lace and lacerations

это невыносимо. это просто невыносимо.

борджиа смотрит на лао сверху вниз. редкий, почти эпический момент. его глаза лихорадочно блестят в сумеречном полумраке. это голод? страх? невозможность удержать мнимый контроль и всерьез воспротивится чужому незыблемому авторитету? нечто сродни, но куда разрушительнее. это катарсис. лао смотрит немигаючи, с интересом патологоанатома и исследовательским, неформальным в отстутствии всякой экспрессии восторгом. он первый раз видит борджиа таким. нет, не жалким. он видел его жалким постоянно, не столько эпизодически, сколько извечно в этом состоянии потери контроля, в срыве. скорее наоборот — сильным, готовым решится на нечто непозволительно низкое, злое, порицаемое им самим же.  джутовая веревка на запястьях перетянута, кисти рук обескровили, что лао не заметил сразу, не присек, с чем и оказался вынужден смириться. вот — на груди, под ложечкой, тоже. это странно. как можно было не заметить, что веревка, которой тебя привязали к жесткой спинке стула, душит? можно было хотя бы предусмотрительно сделать вдох, что бы на будущее послабить фиксацию, но нет. сомнение вдруг закралось в голову лао — неужели, ему понравилось это чувство, но он подсознательно побоялся признать? из мыслей лао выдернул чей то тяжелый, нервный вздох. интонация не сулила ничего хорошего. борджиа облизнул нижнюю губу,  причмокнув, и вдруг нервно хмыкнул, снова втягивая воздух в легкие:  — хватит. это невыносимо.  — что? — издевательски прозвучал в голове борджиа уточняющий вопрос. борджиа не выдержал, его голос сорвался на сопрано. — ты издеваешься надо мной с последних двадцать минут. в чем твоя проблема? — я молчал. — отметил лао непонимающе. — вот именно. — борджиа, казалось, взревел бы, если не сдавил бы голос намеренно. он сделал шаг в сторону к окну, и прошелся рукой по пробору, прочесывая слипшиеся пряди волос. — ты идиот.  лао наклонил голову на бок. если бы борджиа мог взглянуть на него, он бы отметил, что тот похож на спаниэля. — почему? борджиа в секунду минул с метр дистанции, пристав к лао-цзы лицом. на его покрытую лихорадочным румянцем кожу падал лунный свет, поцчеркивая каждый изьян гримасы, искаженной истерикой. он запустил пальцы в волосы лао, путаясь в прядях на макушке, с силой заставляя его смотреть в глаза. полуприкрытые веки глаз лао дрогнули, позволяя разглядеть скромные ноты испуга. он поджал губы, послушно принимая требование борджиа. тем не менее, такой ответ борджиа не устроил: он   выпутался из волос лао, отпихнув его поддатливую голову как болванку, и вновь окинул его нарочито испытывающим взглядом.  черт. он сидит тут, привязанный, беспомощный, а ему хоть бы хны, даже не боится. за себя он, разумеется, не боится, ведь всяко ему важнее его выглаженные до превосходства нафталиновые воротнички, чем все вместе взятые индивидуумы в этой комнате. и вспомнить то, как лао дорожит своими шмотками, в моменте и правда показалось забавным для борджиа. по-черному забавным — все же, для него подобное явление возведенного в абсолют вещизма было пошлым. нехотя возвращаясь в реальность из навождения, борджиа вздохнул с неким облегчением. он всегда быстро сбрасывал эмоциональное напряжение, что не сказать о физическом — в паху все еще свербело, в груди клокотало, а уголки губ всеми неволями поползли вверх от осознания того, что он еще тут. снизу. связанный и беспомощный.  борджиа наклонился, положив руку лао-цзы на колено. переферией зрения он уловил неодобрительное выражение лица и то, как поморщилась его периносица. это было хорошр даже по факту того, что было реакцией. признаком того, что он шел в правильном направлении.  его рука неумолимо двинулась вверх-вниз, не то собирая, не то разглаживая складки ткани брюк на его бедре. из уст лао вырвался сбитый вздох: не то его смутил неприятный треск грубой ткани, не то ласки борджиа отзывались в груди сладким жаром, требуя спертому воздуху выхода.