Серебряная цепь | The Silver Chain

Запах сырого камня и вековой пыли пропитывал воздух узкого коридора седьмого этажа. Здесь, вдали от гостиных факультетов и гулких главных лестниц, царила особенная, звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ноябрьского ветра за стрельчатыми окнами. Пламя в чадящих факелах едва колебалось, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Северус Снейп стремительно шел, почти бежал, и полы его черной мантии хлестали по щиколоткам. Его бледное лицо с крючковатым носом было напряжено, черные, сальные пряди волос падали на глаза, но он не убирал их. Он знал, куда идет, знал, зачем. Этот заброшенный класс, заставленный сломанными партами и покрытый толстым слоем пыли, был его убежищем, местом, где он мог в одиночестве штудировать «Продвинутое зельеварение» или записывать на полях пергамента собственные, далекие от одобрения учебной формулы да и зелья. Его длинные, желтоватые пальцы крепче сжали ремешок сумки. Он спешил. Спешил что бы никто его не увидел, ни одна живая да и не живая душа. Он обязан был написать собственные мысли, тому мимолетному озарению о модификации Оборотного зелья, которое посетило его за завтраком и теперь жгло мозг, требуя немедленной записи, пока его не отвлекли глупые крики гриффиндорцев или натужное хихиканье Эйвери. Он почти достиг двери — низкой, деревянной, с облупившейся краской, — когда воздух вокруг сгустился. Не звук, не свет, а именно само пространство изменилось, став упругим и враждебным. Снейп замер на полушаге. Буквально несколько шагов отделяло от класса. Слишком поздно. — Глядите-ка, Нюниус, — протянул ленивый, полный насмешливого превосходства голос, и от этого голоса у Снейпа мгновенно сжались челюсти до скрипа. — Решил прогуляться? Попудрить свой знаменитый нос? Из тени гобелена которые остались за спиной, скрывавшего нишу с рыцарскими доспехами, выступил Джеймс Поттер. Они появились неожиданно, Северус был уверен что никто не видел ,да и не знал что он собирался сюда. Вопрос – как? Он не просто вышел — он появился, заняв собой пространство, как захватчик. Его очки в тонкой чёрной оправе поблескивали в полумраке, скрывая выражение карих глаз, но широкая, самоуверенная улыбка и без слов говорила о том, что охота началась. Рядом с ним, как гончая на невидимом поводке, очутился Сириус Блэк. Красивое, породистое лицо Блэка не выражало веселья Поттера — только холодную, брезгливую скуку, которая была страшнее открытой угрозы. Он неторопливо крутил в пальцах волшебную палочку, и это небрежное движение напоминало хищника, точащего когти перед броском. — Что вы тут забыли, Поттер? — голос Снейпа прозвучал ниже, чем обычно, гортанно, он попытался уйти от их, но путь ему преградил Питер Петтигрю. Мелкий, суетливый, он семенил передним и своих кумиров, нервно озираясь, не идет ли кто. Он был сторожем, загонщиком, и его водянистые глазки блестели от восторга. — О, Нюниус не в духе, — протянул Сириус, и его серые глаза наконец остановились на Снейпе, словно только что заметили прилипшую к подошве грязь. — Что наконец-то выьрался из своей дыры? — Заткнись, Блэк, — прошипел Снейп, и правая рука дернулась к карману мантии, где лежала палочка. Это было ошибкой. Они только этого и ждали. — Экспеллиармус! — в один голос, почти лениво, произнесли Джеймс и Сириус. Два луча ударили одновременно. Палочка из руки Снейпа вылетела, словно подброшенная невидимой пружиной, прочертила дугу в пыльном воздухе и со стуком упала на каменный пол у ног Питера. Питер носком ботинка отшвырнул ее в темный угол. Снейп отшатнулся, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то у горла, но он не показал страха. Его черные глаза горели ненавистью, чистой, незамутненной, какая бывает только у подростка, загнанного в угол. Их было трое. Четверо, если считать Люпина, который стоял в отдалении, прислонившись к стене с книгой в руках, он ни читал его. Он не участвовал, но и не уходил. Староста, подающий надежды. Его молчаливое согласие было самым мерзким ингредиентом в этом зелье. — Что, даже заклинания нормального не знаешь? — Джеймс сделал шаг вперед, играя своей палочкой. — Только свои грязные штучки, от которых бородавки выскакивают? — Поттер, ты идиот, — четко, раздельно произнес Снейп, глядя ему прямо в глаза. — А твои дружки – поддакивающее тебе быдло. Джеймс не вспылил. Его улыбка стала только шире. Он обернулся к Сириусу. — Слышал, Бродяга? У Сопливого открылся дар красноречия. Может, подарить ему что-нибудь на память? Чтобы не забывался. — Есть одна мысль, Сохатый, — отозвался Сириус, и его тон стал деловым. Снейп напрягся. Он уже готовился к боли или какому-нибудь особо унизительному сглазу. Но Поттер опустил палочку. Вместо этого он запустил руку под мантию и извлек нечто, чего Снейп никогда раньше не видел. Это был тонкий серебряный браслет, вернее, его подобие. Он состоял из мелких, почти невидимых звеньев, соединенных в сложный, спутанный узор, напоминающий руну, которую невозможно было прочесть. Он не блестел, а скорее матово мерцал, впитывая скудный свет факелов. — Где ты это взял? — быстро спросил Люпин, оторвавшись наконец от звезд на небе. Его голос звучал встревоженно. Он сделал шаг от стены. — Джеймс... — Нашел, Лунатик. — небрежно бросил Поттер, взвешивая вещицу на ладони. — В одном очень старом тайнике. Штучка явно занятная. Смотри. Он щелкнул пальцами, и цепочка в его руке зашевелилась, словно живая. Снейп рванулся вбок, в единственный оставшийся проход, но Петтигрю, осмелев, толкнул его плечом обратно. Блэк взмахнул палочкой. — Петрификус Тоталус! Тело Снейпа мгновенно одеревенело. Ноги приросли к полу, руки прижались к бокам, словно скованные стальными обручами. Он мог только смотреть, не в силах пошевелить даже головой. Ужас ледяной змеей пополз по позвоночнику. Он видел только приближающееся лицо Поттера — довольное, раскрасневшееся от ощущения полной власти. — Не бойся, Нюниус. — голос Поттера звучал интимно, почти ласково, что было хуже крика. — Мы даже не знаем, что эта штука делает. Вдруг она превращает сальные патлы в шелк? Или нос в нормальный? Ты станешь нашим маленьким экспериментом. Ты же любишь эксперименты? Сириус коротко хохнул. Это был звук, которым можно колоть лед. — Джеймс, не дури — голос Люпина стал тверже, в нем зазвенел металл. — Мы не знаем свойств. Отдай сюда. — Не будь занудой, Римус — отмахнулся Поттер, не оборачиваясь. — Питер, держи его, на всякий. Петтигрю с готовностью вцепился в окаменевшее плечо Снейпа, хотя тот и без того не мог пошевелиться. Его липкие, потные пальцы сжались на черной ткани. Поттер шагнул вплотную. От него пахло дорогой метлой, ветром и чем-то лимонным. Он смотрел на Снейпа с высоты хоть ростом был ниже, с высоты своей красоты, своей популярности, своей неуязвимости. Его пальцы, держащие извивающуюся цепочку, были ловкими, без единого шрама. — Вот так, — прошептал он и одним резким, отработанным движением застегнул артефакт на запястье Снейпа. Снейп не почувствовал ничего. Секунду. Другую. Петтигрю нервно хихикнул. Сириус наклонил голову, разглядывая дело своих рук с видом пресыщенного ценителя. Поттер отступил на шаг, его улыбка чуть дрогнула. — Может, сломано? — предположил он. А потом начался ад. Сначала по руке, от того места, где холодный металл коснулся кожи, побежали мурашки. Не просто озноб — это было ощущение, будто тысячи крошечных игл впиваются в каждую клеточку одновременно. Боль пришла следом. Не острая, не режущая. Она была всепоглощающей, тянущей, она шла изнутри, из самого нутра костей. Снейп попытался закричать, но заклятие оцепенения держало его челюсти сжатыми. Из горла вырвался лишь сдавленный, животный стон. Он видел, как вытянулось лицо Поттера. Как Блэк перестал ухмыляться. Как побледнел Люпин, делая шаг вперед, отталкивая остолбеневшего Петтигрю. Но все это было где-то далеко, по ту сторону огненной реки боли, которая текла теперь по его телу. Мир завертелся, смазывая краски. Собственное тело предавало его. Ему казалось, что его выкручивают, как мокрую тряпку. Суставы заскрипели, защелкали, меняя свою форму. Глаза заволокло мутной пеленой, но и сквозь нее он увидел самое страшное они видел животный испуг в глазах своих обидчиков. Но в этот момент он не мог об этом думать, он вообще ни о чем не думал. В голове даже не было мысли о том что возможно эта последние секунды его жизни.

Резкий свет всё оборвал.

***

В висках стучал перестук колёс. Я ещё слышал его — мерный, убаюкивающий ритм Хогвартс-экспресса, который уносил меня прочь от серого, промозглого Кокворта в неведомый, манящий мир. За окном мелькали зелёные пятна — поля, живые изгороди, клочья тумана. Воздух в купе пах нагретой солнцем обивкой, сладковатым паровозным дымом и едва уловимо её волосами. Лили сидела напротив, поджав ноги, и читала потрёпанный учебник по трансфигурации, который я ей дал ещё тогда, когда мы вместе заворожённо листали его у реки. Её рыжие волосы падали на страницу, и она то и дело заправляла их за ухо рассеянным движением. Я смотрел на неё и чувствовал тугой, горячий клубок в горле — смесь восторга и ужаса. Хогвартс. Мы правда едем в Хогвартс. Я хотел сказать ей что-то важное про Слизерин, про то, что всё обязательно будет хорошо, про то, что я никому не позволю её обидеть, но слова застревали, и я просто смотрел, как солнечный зайчик дрожит на её щеке. А потом всё оборвалось. Не так, как обрывается сон, — нет, слишком грубо, слишком телесно. Меня словно дёрнули за позвоночник, вырвали из одного мира и швырнули в другой без предупреждения. Вместо тепла и покачивания вагона на меня обрушился холод - каменный, подземный, пробирающий до костей. Вместо мягкого сиденья подо мной оказался жёсткий, ледяной пол. Воздух ударил в ноздри сыростью, пылью и чем-то затхлым, как в старом подвале. Я задохнулся. В ушах стоял звон, перед глазами всё плыло. Тело ощущалось чужим, непослушным, и в первое мгновение я даже не понял, почему. А потом почувствовал ткань. Она была везде. Грубая, чёрная, тяжёлая, она облепила меня складками, как саван. Рукава свисали далеко за пальцы, ворот сполз с плеч, открывая ключицы. Я попытался пошевелиться - и мантия, которая явно была мне на несколько размеров велика, поехала по полу, заставив меня запутаться в ней ещё сильнее. А туфли просто слетели с ног, оставив меня босым на ледяных плитах. Сердце пропустило удар. Это была не моя одежда. Совсем. Слишком большая. Слишком взрослая.Где-то рядом с глухим стуком упало что-то тяжёлое кажется, сумка, тоже слишком большая. Меня затрясло. Где я? Где поезд? Где Лили? Последнее, что я помнил - её смех, тёплое плечо рядом, наши общие мечты о Хогвартсе... А теперь я здесь, в каком-то тёмном коридоре, закутанный в чужую мантию, пахнущую затхлостью и чем-то резким, химическим. Я судорожно вдохнул и резко сбросил с лица край тяжёлой ткани. В глаза ударил свет факелов. Я зажмурился, а когда открыл глаза - увидел их. Четыре тени. Четыре пары глаз, смотревших на меня сверху вниз. Они возвышались надо мной, как великаны из детских страшилок, - высокие, широкоплечие, в мантиях, отбрасывавших длинные ломаные тени на каменные стены. Один - со взлохмаченными чёрными волосами и очками, в которых плясали отблески пламени, смотрел с таким ужасом, будто увидел привидение. Второй - красивый, темноволосый, с надменным, но сейчас перекошенным паникой лицом, держал палочку так, словно забыл, зачем её достал. Третий, самый низкий и сутулый, топтался позади, нервно вцепившись в мантию красивого, и его водянистые глазки испуганно бегали. Четвёртый стоял чуть поодаль, но именно его лицо я запомнил яснее всего русые волосы, шрамы, пересекавшие уставшие глаза, и выражение ледяного, с трудом сдерживаемого гнева, смешанного с чем-то похожим на боль. Ни одного знакомого лица. Ни Лили, ни приветливых студентов, ни кого-то, кто объяснил бы, что происходит. Только эти четверо, глядящие на меня с таким ужасом, словно я был чем-то противоестественным. Я отполз назад, вжимаясь спиной в холодную стену, и слишком длинные рукава заскребли по камню. Сердце колотилось где-то у горла. Мысли неслись вскачь: где я, кто они, почему они так смотрят, почему мне холодно, где моя одежда, где Лили... Лили. — Где я? — мой голос прозвучал неожиданно высоко, по-детски, и от этого звука красивый темноволосый парень вздрогнул, будто его хлестнули. — Кто вы такие? Что вам нужно? Я хотел, чтобы это прозвучало грозно, как у отца, когда тот был зол. Но вышло жалко — дрожащий, срывающийся голос ребёнка, потерявшегося в незнакомом месте. Один из них тот, что со шрамами медленно опустился на корточки, стараясь не делать резких движений. Его лицо, только что искажённое гневом, разгладилось в попытке изобразить спокойствие. — Всё хорошо, — сказал он, и голос у него был усталый, но мягкий, с хрипотцой. — Ты в безопасности. Мы не причиним тебе вреда. Но я не верил ему. Я не верил ни одному из них. Потому что видел — по их лицам, по тому, как напряжены их плечи, как побелели костяшки пальцев у красивого темноволосого, случилось что-то страшное. Что-то, чего они сами не ожидали. И я - в самом центре этого. Один, в чужой одежде, в незнакомом коридоре, без малейшего понятия, как сюда попал и кто эти люди. Где-то вдалеке, за пределами этого коридора, шла жизнь. И где-то там, возможно, ехала Лили — в Хогвартс-экспрессе, смеялась и не знала, что меня больше нет рядом. А я застрял здесь, в этом моменте, под прицелом четырёх пар глаз, которые смотрели на меня так, будто я уже не был собой. И от этого становилось по-настоящему жутко.