся на ледяную, пугающую полуулыбку. Уэнсдей Аддамс почуяла кровь.       Она поднесла бумагу к свету настольной лампы.       ​— Твой отец был кем угодно, Тайлер, но только не склонным к театральным драмам ипохондриком, — её голос прозвучал обманчиво тихо, но в нём отчётливо слышался лязг наточенного клинка.       — Имитация почерка безупречна, признаю. Но автор совершил две фатальные ошибки. Во-первых, психология. Донован Галпин мыслил сухими фактами и полицейскими протоколами. Фраза моё сердце не вынесет звучит в его устах так же абсурадно, как розовый бант на шее стервятника. Он бы написал: Обеспечь безопасность периметра.       Она перевернула лист, демонстрируя обратную сторону бумаги.       — И, во-вторых, криминалистика. Посмотри на текстуру. Твой отец всегда заполнял документы дешёвыми синими ручками из участка, которые оставляют характерные вмятины на бумаге, если нажать. Это же письмо написано архивными чернилами из тонкого пера. Они слишком гладко легли на волокна. Моя чуйка меня никогда не подводит. Это фальшивка.       Тайлер выдохнул, чувствуя, как ледяная хватка паники отпускает его горло.       — Нас пытаются выманить из дома? Зачем?       ​— Кто-то очень хочет, чтобы мы покинули свою крепость и примчались в Джерико, ослеплённые паникой и страхом за детей, — в глазах Уэнсдей разгоралось чёрное пламя, предвкушение жестокой, беспощадной игры.        Из конверта она извлекла старую полароидную фотографию. На ней были запечатлены кованые ворота академии Невермор, а к металлическим прутьям была грубо привязана изодранная школьная форма. И прямо поверх снимка свежими, багровыми чернилами был выведен лишь один символ — "перечёркнутый ворон". ​      Ария увлечённо рассказывала брату про технологию выпекания кексов, а Люциус разглядывал банку с тарантулом. Они были идеальным воплощением союза Тайлера и Уэнсдей, их продолжением. И кто-то совершил глупость, решив, что может использовать их как приманку.       ​— И что мы будем делать? — тихо спросил Тайлер, хотя уже знал ответ. Страх окончательно сменился решимостью, если кто-то открыл сезон охоты на его семью, он с удовольствием покажет им, на что способен Хайд, который защищает то, что любит.       Уэнсдей изящным движением спрятала письмо в карман своего платья.       — Мы сделаем именно то, чего от нас ждёт наш таинственный режиссёр. Мы поедем в Джерико, но мы не будем жертвами, угодившими в капкан, мы станем теми, кто захлопнет его на шее охотника. Собирайте вещи, наша игра начинается.