Лола

Ложь — вот что двигает миром. Не любовь, не деньги, не жажда власти, а обычная, примитивная ложь, которую все плетут с утра до вечера. Мы врем себе, что завтра бросим курить, врем другим, что у нас всё хорошо, врем начальству, что отчёт уже почти готов. Ложь спасает от неловких вопросов, от скандалов, от расставания, от тюрьмы. И только тот, кто научился врать красиво и убедительно, выживает в этом мире. Остальные — лишь пытаются выживать. Лола Винческо врать умела. С детства, со школы, с первого дня, когда сказала учительнице, что домашнее задание съела собака. Собаки у неё не было. А если кто-то поверил в твою ложь — считай, ты уже победил. Правда, был один нюанс: ложь работает только до тех пор, пока тебя не прижали к стенке. Когда над тобой нависает будущий Тёмный Лорд с палочкой, направленной тебе в переносицу, все красивые слова рассыпаются в прах, и оттуда лезет наружу настоящая ты — перепуганная, наглая, готовая на любую глупость, лишь бы не умереть здесь и сейчас. Странная штука — человеческий организм. Любого другого на месте Лолы ситуация с Томом повергла бы в оцепенение, заставила бы дрожать мелкой дрожью и просить пощады, захлебываясь слезами. Лола же чувствовала удовольствие. Чистое, острое, как лезвие, возбуждение, которое разлилось по венам ещё там, в зале, когда его губы шевелились у её промежности — и не прошло до сих пор. Её ноги дрожали — но не от страха быть убитой. От смеси страха и волнения, да, но страх был не за жизнь. Страх был за то, что всё это когда-нибудь закончится. Что она вернётся в свою съёмную квартиру в Лионе и будет перечитывать этот фанфик на «ФикПуке», пытаясь вспомнить, каково это — чувствовать себя живой. А ещё у неё до сих пор было задание. Разделить с ним постель. Оставалось шестнадцать часов. — Ты желаешь разделить… душу на восемь частей, — сказала Лола, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё тряслось. Она трогала мизинцами складки на серой юбочке, чтобы хоть чем-то занять дрожащие руки — жест детский, нервный, но ей было плевать. Потом опустила взгляд вниз, увидела, как трясутся ноги, и мысленно обозвала себя идиоткой. Реддл дрогнул. Не физически — нет, он стоял так же неподвижно, как и минуту назад, но что-то в его лице изменилось. Тень. Полупрозрачная, неуловимая. Будто внутри что-то щёлкнуло, переключилось на другой режим. Его свободная рука — та, что без палочки — метнулась вперёд и сомкнулась на её горле. Пальцы оказались длинными, холодными, сильными — они сжались не до удушья, а скорее как предупреждение: дёрнешься — хуже будет. Палочка тем временем опустилась ниже. Уткнулась в её грудь — туда, где под серой тканью поло билось сердце. Чуть левее центра, прямо между рёбрами. Словно у него выросла третья рука — деревянная, смертоносная, которую он не собирался убирать. — Ты что-то об этом знаешь, магглорожденная? — спросил он, и в голосе не было ни угрозы, ни насмешки — только холодное, почти научное любопытство. Будто она была подопытной крысой, которая вдруг заговорила. Имя её он будто забыл — или специально не произносил, чтобы лишить её индивидуальности. Пальцы на горле чуть сжались — проверка пульса. Или проверка того, живая ли она вообще. Её дыхание перехватило, но Лола не дёрнулась. Она чувствовала, как дерево палочки давит на ткань, как тепло её собственного тела собирается под кончиком, как его пальцы ощупывают её шею — профессионально, без намёка на ласку. И от этого контраста низ живота скрутило очередной горячей волной. — Знаю, — спокойно ответила Лола, возвращая взгляд к его лицу. Говорить с его рукой на горле было трудно — слова выходили сиплыми, хриплыми, почти шёпотом. — Как и то, что твоя кровь кипит. Ты желаешь смерти каждому второму в этом замке. Владеешь змеиным языком. Она замолчала на секунду, чувствуя, как тепло снова поднимается от низа живота к груди, как сжимаются бёдра непроизвольно, помимо воли. — Своим тоже неплохо, как оказалось, — тихо добавила она, и улыбка стала шире — нервной, нахальной. Реддл не убрал палочку. Кончик всё ещё смотрел ей в грудь — упёрся в ткань так, что Лола чувствовала давление даже через несколько слоёв. Но она заметила, как дрогнули его пальцы на её горле — на секунду сжались сильнее, потом ослабли, будто он сам не решил, хочет ли её задушить или оставить в живых ещё на пару минут. Как на секунду замерло его дыхание — всего на мгновение, но она уловила. Потому что считала каждое его движение, каждую мелочь, каждый намёк на то, что под этой мраморной маской что-то есть. — Почему я должен верить тебе? — спросил он, и его глаза впились в неё с такой силой, будто пытались пробить череп и вытащить правду наружу. Палочка надавила сильнее — теперь она чувствовала её даже сквозь ткань. Твёрдую, гладкую, чужую. Её янтарные глаза блеснули — от факелов или от того, что внутри начало подгорать от адреналина и возбуждения пополам. Губы вытянулись в почти кокетливую улыбку, хотя на самом деле она просто пыталась не зажмуриться от страха. Руки поднялись вверх медленно, плавно, показывая, что она беззащитна. — Можешь не верить, — сказала Лола, и голос её стал мягче, почти ласковым. — Но если не убьёшь меня, я могу пригодиться. Она сделала паузу, облизала пересохшие губы. — Тем более ты уже слышал то, чего не должен был знать никто. Убьёшь — и никогда не узнаешь, откуда я это взяла. Останется только гадать. А ты, кажется, не любишь это делать. — И как же ты мне поможешь? — спросил Том. Палочка всё ещё упиралась ей в грудь, но пальцы на горле чуть ослабли. — Тебе нужна ведьма. — Ведьма? — Она самая. — Лола пустила остаток сил на то, чтобы не рассмеяться. Голос дрожал, но она старалась говорить уверенно, как человек, который знает то, чего не знают другие. — Моя мать владела многими практиками, в которые просвещала и меня. Реддл не поверил. Это было видно по глазам — холодным, цепким, изучающим каждую её морщинку, каждое подрагивание ресниц. И, наверное, у Лолы остался бы ещё один шанс на ложь, но он сказал: — Я тебе не верю. — А что тебе терять? — спросила Лола. Она осторожно убрала его пальцы с шеи — он позволил, что само по себе было странно. — Раз у тебя что-то не получается, значит, с вероятностью девяносто процентов это порча или сглаз. Лола вспоминала слова своей бабушки, которая верила в приметы больше, чем в бога. В детстве они казались бредом сумасшедшей старухи, но сейчас, в мире магии, где летают на мётлах и варят зелья из мух, любая чушь могла оказаться правдой. Она смотрела на Реддла и видела, как он стал серьёзнее. Не то чтобы поверил полностью, но часть её слов — ту, что совпала с его собственными подозрениями, — принял как факт. — Сними сглаз, — сказал Том тихо. — Если ты ведьма. Лола понятия не имела, как снимают сглаз. Она вообще узнала это слово только из комментариев под видео про экстрасенсов. Но она кивнула, закрыла глаза и начала водить руками вокруг его головы — медленно, с важным видом, будто делала это каждый день. — Тёмные пятна, — сказала она шёпотом. — Чувствуешь тяжесть в груди? Слабость после пробуждения? Мысли путаются, когда пытаешься сосредоточиться на чём-то одном? Она перечисляла симптомы, которые подходили кому угодно — от больного гриппом до влюблённого подростка, — и попадала в цель каждым словом. Реддл не кивал, не подтверждал, но и не отрицал. Его молчание Лола сочла за согласие. — У тебя украли часть потенциала, — продолжала она, уже входя во вкус. — На роду написано великое будущее, но кто-то решил, что ты не достоин. Мать твоя не уберегла, теперь ты расплачиваешься. Она говорила общие фразы, те, что подходят каждому второму, кто чувствует себя особенным и обиженным на мир. И Реддл — она видела это по его глазам — велся. Не целиком, не до конца, но достаточно, чтобы убрать палочку от её груди. — И что мне нужно делать, чтобы убрать этот сглаз? — спросил он. Голос звучал ровно, но в нём проскользнуло что-то новое — нетерпение. Или надежда. Лола чуть не рассмеялась ему в лицо. Великий Тёмный Лорд, поверивший ведьме из Лиона, которая полжизни не верила даже в бога. — Ох, всё очень просто, — весело проговорила она, чувствуя свою важность. Грудь расправилась, плечи выпрямились. — Я знаю один ритуал. Он точно поможет. Том не перебивал. Стоял, слушал, смотрел на неё так, будто от каждого её слова зависела его жизнь. Лоле это нравилось. Нравилось до дрожи в коленях, до того самого приятного тепла, которое разливалось по животу, когда она чувствовала власть. — Иди в свою комнату, — сказала она. Голос её стал ниже, почти командным. — А я приду через час. Реддл не двинулся с места. Секунду он просто смотрел на неё, и Лола уже начала бояться, что он передумал, что палочка снова поднимется, а её ложь рассыплется в прах. Но он развернулся и пошёл к выходу. Мантия скользнула за ним, как чёрная вода. У портрета он остановился, обернулся через плечо: — Опаздывать не стоит. И вышел. Никаких паролей, никаких скрытых кнопок в камнях — просто взял и вышел. Лола прислонилась к холодному камню, сползла на пол, зарывшись лицом в упавшие на колени волосы. Сердце билось как бешеное весь следующий час — так, что в ушах шумело, а перед глазами иногда плыли тёмные пятна. Когда она выходила из библиотеки, когда шла в свою комнату, когда снимала пыльные тряпки, которые успела собрать на одежде за время валяния на полу, — мысль работала на одной частоте: ты вляпалась. Она стояла у зеркала, разглядывая собственное отражение, и не узнавала себя. Чёрный кружевной комплект, подаренный матерью, сидел идеально — как влитой, облегая подтянутую фигуру там, где нужно, и оставляя простор для фантазии там, где не нужно. Лола повернулась боком, потом другим, одёрнула трусики, поправила бюстгальтер. Хорошо. Даже очень. Она накинула сверху длинный тёмный плащ — тот самый, что мать привезла из Лондона, с широкими рукавами и тяжёлой пряжкой на шее, — и осталась довольна эффектом. Вау-эффектом. Потому что если умирать, то красиво. Ещё через пять минут она стояла у комнаты Реддла. Благо, к такому позднему часу, когда озеро за окнами стало почти чёрным, в коридорах не было ни души. Никто не мог увидеть её такой: укутанной в один лишь плащ, который она удерживала пальцами у ворота, чтобы случайно не распахнулось раньше времени. Она смотрела на дверь — обычную деревянную, с медной табличкой «Т.М. Реддл», — и пыталась вспомнить, как дышать. Том открыл сразу. Лола даже постучать не успела — видимо, в щели увидел её тень и сразу побежал открывать, боясь, что сглаз разрастётся. Он стоял на пороге в белой рубашке с закатанными рукавами, без мантии, и выглядел почти обычным. Почти человеком. — Опоздала на десять минут, — сказал он. Голос ровный, но в глазах — нетерпение. — Опоздание окупится, — ответила Лола, проходя мимо него в комнату. Как только замок одобрительно щёлкнул изнутри, она позволила себе выдохнуть и осмотрелась. Комната оказалась больше её собственной — раза в два, не меньше. В дальнем углу стояла широкая двуспальная кровать с тёмным деревянным изголовьем, застеленная зелёным покрывалом без единой складки. Половину пола закрывал толстый шерстяной ковёр с геометрическим узором. У стены высились два книжных стеллажа, забитых до отказа: корешки в коже, пергаментные переплёты, какие-то свитки, засунутые между томами как попало. Печка-буржуйка в углу потрескивала — живая, горячая, в отличие от её собственной ржавой рухляди. А письменный стол, стоящий у окна, был пугающе чистым: ни пылинки, ни лишней бумажки, только чернильница и перо — ровно, под прямым углом. — У тебя тут как в операционной, — выпалила Лола, чтобы хоть что-то сказать. — Почему ты в плаще? — перебил её Реддл, не обращая внимания на комментарий. Он стоял у кровати, скрестив руки на груди. — Денег на одежду нет? — Угадал, — тихо произнесла Винческо, подходя к нему. Она положила ладони ему на плечи и надавила — мягко, но настойчиво, заставляя сесть на кровать. Реддл не сопротивлялся. Он опустился на край покрывала, всё так же глядя на неё снизу вверх, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не страх. Не доверие. Какое-то недоумение пополам с любопытством, как у кота. — Ритуал, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Ритуал, — подтвердила Лола, стоя напротив. Она заговорила — быстро, уверенно, сыпля терминами из шоу про экстрасенсов, которые смотрела в детстве с бабушкой. Биополе, чакры, энергетические каналы, родовые блоки. Том слушал молча, не перебивая, и Лола чувствовала, как с каждым её словом его напряжение спадает. Плечи чуть опускаются. Взгляд становится тяжелее, но не от злости — от сосредоточенности. — Такой ритуал не только сглаз снимает, — говорила она, почти веря сама в то, что несла. — Защищает от болезней, дарует удачу в начинаниях, выравнивает поток магии. У чистокровных его обычно проводят в семь лет, но тебе, по понятным причинам, не провели. Последняя фраза стала последним гвоздём. Реддл кивнул — один раз, коротко, твёрдо. Он убедился. Поверил. Или сделал вид, что поверил, но Лола предпочла не думать об этом варианте. Она выпрямилась. Медленно, как в замедленной съёмке, расстегнула пряжку на плаще. Тяжёлая застёжка щёлкнула, и ткань скользнула вниз по плечам, собираясь на локтях, затем на запястьях, затем упала на ковёр мягкой тёмной лужей. Лола осталась в одном белье. Чёрные кружева облегали каждый изгиб тела — грудь, талию, бёдра — оставляя открытыми плечи, ключицы, спину почти до поясницы. Наступила тишина. Даже печка, казалось, перестала трещать. Реддл смотрел на неё. Не на бельё — на неё. Взгляд скользнул от лица вниз, задержался на кружеве, потом снова поднялся к глазам. Он не покраснел. Не смутился. Он просто… замер. Как зверь, который увидел нечто неожиданное и теперь решает — нападать или наблюдать. Лола улыбнулась. Широко, победно, чувствуя, как тепло разливается по груди. Всё идёт по плану. Сейчас она скажет что-нибудь про очищение ауры, подойдёт поближе, сделает вид, что проводит ритуал, а потом — задание выполнено, домой, в свою съёмную квартиру, под одеяло и забыть этот кошмар навсегда. Время остановилось. Лола не сразу поняла, что произошло. Том застыл — моргнул, и ресницы замерли на полпути. Пламя в печке перестало дрожать, застыв острыми оранжевыми языками, похожими на ледяные сосульки. Тишина стала абсолютной — даже собственного дыхания она не слышала. А потом из ниоткуда, прямо из воздуха, перед её лицом возник лист пергамента. Тот же самый. Пожелтевший, с неровными краями. Он медленно, словно нехотя, упал в её раскрытые ладони. Лола опустила взгляд. На листе было выведено всё теми же красными чернилами: «Задание выполнено» Она не успела удивиться. Не успела спросить — как? когда? почему, если она ещё ничего не сделала? Пальцы дрогнули, и пергамент вспыхнул — без огня, без дыма, просто рассыпался золотистыми искрами, которые растаяли в воздухе, не долетев до пола. Время пошло снова. Лола стояла посреди комнаты Реддла, в чёрных кружевах, глядя на свои пустые ладони. Она вспомнила. Записка. Первая записка. Там не было уточнений. Просто «займись сексом». Не «классический». Не «проникновенный». Не «до логического завершения с обеих сторон». Просто — секс. А в библиотеке, когда она упала на его лицо, когда его губы шевелились у её промежности, когда её скрутило от первого же прикосновения его рта — это был секс. Оральный. Самый настоящий. Она уже сделала это и даже не поняла. Лола медленно выдохнула. Воздух наполнил лёгкие, и с ним пришло странное, почти пьянящее облегчение. Её никто не убьёт. Задание закрыто. Она может жить дальше — здесь, в этом мире, с галлеонами в кармане, с новой одеждой, с горячей водой по утрам и Джуди за стеной. Никто не придёт за ней ночью. Никто не оставит красную записку на подушке. — Знаешь, — сказала Лола, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, хотя внутри всё прыгало от радости, — я только что проверила твою ауру повторно. Сглаз уже успел кто-то развеять. Она наклонилась, подхватила плащ с пола и начала быстро накидывать его на плечи. Пальцы дрожали — теперь не от страха, а от желания поскорее убраться отсюда, закрыться в своей комнате и часок-другой просто лежать на кровати, глядя в трещину на потолке. — Тебе больше ничего не угрожает, — продолжала она, застёгивая пряжку. — Ритуал не нужен. Всё уже сделано до меня. Счастливо, Реддл. Она развернулась к двери. Его рука схватила её за запястье. Не больно — но крепко. Так, что дёрнуться было невозможно. — Я не верю тебе, — сказал Том. Голос низкий, спокойный, без тени той неуверенности, что была час назад. Лола замерла. Медленно повернула голову. Реддл стоял в шаге от неё. В его серых глазах не было ни гнева, ни злости, ни страха. Там было что-то другое — твёрдое, холодное, как сталь, и жаркое, как угли в его печке, одновременно. Он смотрел на её плащ, на её голые лодыжки, выглядывающие из-под подола, на её лицо — и не отпускал. Лола попыталась выдернуть руку — рванула резко, почти с отчаянием, но его пальцы только сжались крепче. Кости хрустнули, и по запястью разлилась острая боль, заставившая её зашипеть сквозь зубы. Она дёрнулась снова — бесполезно. Реддл был силён нечеловеческой силой, той, что не вяжется с его худощавой фигурой и идеальной осанкой. Сидел в нём какой-то зверь, которого она раньше не замечала. Или не хотела замечать. Том медленно улыбнулся. Не той вежливой улыбкой для профессоров, а другой — тёмной, почти злой, от которой по спине побежали мурашки. Его свободная рука поднялась к воротнику собственной рубашки и начала расстёгивать пуговицы — одну, вторую. Пальцы двигались неторопливо, будто у него была вся ночь впереди, а она могла только смотреть. — Я хочу закончить ритуал, — тихо сказал он. И прежде чем Лола успела открыть рот, чтобы возразить, он резко стянул с неё плащ — через голову, грубо, небрежно. Ткань на секунду закрыла ей лицо, а когда мир снова появился перед глазами, она уже летела на кровати. Она не успела сообразить. Вообще ничего не успела — спиной ощутила прохладное покрывало, а над собой увидела его. Том навис, одной рукой упёршись справа от её головы, второй всё ещё сжимая её запястье. От его тела шёл жар — сухой, почти обжигающий, — и Лола чувствовала его даже сквозь тонкое кружево белья. — Стой, — выдохнула она, приподнимаясь на локтях. — Ты ведь даже не знаешь, что подразумевал собой ритуал. — Интуиция подсказывает, что знаю, — ответил Том, и его голос стал ниже, гуще. Он отбросил рубашку на ковер — та упала белым пятном на тёмную шерсть. — А я доверяю интуиции больше, чем любой ведьме. Лола хотела сказать что-то ещё, но он наклонился, и его губы накрыли её. Поцелуй оказался жёстким, требовательным — никакой нежности, только напор. Его язык ворвался в её рот, и Лола попыталась отвернуться, дёрнула головой вбок — но его ладонь тут же легла на её горло. Пальцы сомкнулись не до удушья, а так, чтобы зафиксировать, чтобы она не могла двинуться. Голова замерла. Он целовал её долго, глубоко, с каким-то голодом, от которого внутри всё переворачивалось. Лола не отвечала — она просто не успевала, потому что его язык, его губы, его дыхание заполняли всё пространство, оставляя ноль сантиметров на разум. Он оторвался от её губ — Лола глотнула воздух, как утопающая, — и сразу же припал к её шее. Целовал ключицы, спускаясь ниже, прикусывал кожу — сначала легко, почти невесомо, потом сильнее, оставляя следы, о которых она пожалеет утром, если доживёт до утра. А потом он укусил. По-настоящему — зубы впились в нежную кожу на изгибе шеи, почти до крови, и Лола вскрикнула от неожиданности и боли, перемешанной с чем-то ещё, чему она не знала названия. Он не отпускал несколько секунд, чувствуя, как бьётся её пульс под его языком, потом отстранился, посмотрел на красный след, остающийся на её коже. И снова припал — чуть ниже, ближе к ключице, оставляя второй, третий, пока её шея не покрылась тёмными пятнами засосов, которые невозможно будет спрятать ни под каким воротником. Его губы добрались до груди. Он прижался ртом к кружеву, вдохнул — медленно, чувственно, будто пробуя её запах, — и Лола выгнулась, сама не понимая зачем. Пальцы вцепились в покрывало. Том закинул руку ей под спину — легко, словно она ничего не весила, — и расстегнул застёжку бюстгальтера одним движением. Кружево ослабло, и он стянул его, отбросив куда-то в сторону. Грудь оказалась открыта — для его глаз, для его губ, для его языка, который тут же нашёл сосок. Лола закусила губу, чтобы не застонать. Бесполезно. Стон вырвался сам — глухой, полусдавленный, чужой. Том облизывал её грудь, водил языком вокруг, прикусывал, дул, снова облизывал, и низ живота отзывался на каждое его движение горячей, тягучей пульсацией. Он спускался всё ниже — губами, языком, зубами, — оставляя влажную дорожку на её коже. Он добрался до её бедра и снова укусил. Резко, без предупреждения — впился зубами в мягкую кожу внутренней стороны бедра, там, где она особенно чувствительна. Лола дёрнулась, но его руки держали крепко, не позволяя отдёрнуть ногу. Он оставил след — глубокий, почти синий, — и провёл языком по укусу, будто извиняясь, будто пробуя её кровь на вкус. Потом отстранился, посмотрел на свою работу и удовлетворённо выдохнул. Его руки сжали её бёдра — крепко, почти до синяков, — и Лола не выдержала. Тело выгнулось само, подставляясь, требуя продолжения. Он не заставил ждать. Прижался губами к её промежности — через тонкую ткань трусиков, которая уже промокла насквозь, — и провёл языком по всей длине, медленно, с нажимом, будто пробовал на вкус. Лола вцепилась в его волосы, не зная, оттолкнуть или прижать ближе. Он не спрашивал. Он делал — снова и снова, вылизывая её через кружево, пока она не начала извиваться под ним, теряя остатки стыда и разума. Потом он спустил трусики одним рывком. Его язык коснулся её напрямую, и Лола поняла, что сейчас закричит. Не успела. Он вошёл в неё пальцами — сначала одним, и она почувствовала, как он скользит внутри, как мышцы сжимаются вокруг него непроизвольно. Потом вторым — шире, глубже. Она застонала — громко, уже не стесняясь. — Чувствуешь? — спросил Том, и голос его вибрировал прямо у неё между ног. — Моя аура очищается. Он резко впился пальцами в самую чувствительную точку — ту, о существовании которой Лола знала только из интернета и которая никогда не откликалась на её собственные прикосновения. Здесь она отозвалась — вспышкой, взрывом, ослепительным белым светом под закрытыми веками. Лола закричала. Негромко, сорванно, но он услышал. Удовлетворённо улыбнулся ей в живот и выпрямился. — Ты тоже чувствуешь, — сказал он. Утверждение, не вопрос. Лола не могла говорить. Только дышала — часто, прерывисто, глядя в потолок, где плясали тени от печки. Том отстранился, встал с кровати. Его пальцы — те самые, что были в ней — расстегнули пуговицу на брюках, потом молнию. Ткань упала на пол вместе с трусами. Лола не смотрела — и смотрела. Краем глаза, сквозь ресницы, пока он стоял к ней боком, и печной свет обрисовывал каждый мускул его тела. Он был подтянутым, жилистым, не таким, как представлялся под мантией и рубашкой. На груди — тонкие прожилки вен, на животе — едва заметные кубики, на бёдрах — твёрдые мышцы, которые напрягались при каждом движении. Он вернулся на кровать, навис над ней, и Лола поняла, что пути назад нет. Его пальцы скользнули по её бедру, раздвинули ноги, и она почувствовала, как он вошёл в неё — медленно, почти мучительно, заставляя её тело привыкать, растягиваться, принимать. Лола выдохнула — долго, сквозь зубы, вцепившись в его плечи. Он замер на секунду, давая ей ощутить каждую его часть внутри, а потом начал двигаться. Без спешки, без нежности — размеренно, глубоко, с каждым толчком заставляя её терять себя. Лола слышала собственное дыхание — прерывистое, громкое, чужое. Она чувствовала, как его пальцы вжимаются в её бёдра, как его грудь трётся о её грудь при каждом движении, как его дыхание сбивается, когда она непроизвольно сжимается вокруг него. Он ускорился — настойчиво, жадно, вдалбливаясь в неё так, что кровать скрипела в такт. Лола уже не сдерживала стонов. Они вырывались сами — тихие, сорванные, — и каждый из них, казалось, толкал его дальше, глубже, злее. Он закинул её ноги себе на плечи, меняя угол, и Лола вскрикнула — потому что стало ещё глубже, ещё острее, ещё. Кончила она внезапно — волна накрыла с головой, заставив выгнуться дугой, вцепиться ногтями в его спину, закричать что-то нечленораздельное. Он не остановился. Продолжал двигаться сквозь её спазмы, сквозь её хриплые стоны, пока она не обмякла, мокрая, дрожащая, опустошённая. И только тогда он позволил себе кончить — глубоко внутри, с глухим рыком, уткнувшись лицом в её шею. Ритуал выдался длиннее, чем предполагала Лола. Её тело горело, когда он касался его, когда выдыхал стон ей в волосы, в шею, в плечи. Она потеряла счёт времени, потеряла себя — остались только ощущения, только его руки, его дыхание, его тело, вжимающее её в матрас снова и снова. Они лежали в темноте. Печка догорала, отбрасывая красные блики на потолок. Том не убрал руку с её талии. Лола не отодвигалась. Время остановилось. Она поняла это по тому, как замерло дыхание Тома — на середине выдоха. Как перестал трещать огонь. Как мир застыл, словно кто-то нажал на паузу. Лола медленно села на кровати, прижимая к груди простыню. Она уже не удивилась, когда из воздуха перед её лицом возник лист пергамента. Тот же самый. Пожелтевший, с неровными краями. Она взяла его дрожащими пальцами. Прочитала. «Убей Тома Реддла. Срок — сутки».