cerasus

      За окнами общежития университета Васэда медленно сгущались сумерки. Октябрьское небо окрашивалось в глубокие синие тона, и первый холодок осени уже пробирался сквозь неплотно закрытую раму. Где-то вдалеке слышался приглушенный шум вечернего Токио — сигналы машин, гул метро, обрывки разговоров прохожих, но здесь, в маленькой комнате на четвертом этаже, царила своя напряженная тишина.       Эванесса сидела на подоконнике, поджав под себя одну ногу, и листала потрепанный том манги. Короткие розовые волосы влажными прядями падали на лоб — она только что вернулась с тренировки по кендо, и в комнате все еще витал слабый запах пота и металла. На ней была свободная футболка и чёрная юбка, и только тонкий ремешок-подвязка на бедре, по старой привычке оставшийся от дневного наряда, напоминал о той игривой, чудаковатой девушке, которую знали преподаватели литературы. Палец скользил по странице, но глаза бегали по строчкам слишком быстро — она не читала. Она ждала.       Яо Гуан сидела за своим столом в противоположном углу комнаты. Серебристо-белый хвост, собранный высоко на затылке, переливался в свете настольной лампы синими и голубыми отсветами — длинные пряди спускались по спине, касаясь изгиба талии. Сегодня на ней был домашний халат из темно-синего шелка с вышивкой золотыми нитями — редкий компромисс между врожденной любовью к роскоши и утилитарностью общежитской жизни. Бледные пальцы с синим лаком лежали на клавиатуре ноутбука, экран был заполнен таблицами и графиками — ее дипломный проект по экономике поведения требовал статистического анализа. Но курсор мигал уже добрых пять минут в одном и том же месте.       В комнате работал маленький обогреватель — старый, с надоевшим дребезжанием, но без него в октябре становилось слишком сыро. На стенах висели постеры: с одной стороны — репродукция Хокусая, с другой — кадр из последнего аниме-сериала, который смотрела Эванесса. Две тумбочки: на одной — стопка комиксов и пустая кружка с отпечатком помады (розовый, ее любимый), на другой — идеально ровная стопка учебников, подставка для ручек и серебряная шкатулка с украшениями. Дверь в ванную приоткрыта, оттуда тянет влажным холодом и мятной пастой.       Эванесса захлопнула мангу с глухим хлопком и потянулась, выгнув спину, как кошка. Кости хрустнули. Она перевела взгляд через комнату — туда, где Яо Гуан сидела неподвижно, лишь изредка моргая. — Ну что, — голос Эванессы звучал расслабленно, почти лениво, но в нем чувствовалось напряжение, — на сегодня с аналитикой всё? Или ты собралась удивлять мир новым витком эконометрики?       Яо Гуан не обернулась. Но пальцы медленно оторвались от клавиатуры — сначала одна рука, потом вторая, и легли на стол, аккуратные, ухоженные, словно фарфоровые. — Мне нужно закончить кластеризацию выборки, — ответила она, и голос был ровным, безэмоциональным, как у робота. — У нас дедлайн в понедельник. Не все учатся на факультете, где можно сдавать комиксы вместо курсовых.       Губы Эванессы растянулись в той самой загадочной улыбке — расслабленной, почти снисходительной. — Ой, ну что ты, Яо-тян, — она спрыгнула с подоконника, босые ступни мягко коснулись холодного пола, — мои комиксы научили меня куда большему, чем твои биржевые сводки. Например... — она сделала несколько шагов к центру комнаты, — например, что иногда важнее уметь ждать. И знать, когда нужно просто расслабиться.       Она остановилась на половине пути, в трех метрах от стола Яо Гуан, и склонила голову набок, рассматривая напряженную спину соседки — ту, что была скрыта под шелком. Плечи Яо Гуан были слегка приподняты, мышцы застыли в ожидании.       Яо Гуан медленно закрыла ноутбук. Крышка щелкнула, и в комнате стало тише — обогреватель продолжал свое монотонное дребезжание, за окном крикнул ворон. — Ты о чем сейчас? — спросила Яо Гуан, все еще не оборачиваясь. Голос звучал холодно, но слишком быстро — слишком ровно, чтобы быть искренним. Эванесса сделала еще шаг. Потом второй. — Пятница, — сказала она, встав за спиной Яо Гуан. — Ты забыла? У нас ритуал.       Она подняла руку и провела кончиками пальцев по воздуху в нескольких сантиметрах от хвоста Яо Гуан — не касаясь, но так, что тот, кто сидел за столом, мог почувствовать тепло, исходящее от ладони.       Яо Гуан не дрогнула. Но пальцы, лежащие на закрытом ноутбуке, медленно сжались. Ногти с синим лаком на мгновение побледнели от напряжения. Комнату наполнил слабый аромат её духов — дорогих, с нотами ириса и черного чая, — который смешался с запахом влажных розовых волос Эванессы, когда та наклонилась чуть ближе.       Серебристо-белый хвост колыхнулся — Яо Гуан резко повернулась на стуле, и теперь они смотрели друг на друга: одна — сидя, с каменным лицом и фиолетово-синими глазами, в которых плясали искры приглушенного света, другая — стоя, с полуулыбкой на губах и расслабленными плечами. — Ритуал, — повторила Яо Гуан, и в её голосе проскользнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. — Ты называешь это ритуалом. Как будто мы собираемся зажигать свечи и вызывать духов.       Она откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу, и халат скользнул по бедру, открывая тонкую полоску бледной кожи — та была почти прозрачной в свете лампы. Левая рука легла на подлокотник, правая — осталась на столе, рядом с ноутбуком, и кончики пальцев принялись выстукивать дробь: коротко, неровно, с паузами.       Эванесса сделала шаг назад. Ровно один шаг, чтобы между ними снова оказалось расстояние. — Ну, если хочешь свечи, я могу сбегать в магазин на первом этаже, — её голос звучал легко, почти игриво, но взгляд цепко держал лицо Яо Гуан. — Только учти: у них выбор небогатый. Будут эти... как их там... ароматизированные, которые пахнут клубникой. Или ванилью. Или ладаном.       Она говорила, а сама переступала с ноги на ногу. На правой щиколотке виднелась тонкая татуировка — маленький черный ключ, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. — Ты невыносима, — сказала Яо Гуан, но её пальцы прекратили выстукивать дробь. Они замерли. Неподвижные, белые, с аккуратными синими ногтями. Взгляд скользнул по лицу Эванессы, задержался на влажных волосах, на футболке, на оголенных ступнях. — Я знаю, — Эванесса кивнула, будто услышала комплимент. Она отошла к своей тумбочке, взяла кружку с отпечатком розовой помады, сделала глоток — чай давно остыл, но она не поморщилась. — Ты тоже, кстати. Невыносима. С утра до вечера. Но это ничего не меняет.       Яо Гуан поднялась со стула. Медленно, плавно, как хищник, разминающий лапы после долгого сна. Хвост скользнул по спинке стула, концы перьевых прядей коснулись лопаток. Босоножки у её кровати остались стоять в углу — серебряные, на высоком каблуке. Сейчас она ступала босиком, и от этого выглядела моложе. Уязвимее. Хотя ни один мускул на её лице не выдал бы этой уязвимости. — И что ты предлагаешь? — спросила Яо Гуан, останавливаясь возле своей кровати — аккуратно застеленной, с шелковым покрывалом и множеством декоративных подушек, которые она никогда не использовала по прямому назначению. Её пальцы коснулись подушки, провели по ткани — жест контролируемый, почти нежный.       Эванесса поставила кружку на тумбочку. Посмотрела на часы. Маленькие, электронные, красные цифры на черном фоне: 18:24 — Не знаю, — призналась она, и в её голосе впервые за весь вечер проскользнуло что-то искреннее. — Как обычно? Или... ты хочешь сделать что-то другое? В конце концов, год прошел.       Год. 365 дней. С того дня, когда их поселили вместе — случайные соседки, две девушки из разных миров. Факультет филологии и факультет экономики. Комната 407. Неловкое молчание. Разбросанные носки. Пассивная агрессия за завтраком. А потом — первая пятница, когда Эванесса вернулась после фестиваля, пьяная не столько от саке, сколько от одиночества, и Яо Гуан почему-то не закрыла дверь.       Яо Гуан не ответила сразу. Она отвернулась к окну — там, за стеклом, сгущалась синева, и первые фонари уже зажглись вдоль университетской аллеи. Её отражение в стекле было размытым — только бледное пятно лица. — Я хочу, чтобы ты перестала называть это ритуалом, — сказала она наконец. Голос был тихим, почти шепотом, но в комнате, где обогреватель устал дребезжать и замолчал на несколько секунд, каждое слово звучало отчетливо.       Эванесса замерла. Потом хмыкнула. Коротко и без насмешки. — Хорошо, — сказала она. — Не буду.       Она сняла футболку. Просто — не спеша, подняв край ткани и стянув её через голову, оставшись в черном спортивном топе. Кожа на плечах и руках покрылась мурашками. Короткие розовые волосы, спутанные после тренировки, взъерошились еще сильнее.       Яо Гуан не обернулась. Но в отражении окна Эванесса видела, как напряглись её плечи — шелковая ткань натянулась на лопатках, обозначая их острые контуры. — Иди сюда, — сказала Эванесса тихо. Не приказ. Не просьба. Констатация факта.       Где-то в коридоре хлопнула дверь, и послышались голоса — другие студенты возвращались с пар, смеялись, обсуждали планы на вечер. Но здесь, в комнате 407, звуки приглушались старыми стенами, оставляя только их двоих.       Яо Гуан медленно повернулась от окна. Фиолетово-синие глаза с бирюзовыми зрачками скользнули по фигуре Эванессы — по обнаженным плечам, по черному топу, который обтягивал грудь, по тонкой талии и бедрам, обрисованными юбкой. Ремешок-подвязка на левом бедре — черный, с маленькой серебряной пряжкой — выделялся на темной ткани. Бледное лицо Яо Гуан оставалось непроницаемым, но пальцы на правой руке едва заметно дрогнули.       Она сделала шаг. Не к Эванессе — в сторону, к выключателю у двери. Тонкая рука поднялась, и ноготь с синим лаком нажал на клавишу — верхний свет погас, оставляя комнату в полумраке настольной лампы и тусклого уличного фонаря за окном. Тени удлинились, легли на пол, на кровати, на стены. — Почему ты всегда делаешь это так... демонстративно? — спросила Яо Гуан, не оборачиваясь. Её голос в полутьме звучал иначе — глубже, с хрипотцой.       Эванесса пожала плечами — движение мягкое, расслабленное. — Потому что ты любишь смотреть, — ответила она просто. — Даже если никогда не признаешь.       Она шагнула к кровати Яо Гуан. К той, что была застелена шелковым покрывалом цвета слоновой кости. Юбка скользнула вниз, оставшись на полу у тумбочки — Эванесса переступила через них, оставшись в черном топе и простых хлопковых трусах. На правом бедре, чуть выше колена, виднелся шрам — тонкий, белый, от старой травмы на тренировке по кендо.       Яо Гуан наконец повернулась и прошла к кровати. Медленно, каждый шаг выверен, как в танце. Домашний халат скользнул с плеч, упал на пол мягкой лужей синего шелка. Под ним оказалось тонкое белье — черное, кружевное, с асимметричными бретелями. Ключицы выступали резко, под бледной кожей просвечивали голубоватые вены. Серебряная цепочка на шее блеснула в свете лампы — кулон в виде павлиньего пера.       Эванесса опустилась на край кровати, пружины скрипнули под ее весом. Провела рукой по шелковому покрывалу — ткань холодила пальцы. — Иди сюда, — повторила она. Тише. Без улыбки.       Яо Гуан замерла в полуметре. Пальцы левой руки сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Глаза, необычные, фиолетово-синие, смотрели на Эванессу с выражением, которое трудно было назвать чем-то одним. Ненависть. Желание. Усталость. — Ты знаешь, что я тебя презираю? — сказала она.       Эванесса кивнула. — Знаю. — И все равно лезешь. — И все равно лезу.       Яо Гуан сделала последний шаг. Её колено коснулось края кровати, бедро почти соприкоснулось с бедром Эванессы. Запах духов усилился — ирис, черный чай, что-то терпкое и дорогое. Она наклонилась, и серебристо-белый хвост скользнул вперед, коснувшись плеча Эванессы — прохладный, шелковистый. — Когда-нибудь, — прошептала Яо Гуан, глядя сверху вниз. — когда-нибудь ты пожалеешь об этом. И я буду ждать.       Её рука поднялась — пальцы легли на затылок Эванессы, сжав розовые волосы у корней. Не больно. Властно.       Эванесса не отвела взгляда. Только губы изогнулись в ту же загадочную полуулыбку, расслабленную и отстраненную, будто происходящее не имело к ней никакого отношения. — Жди, — сказала она. И потянулась вперед, сокращая расстояние между их губами.       Яо Гуан не отстранилась. Её пальцы сжались крепче в розовых волосах, удерживая голову Эванессы на месте. Не для того, чтобы остановить, а чтобы контролировать. В полумраке комнаты её фиолетово-синие глаза казались почти черными — только бирюзовые зрачки горели неестественным светом, отражая блики уличного фонаря.       Их губы встретились. Не нежно, а требовательно, почти грубо, как будто каждая пыталась взять верх. Губы Яо Гуан были холодными, с привкусом мятной помады, которую она наносила каждое утро и которая почему-то держалась до вечера. Эванесса ответила — открыла рот, впуская её язык, чувствуя, как пальцы Яо Гуан скользят с затылка на щеку, обхватывают подбородок, фиксируют.       Кровать скрипнула, когда Яо Гуан толкнула Эванессу в плечи, опрокидывая её на спину. Шелковое покрывало смялось под весом двух тел, подушки разъехались в стороны — одна упала на пол, глухо шлепнувшись об ламинат.       Эванесса не сопротивлялась. Лежала, раскинув руки, короткие розовые волосы разметались по белой ткани. Черный топ задрался, открывая живот — бледную полоску кожи между пупком и резинкой трусов. На левом боку, чуть ниже ребер, виднелась еще одна татуировка — маленькое перо, такое же, как кулон на шее Яо Гуан.       Яо Гуан нависла сверху, опираясь на одну руку. Другой рукой она провела по животу соседки — медленно, от груди до пояса, ногти с синим лаком оставляли бледные следы на коже. — Никогда не закрываешь глаза, — сказала Яо Гуан, и голос был низким, почти беззвучным. — Почему?       Эванесса смотрела на неё снизу вверх. Улыбка исчезла с её лица. Осталась только спокойная внимательность, странная для момента, когда её практически прижали к кровати. — Чтобы видеть, — ответила она. — Как ты меняешься.       Яо Гуан замерла. На секунду — короткую, почти неуловимую — что-то дрогнуло в её глазах. Злость? Стыд? Эванесса не могла разобрать. Яо Гуан быстро моргнула, возвращая лицу привычную маску холодного превосходства. — Ты ничего не видишь, — сказала она и наклонилась, впиваясь зубами в ключицу Эванессы. Не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Пальцы скользнули под черный топ, оглаживая ребра, поднимаясь к груди.       Эванесса выгнулась — не от боли, от напряжения, которое разлилось по телу, как тепло от обогревателя. Её руки поднялись, легли на спину Яо Гуан — пальцы скользнули по лопаткам, зацепились за бретельку бюстгальтера, потянули вниз. Кружево затрещало, но не порвалось — просто сползло, открывая бледную грудь.       Яо Гуан выдохнула, коротко, через нос, когда Эванесса провела большим пальцем по соску. Тело Яо Гуан дрогнуло, но не отстранилось. Наоборот, она сильнее прижалась бедрами к бедрам Эванессы, и сквозь тонкую ткань трусов чувствовалось тепло. — Торопишься? — спросила Яо Гуан, приподнимаясь, чтобы посмотреть на лицо Эванессы. Её дыхание сбилось — первый признак потери контроля.       Эванесса покачала головой, свободной рукой стягивая черный топ через голову — ткань на секунду запуталась в волосах, и она рассмеялась — коротко, по-детски. — Терпение, — сказала она, отбрасывая топ на пол. — Мы никуда не спешим. Пятница только началась.       И потянулась к поясу трусов Яо Гуан.       Яо Гуан перехватила её запястье — резко, сильно, пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, и ногти с синим лаком впились в кожу. Эванесса не дёрнулась. Только замерла, глядя снизу вверх, и на её лице не было ни страха, ни удивления. Только всё то же спокойствие, граничащее с отстранённостью. — Не смей, — выдохнула Яо Гуан. Голос дрогнул, но в нём всё ещё звучала власть. — Ты не начинаешь. Я начинаю.       Она отпустила запястье, но только чтобы схватить вторую руку Эванессы, прижать обе над её головой, вдавив в шелковое покрывало. Теперь Яо Гуан сидела сверху, оседлав бедра соседки, и её волосы рассыпались по плечам и груди Эванессы, щекоча кожу. Бледные бёдра сжимали талию, и сквозь тонкую ткань трусов чувствовалось, как напряжены мышцы.       В комнате стало ещё тише. Только уличный фонарь гудел едва слышно, и где-то далеко, через несколько этажей, играла музыка — чужая, незнакомая, приглушённая стенами.       Эванесса не сопротивлялась. Лежала смирно и смотрела на Яо Гуан так, будто изучала её, каждую деталь: изгиб бровей, блеск кулона на шее, то, как подрагивают ресницы. В свете лампы фиолетово-синие глаза казались драгоценными камнями — слишком яркими, слишком нереальными для этой комнаты, для этого вечера. — Всегда хочешь быть сверху, — сказала Эванесса. Не вопрос — утверждение. — Потому что ты не умеешь, — ответила Яо Гуан, наклоняясь ниже. Её губы коснулись уха Эванессы — горячее дыхание обожгло кожу. — Ты только делаешь вид, что расслаблена. Но внутри... — она провела носом по шее Эванессы, вдыхая запах пота и шампуня, — внутри ты такая же напряжённая, как и я.       Эванесса рассмеялась — тихо, без насмешки. — Может быть, — согласилась она. Дёрнула запястьями. Слабо, не освобождаясь, просто чтобы напомнить, что она их чувствует. — Но это не мешает мне получать удовольствие.       Яо Гуан подняла голову, посмотрела в глаза. Долго. Так, что тишина стала тяжёлой, почти осязаемой, как одеяло, которым накрывают с головой. — Ты странная, — сказала Яо Гуан. И в голосе не было привычной колкости — только констатация факта, смешанная с чем-то, похожим на усталость. — Я знаю, — Эванесса улыбнулась — не загадочно, а просто, почти по-детски. — Ты мне уже говорила. Сто раз.       Пальцы Яо Гуан ослабили хватку. Не отпустили, просто перестали сжимать так сильно, оставляя на запястьях Эванессы красные полумесяцы от ногтей. Вторая рука скользнула вниз, провела по груди, по животу, задержалась на резинке трусов. — Сегодня, — сказала Яо Гуан тихо, почти шёпотом, — сегодня я хочу, чтобы ты попросила.       Эванесса приподняла бровь. — Попросила? — Да, — Яо Гуан наклонилась ниже, их лица разделяли несколько сантиметров. — Попросила. Скажи «пожалуйста». Всего одно слово.       Эванесса замолчала. Смотрела в глаза, в которых плясали искры уличного света. Обдумывала — не отказ или согласие, а что-то другое, более глубокое, что скрывалось за её расслабленной улыбкой.       Потом она выдохнула. Медленно. И открыла рот. — Пожалуйста, — сказала Эванесса.       Голос был тихим, почти беззвучным, больше движением губ, чем звуком. Но в полумраке комнаты, где каждый шорох казался громким, это слово прозвучало отчётливо. Без насмешки. Без игры. Просто просьба, произнесённая так, будто она ничего не значила и одновременно значила всё.       Яо Гуан замерла.       Её глаза на долю секунды расширились, прежде чем она снова взяла себя в руки. Но этой доли хватило, чтобы Эванесса увидела удивление. Настоящее, живое, не спрятанное за маской высокомерия. Зрачки расширились, и бирюзовый цвет почти исчез, уступив место темноте.       Пальцы, сжимающие запястья, дрогнули. Ослабли. Яо Гуан отпустила руки Эванессы — сначала одну, потом вторую, — и её ладони легли на покрывало по обе стороны от головы соседки. Теперь она нависала сверху, не касаясь. Только грудь почти соприкасалась с грудью, только бёдра всё ещё сжимали талию, и между ними оставалось несколько сантиметров воздуха, нагретого двумя телами. — Ты... — начала Яо Гуан и замолчала. Сглотнула. Адамово яблоко дёрнулось под бледной кожей шеи. — Ты правда попросила.       Эванесса не пошевелилась. Запястья, только что освобождённые, лежали по бокам, ладонями вверх — расслабленные, открытые. Короткие розовые волосы разметались по шелку, и одна прядь упала на лоб, почти закрывая глаз. Она смотрела на Яо Гуан снизу вверх без вызова, без ожидания — просто смотрела, как смотрят на закат или на дождь за окном: ни о чём конкретном не думая. — Ты просила, — сказала Эванесса эхом. Губы изогнулись в лёгкую улыбку. — Разве не этого ты хотела?       Яо Гуан не ответила.       Вместо этого она опустила голову, уткнулась лбом в плечо Эванессы. Дыхание было тяжёлым, прерывистым. Не от усталости, от чего-то другого, что не имело названия.       Эванесса подняла руку. Медленно, осторожно, как будто приближалась к дикому животному, которое в любой момент могло укусить. Пальцы коснулись спины Яо Гуан. Гладкая кожа, позвонки выступают под пальцами, как клавиши фортепиано. Провела вверх, до лопаток, до шеи, запуталась в волосах у основания хвоста. — Яо, — позвала она тихо. — Молчи, — донеслось из плеча. Глухо. Почти жалобно, хотя Яо Гуан никогда бы не признала этого звука своим. — Просто... не говори ничего.       Эванесса послушно замолчала. Только продолжала гладить спину Яо Гуан. Медленно, ритмично, как успокаивают испуганного ребёнка. Другой рукой она нащупала край шелкового покрывала и потянула его наверх, укрывая их обоих, от прохлады, от фонаря, от всего, что было снаружи.       Яо Гуан вздрогнула, когда ткань коснулась её плеч. Но не отстранилась. Наоборот прижалась ближе, вжимаясь лицом в яремную впадину Эванессы, и её пальцы вцепились в простыню с двух сторон от головы соседки и побледнели от напряжения.       Так они лежали. Минуту. Две. Тишина наполняла комнату, становилась плотной, почти живой. Как третий человек, который сел на край кровати и смотрел на них без осуждения, без удивления, просто был рядом.       Потом Яо Гуан подняла голову. Лицо было спокойным. Снова аристократичная маска, снова контроль. Но глаза... глаза были влажными. Не от слёз. От чего-то, что могло ими стать, но не стало. — Пятница, — сказала она, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — У нас ещё есть время.       Она скользнула рукой вниз, по животу Эванессы, и пальцы остановились на резинке трусов. Не двигаясь дальше, только касаясь, только дразня.       Эванесса выдохнула. Медленно, сквозь зубы. — Вся ночь впереди, — согласилась она. И улыбнулась — той самой улыбкой, загадочной и расслабленной, которая делала её похожей на кошку, греющуюся на солнце.       Яо Гуан не ответила на улыбку. Её пальцы скользнули под резинку трусов. Медленно, почти неохотно, как будто она делала это против своей воли. Ткань натянулась, сползла вниз по бёдрам, и прохладный воздух комнаты коснулся влажной кожи Эванессы, заставив её содрогнуться.       Серебряный кулон на шее Яо Гуан блеснул, когда она наклонилась и поцеловала ключицу Эванессы, спустилась ниже, оставляя дорожку из влажных следов на груди, на животе. Губы были горячими — слишком горячими для её обычно холодного тела.       Эванесса запустила пальцы в серебристо-белые волосы, раздвигая пряди, гладя затылок и шею. Её дыхание участилось, но она не спешила, не толкала, не направляла, не просила больше, чем уже было дано. — Ты сегодня другая, — прошептала Эванесса, и голос сорвался где-то между вздохом и вопросом.       Яо Гуан подняла голову. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от живота Эванессы. — Замолчи, — повторила она. Но на этот раз в голосе не было злости. Только усталая просьба, которую можно было перевести как «пожалуйста, не разрушай это».       Пальцы Яо Гуан стянули трусы окончательно — вниз по ногам, и ткань упала на пол, смешавшись с топом и юбкой. Эванесса осталась лежать обнажённой, запястья по-прежнему раскинуты в стороны, грудь вздымается и опускается в неровном ритме.        Яо Гуан провела ладонью по внутренней стороне бедра — от колена до паха, заставляя Эванессу выгнуться, вцепиться пальцами в шелк покрывала. Не спеша. Сосредоточенно. Как будто решала сложную задачу, где каждый шаг требовал расчёта. — Ты дрожишь, — заметила Яо Гуан. В голосе проскользнуло удовлетворение — первая эмоция за вечер, которую она не пыталась скрыть. — Холодно, — ответила Эванесса, и это была ложь.       Яо Гуан наклонилась ниже. Её горячее прерывистое дыхание коснулось самого чувствительного места. Эванесса замерла, перестав дышать на несколько секунд. Пальцы вцепились в волосы Яо Гуан сильнее. Не тянули, просто держались, как за спасательный круг.       Первый поцелуй был лёгким, почти целомудренным, неожиданным для девушки, которая минуту назад требовала подчинения. Эванесса выдохнула. Долго, со свистом, и её бёдра дрогнули, приподнялись навстречу. — Пожалуйста, — прошептала она снова. Сама. Без напоминания.       Яо Гуан подняла глаза и посмотрела на лицо Эванессы, на её прикушенную губу, на полуприкрытые веки. И улыбнулась впервые за этот вечер. Улыбка была кривой, неловкой и совершенно не шла её аристократичному лицу, но делала его человеческим. — Хорошая девочка, — сказала она тихо.       И опустила голову снова. — Не называй меня, — голос прервался.       Язык Яо Гуан скользнул по влажной плоти. Медленно, выверенно, как будто она изучала текстуру, вкус, реакцию. Эванесса выгнулась на кровати, пальцы вцепились в серебристо-белые волосы на затылке.       Шелковое покрывало смялось под её спиной, простыня натянулась, ногти царапали ткань, оставляя невидимые следы. Эванесса дрожала крупной, неконтролируемой дрожью, которая начиналась где-то в груди и расходилась по всему телу.       Яо Гуан работала сосредоточенно, без спешки, без жестокости, которую можно было ожидать от неё в любой другой ситуации. Её язык описывал круги, дразнил, отступал, возвращался. Каждый раз чуть иначе, проверяя, что заставляет бёдра Эванессы приподниматься, а пальцы — сжиматься в волосах сильнее.       Комната наполнилась звуками: влажное, ритмичное причмокивание, сбитое дыхание Эванессы и тихие, почти неслышные стоны, которые она не могла сдерживать. За окном фонарь замигал — раз, другой, третий, — и на секунду комната погрузилась в темноту, прежде чем свет вернулся. — Яо, — выдохнула Эванесса. Голос был чужим — высоким, ломким, не похожим на её обычный расслабленный тон. — Яо, пожалуйста...       Что именно она просила — трудно было понять. Ускорения? Остановки? Чего-то ещё, для чего у неё не было слов?       Яо Гуан не ответила. Только подняла свободную руку и провела пальцами по животу Эванессы. От живота до груди, надавила на сосок, сжала, заставив ту вскрикнуть. Коротко, приглушённо, зажимая рот тыльной стороной ладони. — Не надо, — сказала Яо Гуан, отрываясь на секунду. Губы блестели, глаза горели в полумраке. — Не прячься. Я хочу слышать.       Эванесса убрала руку. Медленно, непослушными пальцами. Её лицо раскраснелось и короткие розовые волосы прилипли к вискам. — Ты... — начала она и замолчала, потому что Яо Гуан снова опустила голову — на этот раз быстрее, настойчивее, впуская в себя больше.       Мир сузился до кровати, до тепла между бёдер, до языка, который двигался внутри неё, имитируя то, что ни одна из них не получила бы от мужчины. Эванесса закрыла и потолок исчез за веками. Остались только ощущения: влажность, давление, ритм, который набирал скорость.       Она не заметила, как её пальцы перестали сжимать волосы Яо Гуан — они просто лежали на затылке, тяжёлые, обессиленные. Как ноги сами раздвинулись шире, приглашая, открывая. Как тело забыло, как называется стыд, и осталась только потребность — животная, первобытная, не имеющая отношения ни к прежнему утру, ни к следующему.       Яо Гуан чувствовала, как мышцы Эванессы сжимаются вокруг её языка, сначала редко, потом чаще, потом почти непрерывно. Она ускорилась, давя на клитор кончиком носа, заставляя Эванессу выгибаться так сильно, что шелк под ней протёрся и заскрипел. — Сейчас, — прошептала Эванесса, и голос был мокрым от слёз, которых не было. — Я сейчас...       Яо Гуан не остановилась. Только Эванессы, и почувствовала, как та взорвалась — без крика, без звука, только в судорожном выдохе и долгой, бесконечной дрожи, которая прошла через всё тело, от макушки до пальцев ног.       Эванесса обмякла. Руки упали по бокам, голова откинулась на подушку, и она смотрела в потолок — в тусклый, жёлтый круг от настольной лампы, — не моргая, не дыша несколько секунд. Потом медленно, очень медленно выдохнула.       Яо Гуан поднялась. Её лицо было мокрым — не от слёз, от совсем другого. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, и серебряная цепочка на запястье тонко и жалобно звякнула. — Эва, — сказала она ровно. — Твоя очередь.       И легла рядом на спину, не глядя на Эванессу.       Эванесса не двигалась несколько секунд, только грудь поднималась и опускалась в замедляющемся ритме, только пальцы медленно разжимались, отпуская простыню. Свет фонаря за окном мигнул снова, отбрасывая на потолок пляшущие тени, и комната на мгновение стала похожа на дно аквариума, мутное, колеблющееся, нереальное.       Потом она повернула голову. Короткие розовые волосы липли к щеке, и она машинально убрала их, заправив за ухо. Взгляд скользнул по профилю Яо Гуан. Бледный, острый, с идеальной линией носа и чуть приоткрытыми губами. Серебристо-белые пряди разметались по подушке, кончики перьевых прядей свисали с края кровати, касаясь пола.       Эванесса приподнялась на локте. Простыня сползла с её груди, открывая красноватые следы там, где Яо Гуан сжимала её несколько минут назад. — Моя очередь, — повторила Эванесса тихо. Не вопрос — принятие правил.       Она перекинула ногу через бёдра Яо Гуан, устраиваясь сверху, не тяжело, почти невесомо, как будто боялась раздавить. Ладони легли на плечи соседки, пальцы скользнули по ключицам, по шее, задержались на кулоне в виде павлиньего пера. Металл был тёплым от кожи.       Яо Гуан смотрела на неё снизу. Фиолетово-синие глаза не выражали ничего — ни желания, ни сопротивления, ни даже привычного презрения. Только пустота, в которой утонул весь мир, оставив только эту комнату, эту кровать, их двоих. — Не заставляй меня ждать, — сказала Яо Гуан. Голос был ровным, но Эванесса заметила, как дёрнулся кадык, когда она сглотнула.       Эванесса наклонилась. Медленно. Намеренно медленно, растягивая каждую секунду, как жвачку — тонко, прозрачно, почти до прорыва. Её губы коснулись губ Яо Гуан — легко, едва ощутимо, просто тень поцелуя. И отстранились. — Ты хочешь, чтобы я была быстрой? — спросила она. — Или чтобы я тоже заставила тебя просить?       В глазах Яо Гуан вспыхнуло что-то — злость, может быть, или унижение. Но она промолчала. Только пальцы сжались в кулаки на простыне, ногти с синим лаком впились в ткань.       Эванесса поцеловала её снова. На этот раз дольше, открытым ртом, проникая языком между губ. На вкус Яо Гуан была странной. Мятная помада, смешанная с чем-то кисловатым, что осталось от неё самой. Рука Эванессы скользнула вниз, по животу, по кружеву бюстгальтера, который так и остался на месте. Сползший, открывающий грудь, но всё ещё застёгнутый на спине.       Она расстегнула его одним движением. Привычным, отработанным за все время. Ткань ослабла, и Яо Гуан выдохнула. Не то облегчённо, не то раздражённо. Бюстгальтер упал куда-то в сторону, и Эванесса провела ладонями по маленькой упругой груди соседки. — Ты красивая, — сказала Эванесса. Просто, без придыхания, как говорят о погоде или о цветах.       Яо Гуан отвернулась к стене. Щёки потемнели. На бледной коже румянец был виден даже в полумраке. — Заткнись, я и так знаю, — сказала она, и голос дрогнул. — Просто... делай, что должна.              Эванесса не спорила. Она опустилась ниже — поцеловала шею, ключицу, впадину между грудями, живот. Язык оставлял влажные дорожки на бледной коже, и каждый раз, когда она касалась нового места, Яо Гуан почти незаметно вздрагивала, только мышцы напрягались под пальцами.       Остановилась у резинки трусов. Посмотрела вверх — на лицо Яо Гуан, которое было скрыто за волосами, разметавшимися по подушке. — Можно? — спросила Эванесса.       Яо Гуан не ответила. Но её бёдра приподнялись, коротко, резко. И Эванесса поняла.       Она наклонилась, стягивая ткань вниз. Пальцы раздвинули складки, и дыхание коснулось влажной плоти. — Пожалуйста, — прошептала Яо Гуан. Так тихо, что можно было принять это за шёпот обогревателя.       Эванесса улыбнулась. И коснулась языком.       Язык Эванессы был мягким и тёплым, совсем не похожим на её обычно расслабленные, ленивые движения. Она работала нежно — почти благоговейно, как будто пробовала редкий десерт, который больше никогда не попробует. Круговые движения вокруг клитора, легкие нажатия, отступления. Медленный, гипнотический ритм, который заставлял Яо Гуан выгибаться на кровати.       Серебристо-белый хвост разметался по подушке, кончики перьевых прядей касались стены. Пальцы Яо Гуан вцепились в простыню с такой силой, что костяшки побелели, и синий лак на ногтях казался пятнами чернил на белой бумаге.       Было слышно, как в коридоре смеются девушки, как где-то далеко сигналит машина. И влажные, ритмичные звуки, которые издавали губы Эванессы, касаясь плоти Яо Гуан. — Чёрт, — выдохнула Яо Гуан, и это было так не похоже на неё — ругательство, сорвавшееся с аристократичных губ. — Чёрт, Эва...       Она не договорила. Эванесса ускорилась, всасывая клитор, надавливая языком с той стороны, где Яо Гуан была особенно чувствительна. Бёдра Яо Гуан дрогнули, приподнялись, и Эванесса поймала ритм, двигаясь вместе с ними, не сопротивляясь, не пытаясь контролировать, просто следуя.       Яо Гуан прикусила губу. Так сильно, что выступила капля крови. Металлический вкус смешался с мятой, и она зажмурилась, чтобы не видеть потолок, который вдруг начал вращаться. Пальцы отпустили простыню и вцепились в розовые волосы Эванессы — не тянули, просто держались, как за поручни в падающем лифте.       Эванесса подняла глаза. Из-под розовых прядей, через грудь и живот, она смотрела на лицо Яо Гуан — искажённое удовольствием, открытое, беззащитное, не похожее на ту холодную статую, которую все видели в аудиториях и коридорах университета.       «Ты красивая», вновь хотела сказать она. Но рот был занят, и она просто продолжила — быстрее, настойчивее, заставляя Яо Гуан издавать низкие, гортанные звуки, которые та не могла контролировать. — Близко, — прошептала Яо Гуан, и голос сорвался на писк — унизительный, детский, настоящий. — Я близко, не останавливайся...       Эванесса не остановилась. Наоборот — добавила палец, скользнув внутрь, и язык продолжал работать снаружи, двойная стимуляция заставила Яо Гуан выгнуться дугой, и она закричала. Коротко, приглушённо, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить весь этаж.       Оргазм накатил волной — не одной, а несколькими, одна за другой, сбивая дыхание, заставляя мышцы живота сокращаться в конвульсиях. Эванесса чувствовала, как сжимаются стенки вокруг её пальца, как дрожит всё тело Яо Гуан, как её пальцы в волосах сжимаются и разжимаются в бессознательном ритме.       Потом всё кончилось.       Яо Гуан обмякла — руки упали по бокам, голова откинулась на подушку, и она смотрела в потолок широко открытыми глазами, не мигая. Грудь поднималась и опускалась слишком быстро, и где-то в горле клокотал звук, похожий на всхлип.       Эванесса медленно поднялась. Вытерла рот тыльной стороной ладони и легла рядом, на бок, лицом к Яо Гуан. Одной рукой она нащупала край покрывала и натянула его на них обеих, укрывая от ночной прохлады. — Как ты? — спросила она тихо.       Яо Гуан повернула голову. Её глаза были влажными. Не от слёз, нет, она бы никогда не позволила себе плакать при Эванессе. — Ты... — начала она и замолчала. Потом отвернулась к стене, оставляя Эванессе затылок и рассыпанный по подушке хвост.       Через минуту она сказала, почти неслышно: — Останься.       Это не было просьбой. Но и приказом — тоже. Просто констатацией того, что должно было случиться, как смена дня и ночи, как осень после лета.       Эванесса не ответила. Только придвинулась ближе, положила ладонь на талию Яо Гуан, чувствуя, как та напрягается под её прикосновением, а потом медленно и неохотно расслабляется.       За окном фонарь перестал мигать. Может быть, починили, может быть, рассвет был уже не за горами, хотя до рассвета оставалось ещё много часов. Следующая пятница будет через семь дней.