«Summer» club

      Чонгук мнётся на одном месте, ногтями царапая изрисованную лямку джинсовой сумки. На плотной ткани распускаются светлые подсолнухи и ромашки, растекаются замысловатые волны, а в самом верху сверкают звёзды. Чонгуку нравится эта сумка: она хранит дух прошлых хозяев, и плевать, что в секонд-хенде на распродаже она пролежала не один год. Главное, что вокруг неё что-то такое волшебное собирается, и Чонгук себя увереннее сразу чувствует, вешая её, нагруженную своими вещами, на плечо. Она будто старинный талисман, приносящий удачу.       Вокруг его головы собирается ореол из солнечного света. Он всё давит и давит, протекает через виски и причиняет неимоверную боль. Чонгук хмурится, потирая лоб мягкой кожей пальцев. Больно. Нужно было взять с собой таблетки, да времени особо на сборы не было. Просто новость от родителей: «Завтра ты уезжаешь». Куда, зачем, почему – вопросы остались только в солнечной голове Чонгука. Чуть позже он всё-таки узнал, что его двоюродная – или троюродная, он уже не помнит точно – бабушка живёт на берегу бескрайнего моря, и Чонгуку с его проблемами именно туда и нужно. Насладиться брызжущим теплом солнцем; ощутить на открытой коже прохладу моря; завести себе друзей. А Чонгуку это всё не надо – просто оставьте дома. Летние каникулы, как-никак, хочется отдохнуть от школьного удушения и несправедливости учителей. Хочется просто отдохнуть.       Чонгук ждёт довольно долго. Бросая быстрые взгляды на сверкающий циферблат на запястье, он переминается с ноги на ногу. Полчаса – и за все полчаса ни одной машины на широком шоссе. Это странно, но Чонгук сваливает всё на утро субботы и только вчера начавшиеся летние дни. Кому захочется в восемь утра недосыпать свой заслуженный выходной? Чонгук опускается на разогретый асфальт, ставит рядом сумку. Рисунки на ней уже чуть истёрлись, но очертания его любимых подсолнухов ещё видны. Надо бы найти краску специальную и подкрасить, да он боится. Рисунок выполнен изящно, настоящим профессионалом, а Чонгук краску в руки последний раз брал на ИЗО в классе так пятом. Нежелание испортить граничит с утопающей в душе горечью – если написанное совсем сотрётся, то восстановить будет сложнее, чем просто подкрасить. Когда-нибудь руки Чонгука дойдут до этого дела. «Когда-нибудь» растянется на его вечность.       Солнце зарывается в неаккуратные прядки. Чонгук поправляет непослушную чёлку и съехавшие к самому кончику носа очки в тонкой золотистой оправе. Холодный металл свисающих из проколотых ушей серёжек сильно контрастирует с нагревшейся кожей, посылая по спине мурашки.       Странно это всё, если так подумать. Чонгук сидит, совсем один, на проезжей части в незнакомой стране, ожидая какую-то дальнюю родственницу, которой, возможно, и в живых уже нет – Чонгук сомневается в том, что родители стали проверять её присутствие в этом мире. Думается ему, они просто отправили письмо с сообщением, что он приедет, и на следующий же день купили ему билеты. На всё чёртово лето.       Минута течёт за минутой, как будто во сне, где всё сущее издевается, специально замедляя никому не подвластное время. Вот уже шоссе оживляется, с рёвом мимо проносятся несколько стареньких машин. Но неизвестной бабушки всё ещё нет. Может, даже надежда здесь напрасна? Чонгук одёргивает себя от грустных мыслей: он может поймать попутку или, в крайнем случае, дойти до поселения пешком. Картой на телефоне он пользоваться умеет, и название поселения запомнил ещё с первого раза. Ветер шелестит листвой где-то на фоне потока мыслей, совсем вдалеке можно уловить шум прибоя. Это успокаивает головную боль, и совсем скоро Чонгук полностью отдаётся ощущениям: горячий асфальт под ладонями, пробегающий по коже воздух. Всё это кажется нереальным, будто Чонгук в сказку попал. А сказки, как правило, имеют счастливый финал.       Перед ним останавливается машина. Старенький форд с облезшей по краям краской выглядит не так плохо, как себе его представлял Чонгук. Парень даже чувствует вину перед автомобилем, извиняясь перед ним у себя в мыслях. Водительская дверь открывается, и Чонгук впервые видит свою двоюродную – или троюродную, Чонгук слишком стеснителен, чтобы спрашивать – бабушку. Поседевшие волосы выкрашены в угольно-чёрный; на дряхлых запястьях звенят массивные браслеты и кольца; лёгкая рубашка подчеркивает и так слишком тонкую, нездоровую фигуру старушки. А ещё Чонгук видит в тёмных глазах женщины слишком ярое желание жить. Отдающие красным губы растягиваются приветливой улыбке.       – Чонгук-и, – тянет она. Голос пропитан сладким мёдом и терпким запахом ягодного чая, он отдаётся чем-то родным в сердце Чонгука. Чем-то таким далёким, из детства, и Чонгук начинает сомневаться, что видит её впервые. – Ну что ты на земле-то сидишь? Вставай, и домой поедем!       Чонгук, закидывая на плечо сумку, спешно здоровается.       – Давай без вот этих вот формальностей, – машет она рукой, когда Чонгук обращается к ней на привычное «вы». – Ненавижу всю эту брехню с уважительными формами. Только голову себе зря забивают ненужной информацией! Нет, я, конечно, понимаю, когда к и правда важному человеку уважительное обращение, но, Чонгук-и, это же я. Я тебя совсем малышом помню. Ты такой крохой был, я тебя за щёчки тискала, а ты своими маленькими кулачками пытался заехать мне по носу. Не слабо уже тогда бил, кстати! – Она смеётся, и смех её похож на свежий бриз. И всё равно Чонгук отчаянно краснеет, представляя, как размахивает кулаками, состязаясь с ни в чём не виноватой бабушкой.       – Неформально так неформально, – бурчит он себе под нос, садясь в машину.       Кожаные кресла нагрелись из-за бьющих наотмашь солнечных лучей, воздух – приторный клубничный аромат, слишком заезженный и химический. Под зеркалом заднего вида бьются друг о дружку подвешенные брелоки. Мелодичный звон стекляшек иногда попадают прямо в биты льющейся из покрытого пылью радиоприёмника мелодии. Бабушка – она представлялась, она представлялась, она представлялась, – пристёгивается и, захлопнув чуть не развалившуюся дверь, давит на газ. Форд тихо фырчит, везёт Чонгука в новое лето. Длинное такое, целых три месяца впереди – нереальных и очень жарких, наполненных дымом от сигарет и дешёвым клубничным ароматизатором.

***

      За окном мелькают бесконечные поля, а по другую сторону – море. Волны тихо бьются о прибрежные скалы, и Чонгук представляет, что где-то там, в скрытых от людских любопытных взоров пещерах, живут русалки. Их хвосты переливаются блестяшками, они расчёсывают стекающие по бледным плечам волосы инкрустированными жемчугом гребнями. Или в полях обитают маленькие феи: они летают между нераскрытыми бутонами, напевают под нос неземные песенки. Они живут одним днём, потому что для маленьких созданий жизнь слишком коротка, чтобы не радоваться каждому мгновению пребывания там, где тебе хорошо и душой, и телом. Чонгук им даже завидует. Короткая жизнь без проблем, – и всю жизнь длится лето. Но, если так подумать, за три месяца ничего толком и успеть нельзя. Чонгук даже вырасти не успеет, и вот на пороге Смерть. Чонгук её представляет как старушку в мягком темном плаще: подол развивает на несуществующем ветру, она протягивает к сердцу, налитому кровью, свои костлявые ручонки. В большинстве своём этот образ нагло сворован из вселенной Гарри Поттера – семнадцатилетний Чонгук всё не перестаёт бояться дементров. Страшно потерять радость, которая течёт у него по венам вместо цветущей крови. Без неё жизнь совсем не жизнь. Так, простое выживание с непрекращающейся имитацией чего-то внутри, что давно сломано.       На удивление Чонгука бабушка всю дорогу молчит. Приоткрыв окно, она выкуривает сигарету, тихо подпевая песням. Качает головой в такт, и передние прядки спадают на лицо, мешая наблюдать за летящей под колёса дорогой. Она выглядит расслабленно, Чонгук улавливает пропитавший кожу запах дыма и благовоний. Комфортно, комфортно с ней ехать в одной машине и просто молчать, а Чонгук был уверен, что всё пребывание у неё будет сплошным мучением: то неловко, то слишком тихо, то ненужные вопросы. А бабушка оказалась… Чонгук окрестил её «чудной». Куда не поставишь ударение, всё будет отражать то, что он чувствует, находясь рядом с ней. Первое впечатление не может сильно отличаться от сущности человека в принципе, – думает он, скорее моля, чем просто погружаясь в свои мысли глубже и глубже.       – Мы приехали, – вытаскивает и пучин сознания слегка хриплым голосом. Рёв Форда затихает, но шелест колёс по шоссе призраком витает у Чонгука в голове. Без радио и мелодичного стеклянного постукивания становится слишком тихо. – Выходи-выходи, не стесняйся ты так, я ж тебя не укушу.       Выходит первой, оглушительно захлопывает за собой дверь и, не ожидая, когда Чонгук за ней последует, идёт к домику. Два этажа, и прямо за ними плещется море. Лёгкий бриз заигрывает с начавшими кудрявиться волосами Чонгука, когда он набирается смелости, чтобы открыть дверь. Бабушка уже на пороге. Около двери подвешено несколько растений в замысловатых горшках, а маленькая веранда и вовсе скрыта за зелёной листвой. Окна с внутренней стороны завешаны вязаными коврами: их узор расплывается, искажённый грязными окнами. Под подошвой хрустит брусчатка. Всё это слишком напоминает Чонгуку типичную мелодраму с типичным тропом «курортный роман», который он ненавидит всей своей солнечной душой. Хотя такая душа и ненавидеть нормально не может – лишь лёгкую неприязнь проявляет, и Чонгук чувствует себя сопливым подростком, коим, на самом-то деле, и является, но признавать это отчаянно не хочет. Стремится вырасти, пока другая его часть остаётся лесным существом, оживающим только летом; хоронящим себя в листве; под снегом разлагающимся, под коркой непробиваемого льда.       Удобнее перехватывая лямку сумки, он идёт вслед за бабушкой, поднимается по скрипящим ступенькам и заходит внутрь. Женщина кладёт ключи на высокий комод в коридоре, быстро стягивает шлёпанцы, оставляя их на ковре. По правую руку от Чонгука – лестница на второй этаж. Она извивается, будто бы ведёт в волшебное место, где тайн не сосчитать, их – бесценное множество, и Чонгук их всех раскрыть хочет. Но не сейчас, сейчас слишком рано для такого.       Обои на стенах грязно-жёлтого цвета, хорошо вписываются в интерьер, который слишком напоминает дом постаревшего хиппи, у которых, вроде бы, домов и не было – Чонгук плохо в теме субкультур разбирается. Он идёт дальше: проход на кухню по правую сторону; впереди просторная гостиная. На низеньком столике зажжены благовония. Дым летит ввысь потолка, сталкивается с нависшей люстрой и быстро-быстро улетает к открытой двери на балкон. Чонгук выходит, вдыхает свежий воздух. Смотрит дальше – море. Оно бесконечно, плавно перетекает в линию горизонта. У самого берега волны накатывают на песок, Чонгук видит в них детей. Они размахивают маленькими ручонками, брызгаются друг в друга водой, даже топят. В шутку, конечно же. Чонгук сомневается, что поехать сюда было плохой идеей, как казалось ему раньше.       – Кушать будешь? – на балкон выходит бабушка, крутя в пальцах несколько свертков с засушенной травой. – Я там блинчики приготовила. Или ты слишком устал после дороги? Лично я ненавижу путешествовать самолётами – сразу плохо становится. Вот поезда – это по мне. Стук колёс по рельсам, мерное покачивание вагона и откровенные разговоры с незнакомцами, который больше не встретишь в жизни. – Она мечтательно прикрывает глаза. Чонгук видит, как её затягивают воспоминания, и улыбается одними глазами вместе с ней.       – Если блинчики с вареньем, то пойду, – когда молчание затягивается, тихо говорит он, чувствуя себя комфортно. Дома. На своём месте.       – Ты только что очень сильно оскорбил бедную старушку! – театрально вздыхает бабушка и прикладывает ладонь к своей груди. – Ну как я могу быть бабушкой, и без варенья?       Чонгук смеётся, и смех его разлетается по ветру, как горстка пепла. Они вместе уходят на маленькую кухоньку, где бабушка показывает Чонгуку весь свой арсенал варений: клубничные этикетки сменяются сливовыми, дальше – абрикосовые и брусничные. Вторым рядом тоже банки выставлены, но разглядеть названия не удаётся. Хоть он и ходит в очках, зрения будто бы летит в самую бездну с каждой прожитой минутой, и это по-настоящему пугает. Чонгук не хочет терять чудесные виды из окна, храня их лишь в памяти. Он хочет не только чувствовать, но и видеть, потому что контрастность оттенков завораживает, а природа не перестаёт удивлять замысловатыми узорами, которые ни один человек повторить не сможет. Искусство, вывешиваемое на стенах галерей, понять сложно, и Чонгук большинства не понял, – терять такую возможность ещё рано. Рано для семнадцатилетнего Чонгук тонут в собственных монстрах; в мире без лучей света.

***

      Темнеет быстро – он даже и не заметил, как просидел с бабушкой на кухне весь остаток дня. У неё чай получается лёгким и сладким, разговоры интересными и насыщенными. Они много смеются, шутят и проникаются друг к другу доверием. Откуда у неё такая любовь к такому дальнему родственнику, как он, Чонгук не знает, предпочитает хранить эти вопросы внутри своей души. Может, когда-нибудь придёт время их озвучить, ну а пока пусть они останутся маленькими секретами.       – Твоя комната вторая с левой стороны, – сообщает бабушка, прибираясь на кухне. – Не смотри ты на посуду так, будто помыть её хочешь! Иди, отдыхай, я сама справлюсь, не настолько я стара, чтобы не смочь убраться на собственной кухне.       Чонгук уходит без лишних препирательств: ноги от усталости почти не держат расслабленное тело, в голове пустота – непроглядный мрак. Мысли периодически мелькают на самом краю сознания, но схватить их, удержать и понять смысл – выше его иссякших сил. Чонгук подхватывает излюбленную сумку в коридоре, поднимается вверх по деревянной лестнице. Второй этаж представляет собой коридор и по три двери с каждой стороны. Чонгук с лёгкостью находит приготовленную для него комнату и тихо-тихо открывает дверь, боится разбудить дремлющие тайны.       Из окна видно россыпь звёзд на бескрайнем небе. Чонгук не силён в астрономии, но красоту ночи видит прекрасно, застыв на пороге комнаты, как статуя. Хочется протянуть руку к небу, коснуться раскалённых точек и положить одну из них в карман – в Сеуле, где ночная жизнь не уступает в активности обычной, такие звёзды невозможны. Чонгук только сейчас понимает, какую красоту упускает, живя в переполненном мегаполисе.       Не в силах больше держаться на ногах, Чонгук падает на заправленную кровать и через минуту засыпает, укутавшись в мягкий плед.

***

      Чернота какая-то не такая. Она слишком вязкая и плотная, она не рассеивается, хотя должна. Чернота смешивается с подступающим мраком, теперь они повсюду: куда ни глянь, ничего не увидишь. Просто пустота. Так выглядит жизнь после смерти? Он умер? В груди накипает страх. Несётся по венам вместе с адреналином, касается сердца, которое уже бешено бьётся, отдаваясь ужасными толчками в висках. Дыхание учащается, а глаза бегают по мраку, пытаясь выхватить что-то, что не сливается с чернотой. Тот самый спасательный круг, не дающий рухнуть в дебри своих страхов, так и не находится. Волна паники подкрадывается ощутимо для сжавшегося в комочек Чонгука. Кажется, будто изо всех углов на него смотрят глаза. Их много, белки налились кровью, а зрачки до того расширены, что затмевают собой всю цветастую радужку. Кости их переломаны в ужасные фигуры. Ноги скрючены, руки – и того хуже. Они слепы, но не глухи. Они слышат дыхание, слышат страх. Они двигаются, купаются в непроглядной темноте, как в чёрном-чёрном море собственной ярости. Ещё чуть-чуть, и они нападут, не побрезгуют растерзать тело на летящие кусочки. Ещё чуть-чуть и…       Звенит будильник. По свой глупости Чонгук забыл выключить его – школа закончилась, никуда спешить не нужно, как и не нужно оставлять будильник. Чонгук распахивает глаза и дышит-дышит-дышит, он задыхается морским воздухом. Кошмары преследуют его с семи лет, и ничего с этим сделать он не может. Ко скольки бы психологам и психиаторам он не ходил, все лишь разводили руками, повторяя: «Травма детства, принимайте снотворное». Монстры всё не отступали, как не отступают и сейчас. Чонгук просто смирился с кровавыми картинками, которые обитают только в его голове. К наполненным костями шкафам, откуда смотрит переломанное нечто. Монстры прячутся под кроватями, под столома и стульями, обвивают ноги Чонгука, утягивая за собой в мир грёз. Монстры. Их рисует подпорченное сознание. Трещины пошли в нём ещё давно, а Чонгук просто вооружился дешёвым скотчем, чтобы предотвратить разрушение хрупкого внутреннего мира в его голове.       Солнечные лучи слепят глаза, и Чонгук садится, оглядываясь в комнате. При утреннем свете она оказывается достаточно просторной: в дальнем правом углу стоит заваленный бумагами деревянный стол с одиноким стулом; по другую сторону возвышается пустой шкаф. Кровать – прямо напротив окна, так что при желании Чонгук может вылезти на улицу, спустившись на землю по многолетнему дереву, растущему под окном. Листья его лезут в приоткрытое на ночь окно и бьются о стекло, качаемые порывами ветра.       Чонгук шарит по кровати в поисках очков. Вчера он даже не потрудился их снять, сразу же попадая в мир кошмаров и подкроватных монстров. Надеется, что хрупкие стёкла не пострадал, и оправа не погнулась – в ближайшей деревне вряд ли найдутся мастера, которым под силу починить сломанное. Чонгук смотрит на настенные часы – семь утра. Была б его воля, поспал ещё часов пять, чтобы точно выспаться после бессонных школьных ночей. Очки всё-таки находятся: лежат на полу у кровати, весело поблёскивая оправой. Чонгуку сразу легче становится на душе, и мир чёткости прибавляет.       Он тихо распаковывает сумку, раскладывает мятые вещи по шкафам и двум маленьким незаметным тумбочкам у кровати. Протирает скопившуюся на поверхности стола пыль и разбирает старые документы – некоторые из них датируются прошлым веком, и Чонгук с любопытством разглядывает их, но потом всё же складывает в выдвижной ящик. Документы не его, а читать то, что не принадлежит тебе без разрешения хозяина, вроде как, плохо, так что они находят своё место в побеге от яркости подступающего дня. В углу, между стенкой шкафа и стеной, стоит ваза с засохшими подсолнухами. Цветы опустили головки, лепестки осыпались на пол. Чонгук заворожённо водит кончиками пальцев по сухим стеблям, ведёт выше, касаясь высохшего чуда с осторожностью и восхищением на дне шоколадных глаз.       Постепенно Чонгук приводит комнату в тот вид, который хочет видеть каждый день: вещи убраны, пыль стёрта, а подсолнухи в потрескавшейся вазе уместились на разобранном столе. Всё так, как и должно быть.       Выглядывает из комнаты. Первая дверь справа – ванная комната, всё остальное оставлено для частых в доме гостей. В самом конце коридора ещё один балкон. Вид на море завораживает не хуже спрятанных в комнатах тайн бывших жителей, но Чонгук идёт дальше: после комнаты нужно привести в порядок себя. Причесать взъерошенные после сна волосы; умыться и почистить зубы; принять душ, в конце-то концов! Уборная оказывается маленькой, с растянувшимся над раковиной огромным зеркалом. По бокам душевой стоят разноцветные баночки, видимо, оставленные здесь уехавшими. Баночки нашли здесь своё место, утешение в далёком шуме прибоя и криках чаек. Чонгуку даже жалко их стало.       Холодные капли касаются разгорячённой на солнце коже, и тело Чонгука расслабляется. Приятно принимать душ утром, когда никто не торопит в школу, не стучит в хлипкую дверь, потому что забыл взять из ванной что-то нужное именно в этот момент. Чонгуку хорошо. Он прикрывает глаза, опирается головой о покрытую небесного цвета плиткой стену. В голову лезут воспоминания из ночного кошмара, за ними – окровавленные тела и острые зубы из прошлых. Хочется убежать как можно дальше от цепких пальцев ужаса, да никак не получается. Дыхание ускоряется, и на драгоценную секунду Чонгук теряет связь с реальностью: он совсем не здесь, нет, не в маленькой комнатке, а в необъятном море. Он тихо тонет, даже не пытается выбраться. И в морской глубине так спокойно, что и выбираться из помутнения не хочется. Можно я останусь здесь?

***

      Шлёпая босыми ступнями по деревянным ступеням лестницы, Чонгук слышит из кухни тихое шуршание пакетов. С мокрых волос капает вода, капли звонко ударяются о покрывшуюся мурашками кожу. По первому этажу плывёт дым: он растекается в воздухе, складываясь в причудливые формы. Поднимается к самому потолку, обвивает люстру тонкими нитями. Чонгук проходит сквозь рассеивающие фигуры, отправляя остатки дыма вслед за собой потоками воздуха.       Бабушка во всю орудует на кухне. В опоясанных кольцами пальцах мелькают поварёшки, лопатки для жарки и специи. На плите что-то кипит, плюётся маслом, а из тарелок на кухне валит горячий пар. Женщина напевает себе под нос прилипчивые мелодии из старого радиоприёмника, и Чонгук не решается прерывать то, что царит на кухне: будто отдельный мирок, где не думаешь о проблемах остального мира. Но женщина сама поворачивается, замечает застывшего в дверном проёме Чонгука.       – Доброе утро! Не думала, что ты встанешь так рано, – она машет рукой на стул, мол, садись, сейчас тебя кормить будем. Бабушка ставит на стол тарелку с дымящимися блинами и любимым Чонгуковым вареньем. – Я хотела написать записку, ну поскольку ты уже встал, то скажу: Намджуну в кофейне помочь надо, так что меня целый день не будет, поеду в город. В гараже велосипед стоит, если хочешь, можешь на нём по окрестностям прокатиться. Рядом деревня есть, чуть дальше – город. Ты тут не заблудишься, всё рядом находится, а даже если потеряешься, то местные жители приветливые, обязательно помогут тебе, – ты только не бойся попросить о помощи. – И женщина улыбается, а Чонгук в ответ только кивает, думая о загадочном Намджуне, его кофейне, и набивает рот вторым блином.       Бабушка и вчера многое поведала о жителях городка: кто чем занимается, какие сплетни гуляют по районам. Домик её хоть стоит на отшибе, как правило, пожилые люди всегда являются распространителями сплетен, и Чонгукова бабушка – не исключение. Она со вздохом вспоминала ушедших в мир грёз подруг и друзей; тех, с кем давно поссорилась. «Так и становятся незнакомцами, о которых знаешь всё». Рассказывала о приветливом Ёнсу; об отличнице Лисе, всегда помогающей со сложными темами; о Сынчоле, который всегда носится с младшими на детских площадках. Маленький городок живёт своей жизнью, а бабушка не прочь погрузится в неё с головой. Вот и Намджуну, который вчера не упоминался, нужно помочь с кофейней, снова вернутся в круговорот информации и света душ.       Потом на стол ставится чайник с самым лучшим чаем на свете, ещё несколько тарелок, но Чонгук не смотрит, что там лежит. Блины на завтрак солнечным днём – его всё. Бабушка собирается быстро, берёт звонкие ключи с тумбочки около выхода и, попрощавшись, уходит. Из двора раздаётся рык форда, треск мелких камешков под шинами.

***

      Оставляя за собой порядок, Чонгук выходит на балкон первого этажа. В лицо дует морской воздух, а взъерошенные – как бы Чонгук не старался их пригладить расчёской, всё безрезультатно – волосы на макушке печёт солнце. Чонгук растекается лужицей, наслаждаясь погодой. Не часто он бывает на море, чувствует исходящую от кромки воды свободу. На этом месте даже кошмары не кажутся такими ужасными, проблем просто не существует, потому что не только кухня – маленький мирок, но и весь дом. Атмосфера здесь любовно выстроена бабушкой и прошлыми хозяевами, радость навеки поселилась в уютных комнатах. И это не кажется чем-то неправильным, а, наоборот, вписывается сюда, как недостающий винтик при сборке мебели.       Внизу блестит песок. Выглядит слишком привлекательно, и Чонгук тут же вспоминает про велосипед, стоящий в гараже. Да и окрестности осмотреть нужно: ему жить в этом окружении три месяца, надо найти потайные места для пряток от самого себя и всего мира.       Да, всё-таки он сопливый подросток.       С трудом Чонгуку удаётся найти гараж. В первый день он его не заметил, пришлось по-новой осматривать дом, а вход нашёлся только с улицы. Обшарпанные большие двери с потёртостями на золотистых ручках – и вот Чонгук видит внутренности маленького строения. Рабочие инструменты лежат раскиданными на полу; пачки с семенами сложены в большую коробку прям у входа; лопаты, грабли, газонокосилки – кажется, тут можно найти всё, что душа пожелает. В ящичках стола хранятся мысли, и Чонгук их не трогает. Когда-нибудь он оставит частичку себя здесь, но сейчас слишком рано. Слишком непонятно, что же такого оставить, чтобы подходило наполненному чудесами месту.       У дальней стены обнаруживается искомое. Хлипкий на вид велосипед и доверия-то особо не внушает, но Чонгуку выбирать не приходится. Педали, скрипя, проворачиваются несколько раз. Чонгук находит в завалах машинное масло и смазывает поржавевшую цепь – звук, на удивление, пропадает. Велосипед видит дневной свет впервые за пять лет, выкатывается на дорожку. Чонгук садится на неустойчивую конструкцию и крутит педали, уносясь вдаль.       Чонгук выезжает на шоссе. Вокруг – царство природы, всплеск пробудившихся от вечно холодного сна красок. Чонгук уверен, что слышит в кустах шуршание фей и перепалки полевых духов. А ведь всего через месяц бескрайние равнины подсолнухов зацветут. Тогда Чонгук будет пропадать из дома на целые дни: подсолнухи манят его своей красотой и необыкновенностью; огромными лепестками и открытостью миру. Подсолнухи – частички солнца, упавшие на землю. Возможно, они так привлекают Чонгука из-за родства душ. Возможно, из-за чего-то другого, о чём Чонгук ещё не задумывался.       Следом его окружает лес. Скрывает синее небо листьями, берёт в плен неизвестными звуками. А следом идёт море. К нему ведёт каменистая дорожка, и велосипед с лёгкостью преодолевает препятствие в её виде, несётся вниз со скоростью ветра, отслаивавшейся краской с руля рассекает плотный воздух. Чонгук оставляет его около нижних скал, сам спускается по ним к кромке воды. Волны лижут мягкую кожу, плюются брызгами в лицо, а Чонгук улыбается. Давно он так не радовался самым обычным вещам. Море снова кажется бесконечным. Таким необъятным и далёким-далёким, манящим в свои глубины. Кто знает, какие тайны оно в себе таит? И вот Чонгуку кажется, что в синеве волн проскальзывает череда разноцветных хвостов, покрытых чешуёй. Всегда хочется верить в завораживающие сказки. Сколько бы тебе лет не было, красота легенд и всеми забытых историй привлекает наполненный унынием взгляд. Вселяет в душу интерес к тайнам мира и тому, что ещё не изучено. Нужно быть благодарным за то, что тебе даётся возможность чувствовать интерес, без него было бы туго, думает Чонгук.       Скалистый пляж обитания русалок находит отдельный уголок в любимых местах Чонгука. Расположен он недалеко от самих скал, и песок там мягкий. Чонгук снимает поношенные кеды и тонет ногами в мягкости. На небе собираются тучи, ветер, до этого почти не чувствующийся, усиливается. Можно представить себя героем детективного романа, который каждый раз приходит размышлять о произошедших преступлениях на давно заброшенный пляж. Или принцессой: она ждёт своего принца на белом коне уже который год – безрезультатно. Но Чонгук, конечно, выше всего этого. Мысли его далеки от нераскрытых убийств и замков с огнедышащими драконами, его внимание привлекает темнеющий силуэт. Сердце силуэта пропитанно темнотой, а по краям он светится, будто нечто неземное, спустившееся сюда, на обычный пляж, по глупой ошибке. Чонгуку кажется, что ему показалось, но он делает ещё несколько шагов – силуэт не исчезает. Приходится прийти к выводу, что это всё-таки реальный человек.       Ближе и ближе: неизвестный расположился на песке, не заботясь о чистоте рваных джинсов; между едва подрагивающими пальцами зажата сигарета. Пустой взгляд – в море. В тёмных глазах отражается бесконечность тайн.       – Пришёл просто посмотреть или избить меня? – спрашивает будничным тоном. Голос у него оказывается высоким, под стать завлекающей, ангельской внешности: рыжие волосы отдают спелыми апельсинами; шоколадные глаза смешивают в себе крепкий кофе и нежелание вставать по утрам. – Ты не волнуйся, я уже привык.       Вблизи видно, что руки у него дрожат намного сильнее, чем показалось сначала. Обвешанные жемчужными украшениями, они так и ходят ходуном. Увесистые бусины бьются друг о друга, но парень этого не замечает, делая следующую затяжку совершенно спокойно. Так и не скажешь, что он готов к тому, чтобы его избили. Чтобы издевались, ломая кости под крупкой кожей. В трясущихся руках Чонгук улавливает то самое, что заставляет выкуривать одну пачку за другой в полном одиночестве на каменистом пляже.       Чонгук садится рядом, стараясь не вдыхать едкий дым.       – А ты хочешь, чтобы тебя избили? – нарушает повиснувшую тишину. Смотреть на него не решается, будто только попробует, и разлетающийся в облака дым въестся в почерневшие глаза.       – Так намного легче, – хмыкает в ответ парень. Очередная длинная затяжка. В сером небе мелькают искорки, волны с силой бьются о мелкие камешки у самого берега – гроза надвигается неумолимо, так же, как и ночные кошмары. Море волнуется. – Легче думать, что каждый человек желает тебе зла. Зато потом не приходится разочаровываться в людях.       Чонгук кивает, будто и правда понимает странную для него логику. Может, так и правда проще. Но Чонгук по натуре своей – безнадёжный оптимист, и понять незнакомца сложно.       – И как тебя зовут?       – Чимин. Пак Чимин, – уточняет он и тушит остатки сигареты об песок.       – Чон Чонгук.       Тишина между ними не душит, она повторяет шелест волн и стук жемчужин. Всё вокруг вмиг окрашивается чёрно-белым, меркнет, и лишь темнота вод остаётся насыщенной и такой же пугающей. Ветер бьёт в лицо наотмашь, терзая рыжие волосы, а Чонгук решается посмотреть: Чимин совсем не чёрно-белый. Странно.       – Кажется, дождь собирается. Хочешь со мной прогуляться? Не похоже, что ты так и горишь желанием меня убить и закопать остывший труп в этих песках. Не нагружай их, пожалуйста, – они и так много тайн хранят. Слишком много, когда-нибудь все тайны обязательно всплывут. Один человек точно обнаружит мой труп. И будет скучать по мне. Или я ошибаюсь. Это место, знаешь ли, действует немного удручающе.       В его глазах – спокойствие и неподдельный интерес. Будто ему легче станет, если его мёртвого закопают в утягивающем песке, хранящем тайны. Но Чонгук встаёт первым, протягивая ладонь трясущейся Чимина. На головы падают первые капли. Они расплываются в маленькие лужи, и вот уже стучат по непробиваемой поверхности воды. Одежда быстро намокает и облепляет разгорячённое на солнце тело, а Чимин вскакивает с насиженного места и срывается на бег, так и не приняв руку. Несётся по пляжу в ту сторону, где оставлен был велосипед, и Чонгуку ничего не остаётся, как пуститься за ним. Адреналин бурлит в крови. Чонгук кричит Чимину, чтобы он его подождал, а Чимин только ускоряется. Из кармана по одной вылетают сигареты, остаются разлагаться здесь, в месте тайн. Черные пряди мешают обзору; временами кажется, что Чимин лишь далёкая тень с подрагивающим силуэтом, но никак не реальный человек. Человек, который смеётся звонко, несмотря на потерявшиеся пачки маленьких убийств и скопившейся пепел в лёгких; у которого трясутся руки от скрытого страха новых синяков; с которым Чонгук познакомился несколько минут назад, а уже видит в нём что-то родное. Его не хочется оставлять одного на пустом пляже со своими кошмарами в голове, и, как только оказывается у велосипеда, Чонгук усаживает Чимина за собой. Крутит педали, не чувствуя боли от врезающегося в кожу металла, – кеды он оставил на погребённом под дождём пляже. Но проносясь по знакомым местам дороги, Чонгук об этом не вспоминает, лишь судорожно ища в ощущениях руки, обхватывающие его со спины. Хоть бы не свалился, думает Чонгук, когда добрые две трети путя завершены, остаётся лишь поле и маленький лесок – остаток они проезжают всего за десять минут. Сердце стучит в висках болью, и Чонгук смеётся. От крови, стекающей по ногам, от дыхания Чимина в шею, от барабанящего дождя и забытых кед. Всё это – нереально, просто не может быть тем, что произошло в мире скучного Чонгука. Чонгука, который приехал из Сеула, чтобы забыть о кошмарах, а в итоге заводит дружбу с воплощением одного из них.       Заваливаются на порог под стук капель об цветочные горшки и дышат-дышат-дышат, пытаясь не утонуть в чем-то помимо стекающей по коже воды. Чонгук улыбается. В Сеуле, где дни его точно сочтены, такого веселья никогда не было. Но там и не было Чимина, который без приглашения входит на кухню и располагается за столом. Чонгук, в принципе не против: приносит несколько полотенец из своей комнаты, достаёт из гудящего холодильника остатки еды.       – У тебя красиво, – отпивая горячего чая из покрытой трещинами кружки, говорит Чимин. – Стойко пахнет чем-то святым и далёким.       – Морем?       – Возможно. – Он делает ещё один глоток.       – Была бы моя воля, остался бы здесь на всю вечность. Не хочу обратно в Сеул. – Открывает расписанное зелёной краской окно: там, в морских просторах завывает ветер.       – О, так ты Сеульский!       – Тебя это смущает?       – В тебе ни капли.       И разговор идёт о русалках на берегу, сказках из покрытых пылью книг и засохших подсолнухах на столе Чонгуковой комнаты. Чимин признаётся в своём страхе перед синяками, Чонгук – перед «взрослостью». Оба сходятся во мнении, что и то, и другое – жизнь без света солнечных лучей. «То есть ужасно. Представь, что было бы без солнца? Все цветы завянут, мы не сможем друг друга видеть, а море никогда не будет сиять!» – воодушевлённо поясняет Чимин, закуривая на кухне. Чонгук ему не запрещает – всё равно выветрится перед приходом бабушки. Да и дым легко перекрыть сожжёнными пачулями, которые Чимин находит на самой верхней полке шкафчика в углу. Кухня – их отдельный мир, где они готовы делиться друг с другом самыми сокровенными секретами. Тёмными-тёмными, темнее любого мира без солнца. Потому что мозг человека способен порождать непреодолимый мрак, потому что людям свойственно саморазрушение. А если выговориться, становится легче.       – Мы – незнакомцы.       – Что плохого в том, что знаешь о незнакомце всё?       Чимин показывает гематомы и порезы на внутренней стороне запястий вместе с вытатуированными фазами луны, Чонгук – родинки на том же месте. Приходят к выводу, что Чимин в прошлой жизни был поехавшим от увиденного им призрака старикашкой, а Чонгук погиб ещё в детстве, будучи пятилетней крохой утонул в озере на заднем дворе маленького домика в глухой деревушке. Чонгук рассказывает о друзьях из Сеула – Ёнджуне и Бомгю, – сумевшим найти утешение в объятиях друг друга и поцелуях на высотках. Чимин ведает историю о вечно недовольном Юнги и жизнерадостном Хосоке. О Намджуне, который заправляет кофейней в городе; о Джине, чью симпатию к Намджуну видят все, но только не он. Вспоминает розовые рассветы на крышах двухэтажных домов, Намджуновый кофе, но осекается, когда в разговоре всплывает Юнги. Чонгук почти понимает, в чём дело.       – У нас в городе хорошо, – тихо вздыхает Чимин.       А потом рассказывает о теле Ёнсу, найденном в реке; Лисе, у которой на руках порезов больше, чем веснушек у малыша Феликса из начальных классов; Сынчоле, защитнике маленьких детей, чьи кости были изодраны в клочья. Имена насильников Чимин не называет – просто не может найти в себе силы. А Чонгук не настаивает, лишь грея ладони Чимина в своих. Когда он будет готов – он расскажет, Чонгук не сомневается. Нужно лишь немного подождать. Странен контраст представлений разных поколений на город. Но в чём все сходятся – город любит своих жителей так же, как и жители его. Любят ли люди друг друга – совершенно другой вопрос, на который точного ответа у Чимина не находится.       – Наверное, – отвечает он задумчиво, – наверное, да. Я не видел ненависти.       – Но чувствовал её, правильно?       – Ненависть другая, солнце. Она не такая, как в Сеуле. Она не разъедает изнутри. Тут больше похоже на дым или те же сигареты. Ненависть постепенно убивает, а ты этого даже не чувствуешь. Просто не понимаешь, что делаешь что-то в своей жизни не так. Это зависимость.       Чонгук кивает. Чимин воспринимает всё это массовой болезнью, теми же сигаретами, которые снова выкуривает, стряхивая пепел в разноцветную кружку. То, что произошло с ним нельзя назвать последствиями болезни. Чонгук не готов понимать или оправдывать тех, кто это совершил. Чимин для него за несколько часов становится ближе всех, личным ангелом с философскими рассуждениями о жизни и продолжительности смерти. Он умеет расположить к себе – если бы только хотел, подружился бы со всем городом, и в этом Чонгук не сомневается.       – Расскажешь мне о Юнги? – просит Чонгук, а Чимин потирает луны на запястье. Их у него пять. Вытатуированы с нескрываемой заботой и изящной красотой – полностью соответствует Чимину.       – Юнги, он… Юнги умеет бить татуировки. – Чимин кивает сам себе, чуть ли не сдирает мягкую кожу запястья вместе с чернилами. – Он высокий и быстро раздражается, любит тишину и покой и где-то в глубине души мечтает стать композитором. Знаешь, он очень похож на котёнка, но яростно это отрицает каждый раз. И улыбка у него светится планетами в ночном небе, а волосы выкрашены в мятный. Хотя чаще всего он остаётся блондином. И осветлитель совсем не портит пряди, они всё такие же мягкие.       Чимин говорит долго, изливает душу, а по щекам слёзы катятся сияющими драгоценностями. О любви своей рассказывать больно, перечислять из-за чего влюбился – ещё хуже. Потому что понимаешь, какой на самом деле человек прекрасный и интересный. Себя же ощущаешь серой посредственностью, что только и может пускать в мысли грёзы о несбыточном. А Чонгук слушает, понимает, как на самом деле это важно для Чимина. Перед тем, как тот снова наденет маску чудака с ледяным сердцем, стоит высказаться. Даже если Чонгук для него – незнакомец, о котором знает он слишком много.       Чимин уходит в сумерках, когда дождь уже заканчивается. Сырость улицы пробирается в дом по половицам, и Чонгук ёжится от холодного ветра. Отдаёт Чимину, одетому в лёгкую футболку, свою толстовку и провожает до хлипкой калитки. Чимин смотрит с благодарностью на дне безжизненных глаз, тянется в карман, но останавливает себя. Закапывает то, что не выпало, в земле около порога и топчет землю подошвами ботинок. Никотин – не выход, намного приятнее говорить о внутреннем, чем заставлять это замолчать.       – Ты завтра долго не спи, – напоследок говорит он. – Хочу познакомить тебя с нашими.       Чонгук возвращается домой в полной уверенности, что Чимин сейчас находится в правильном месте – в окружении тех, кого он с гордостью может называть семьёй.