Правда
26 июня 2026 г., 19:39
Зву-ки. Гортанный смех, голос с хрипотцой, скрежет сминаемого металла.
Сердцебиение – твёрдое, жёсткое, оглушительно-громкое, такое мощное, что внутренности невольно содрогаются.
Запахи. Порох, дым, поганые сигареты… аромат роз – намного реже. Последнее отвратительно, тошнотворно, раздражает Джона до зубного скрежета.
Он сидит, вздёрнув подбородок. Кадык дёргается, ходуном ходит. Джон чувствует, как в виски ржавые гвозди загоняют, а он от этого будто бы удовольствие получает.
Больше. Крепче. Сильнее.
Каждая боль ложится швом на пустоту, каждый смутный образ обретает детали, подробности, заполняет дыру в его воспоминаниях – и в нём самом. Джон восстанавливает память. Медленно, с оглушительным скрипом и, ради всего святого – чувствует себя живым, будто сквозь эту ебанутую боль ему, наконец, возвращают возможность дышать в полную силу. Ему по-прежнему плохо. После каждого сеанса с Кейт Хоумлендер едва не трясётся, молча прикусывает язык до крови, незаметно стирает капельки пота. Он заполняет свою голодную, тоскливую бездну и образ Солдатика туда входит, как влитой. Джон пересматривает все его фильмы и ловит себя на глупой улыбке. В фильмах Солдатика рисуют непогрешимым, а он его знал другим… грубоватым. Сильным. Решительным. Нас-то-я-щим. Джон подсаживается на собственные воспоминания, как на наркотики. Ему мало, блядски мало, нужна ещё доза, е… — … Как странно. – выдыхает Кейт, бережно восстанавливая последнее воспоминание. — Что именно? – Хоумлендер хмурится, почти стонет от боли, чувствуя разъедающую, больную горечь. — Я просто… простите, сэр. – Кейт смущённо улыбается, а потом поджимает губы. – Я в каком-то смысле… его фанатка. Джон смотрит на неё нечитаемым взглядом. Он, если честно, нихера не понимает, зачем она это говорит. — Я обожала… все фильмы с ним. Читала комиксы. Даже постеры собирала. – мечтательно выдыхает Кейт. – И только сейчас, восстанавливая ваши воспоминания, поняла… Это немного забавно, но у вас такая же улыбка, как у него. Сама манера кривить губы, а потом широко улыбаться… Кейт продолжает что-то говорить, но Хоумлендер её не слушает. Он просто сидит, уставившись в стену. Джон всё не мог понять: по-че-му? Почему эти скоты стёрли воспоминания о Солдатике? Чтобы держать его под контролем? Чтобы скрыть факт смерти? Но провал миссии в Никарагуа долго был засекречен. Так, по крайней мере, говорили… Солдатик исчез на год, прежде чем объявили о его героической гибели. Странное предчувствие копошилось в мозгах Джона трупными червями. Он медленно, шумно выдыхает сквозь зубы и, наконец, улыбается: — Ты мне очень помогла, Кейт. Правда, я тебе благодарен. Он подарит девчонке всё, что было обещано. Но прежде… Делает звонок Эшли: — Подготовь для меня архивы. Нет. Я сам приду – и всё вскрою. Даже, блять, засекреченные данные. Вы-пол-няй.***
Стэн Эдгар знает, что Хоумлендер придёт к нему. Перетряхнув всю башню Воут, сменив неугодных на послушных – Джон явится и потребует ответов. Империя Эдгара рушится на глазах, разлетается жалким карточным домиком без вменяемой опоры. Стэна обвиняют в растрате, в превышении полномочий, на него повесили кипу чужих грехов и сделал это Хоумлендер. Не в одиночку, при поддержке иных людей (и нелюдей), но всё же сделал. А теперь Эдгар молча стоит на вершине своего краха, не в силах что-то изменить. Тяжёлая вибрация прокатывается по воздуху, сигнализируя о прибытии Джона. Стэн прикрывает глаза, мысленно считая до ста. Хоумлендер, их лучший эксперимент… все надежды были на него. Джон умнее, быстрее, сильнее многих суперов. Лучшие черты, бесспорное подчинение. И всё же, он не желал подчиняться до конца. Вероятно, эту часть он унаследовал от своего настоящего отца. Стэн знает, зачем пришёл Джон. Это вопрос времени: когда Хоумлендер проникнет в самую суть Воут, вскроет секреты, о которых иные молчали десятилетиями… Тот день настал. И Эдгар встречает лучшего героя Америки в изолированной камере. — Поговорим? – голос Джона насмешливый, жестокий, дребезжащий изнутри от раздирающих эмоций. — Если хочешь. – Стэн отвечает спокойно и устало. – Полагаю, ты добрался до архивов компании. — Да. Губы Хоумлендера расплываются в кривой ухмылке: — И ты знаешь, что именно я обнаружил. Стэн слабо улыбается. Вместо ответа он спрашивает: — Что ты сделал с Барбарой Финдли? Усмешка Хоумлендера становится чуть шире. Он склоняет голову набок, разглядывает Эдгара с хищным пренебрежением и, наконец, говорит: — Ничего особенного. Нахер переломал ей все кости, но она жива. Старая карга, пока что, дышит. Стэн морщится: — Бессмысленная жестокость. — Да, конечно… ваша жестокость имеет много смысла. – Джон делает шаг вперёд, руки сжимаются в кулаки. – Я жил в лаборатории под присмотром учёных. Меня программировали, изучали… почти препарировали, будто я – вовсе не человек. Просто податливый кусок мяса. Гниющая херня, которую можно резать до победного конца. Я думал, что появился из пробирки. — Так и есть, Джон. —… но у меня был отец. Настоящий. Живой. А вы… Скрыли его от меня. – смех, сорвавшийся с губ Джона, был искажённым, до одури пугающим. – Лгали, но всё равно позволили ему побыть рядом, прежде чем отправить на ту миссию. Я знаю, Стэн: ты отправил его на смерть. Не понимаю только: по-че-му? Какого, блять, хера? Эдгар долго смотрит ему в глаза, прежде чем проронить: — Он не твой отец. Он тебя не воспитывал. Тебя воспитали… Создали мы. От Солдатика в тебе только гены, да и те – паршивые. Я много раз думал: лучше бы они взяли генетический материал Бомбсайта, или Торпедо. Но Воут всегда выбирали сильнейших. А он был сильнее. — Да мне похуй на ваше воспитание. Он мой отец – и это правда. Так почему от него избавились? – Хоумлендер навис над Эдгаром, едва сдерживаясь от лазерного взгляда. — Ты так и не понял? – Стэн улыбается. – Из-за тебя. Солдатик… был неудачным экспериментом. Самовольным. Жестоким. Но мы вырастили тебя – и ты должен был его заменить. Вот и вся правда, Джон, довольно очевидная. Мы отправили твоего отца на пенсию принудительно, потому что надеялись на твою силу. А ты… не оправдал ожиданий. Хоумлендер отшатывается, как от удара. Он тяжело, яростно дышит, прежде чем сухо рассмеяться: —… ясно. Интересно, в кого же я такой бесчеловечный? Полагаю, это ваша заслуга, Стэн. — Ты меня не убьёшь. – спокойно говорит Эдгар, когда руки Хоумлендара впиваются в его воротник. – Тебя учили ждать одобрения от родительской фигуры. Быть послушным. Помнишь, Джон? — Да, верно… только вот ты – не мой отец, старый ублюдок. – Хоумлендер поджимает губы. – Но я тебя не убью. Я сломаю тебе ноги. Переломаю все кости так, чтобы они не срослись нормально. Ты выживешь, Стэн, но станешь инвалидом, который всю оставшуюся жизнь будет ссать под себя и нуждаться в чужой помощи… Джон коротко замолкает и широкий оскал кривится на тонких губах: — Знаешь, отец учил меня не убивать других, если могу сдержаться. Потому что любую мразь дома ждут… близкие. Родные. У тебя такие тоже есть, Эдгар. Поэтому… Если ты посмеешь хоть словом, хоть делом пойти против меня – я начну убивать твоих родных. Одного за другим, они будут подыхать в муках. А когда ты останешься совсем один, настолько, что некому будет подтирать тебе задницу и хоронить твой дряхлый труп… вот тогда я буду по-настоящему доволен, Стэн.Его голос стих. До первого хруста костей.
