Лебединая песня

Субин доигрывал уже восьмую по счету партию в шахматы с самим собой, пока Енджун был в душе, когда в голове вдруг всплыли слова Енджуна, что он написал ему перед тем, как практически полумертвым заявиться в университет. Честно, Субину до сих пор было немного не по себе из-за того, что он увидел. Он предполагал, что жизнь у Енджуна не то, чтобы сахар, но никак не мог ожидать, что все настолько плохо. Хен говорил о шрамах. Кажется, их просто бесчисленное количество, вот только у Субина закрались сомнения. Он не видел этих шрамов. Да, возможно они расположены на тех местах, что очень удобно прикрывать одеждой, но в своих записях старший писал про руки. Насколько Субин может судить, у Енджуна на руках нет даже отметин. Это показалось ему странным. И немного тревожным. Тем не менее, в противовес своему собственному любопытству, он не стал наседать на Енджуна и требовать эти самые шрамы показать ему. Что-то Чхве подсказывало, что лезть так глубоко в Енджна ему не следует. Что-то, что скрывается в глазах старшего, когда он отвечает на вопросы о своем прошлом. Что-то пустое и холодное. Что-то тревожное, даже слегка пугающее. И все равно Субину жуть как интересно, как Енджуну удается скрывать все последствия плохого обращения с собой. Спросить или не спросить? Вдруг Енджун еще пока что не готов об этом рассказывать? Субину бы не хотелось снова видеть, как его новоиспеченный парень сереет на глазах. Мурашки по коже. — Енджун, — оставив шахматы, Субин подходит к двери в ванную комнату и несколько раз стучит в ту, надеясь, что старший услышит стук за громким шумом воды. Енджун слышит. Потому что вода тут же прекращает течь, — ты скоро? — Хм, — слышится едва различимое за дверью, — да, — пауза, — ты...можешь отойти и закрыть глаза? — Закрыть глаза? — переспрашивает Субин, думая, что ему послышалось. — Да, — несколько нервных ноток в голосе старшего Субину все же удалось расслышать, — и не открывай, пока я не скажу. — Ты... — Субин хочет спросить, что он задумал, но вновь вспоминает про шрамы. Неужели...он правда хочет показать их? В горле почему-то резко стало сухо от нервов, — хен, если не хочешь, я не заставляю. — Ага, — Енджун смеется, — знаю. Субину было страшно, если честно. Он не очень понимает откуда это чувство вообще взялось или в результате чего вдруг возникло, но факт остается фактом. Стоило ему отойти от двери и вернуться к дивану, сесть на тот и, как Енджун и просил, закрыть глаза, как его тут же одолело непередаваемое чувство тревоги. Как будто Субин требует от Енджуна слишком многого. Но ему же интересно. Да и Енджун сам, вроде как, идет ему на уступки. Тогда откуда же это странное чувство? Сидеть без дела Субин не может, поэтому он тянется к шахматной доске и берет оттуда одну из фигур, начиная перебирать ее в похолодевших руках. Немного нервно. Ждать, в смысле. Енджун выходит спустя две, может две с половиной, минуты, после их небольшого разговора через дверь. Обычно, когда Субин после ванны открывал дверь, в гостиной становилось жарка от того пара, что валил из комнаты, но на этот раз его прошибло холодом, да таким, что Субин неосознанно сжался весь, пытаясь не замерзнуть. Енджун что, закаляется? Почему он мылся под ледяным душем? — Я просто предупреждаю, — из-за того, что глаза Субина были закрыты и он не знал, где именно стоял Енджун, его голос показался парню каким-то слишком объемным и, что самое странное, дрожащим. Как будто ему тоже страшно. Но это было бы полным бредом, подумал Субин, — если станет противно, можешь закрыть глаза обратно, но, — прозвучавшее «но» повисает в воздухе и давит на плечи, — не отворачивайся. — А если отвернусь? — Енджун в ответ усмехается. — Давай не будем пока проверять, что случится, — пауза, — страшно? — Субин коротко кивает, — Можешь открывать глаза. Субин помнил, что читал в дневнике Енджуна про его травмы и раны, но никак не ожидал того, что предстанет перед его глазами. Наверное, старший что-то делал со своими руками, чтобы в повседневной жизни они выглядели совершенно обычно, думает Чхве, а потом его сердце практически останавливается, когда Енджун подходит ближе и молча уставливается на него. От самого основания шеи до той части, что скрывалась под полотенцем был один огромный ожог, который со временем чуть потемнел, но все равно отчетливо выделялся на фоне остальной кожи. Он был настолько огромным, что задевал даже левую ногу старшего. Впрочем, это была самая безобидная рана на теле Енджуна. Все руки были покрыты засохшими черно-красными выемками, явно оставленными от прижигания. Эти раны были по всем рукам и переплетались с глубокими царапинами и шрамами. Самые глубокие шрамы Субин смог заметить на запястьях. Белые и бугристые, они выделялись так резко на коже, что к горлу подобралась тошнота. На руках Енджуна не было живого места вообще. Они все были испещрены гематомами, которые не заживали. Субин замечает, что Енджуна потряхивает, но он ничего не может поделать с внезапно нахлынувшим на него чувством глубокой обиды. Потянувшись к старшему, Субин останавливает свою ладонь, когда Енджун вздрагивает и делает шаг назад. Она так и остается висеть в воздухе, а тем временем Субин, не замечая собственного неловкого положения, двигается глазами дальше. Енджун стоял к нему лицом, но Субин может предположить, что на спине ситуация не лучше. Потому что он видит рваный шрам, конец которого закручивается на боку и так же, как и все остальные травмы, выделяется очень сильно. Субин бы сравнил тело Енджуна с гористой поверхностью. Неровное, с совершенно разным рельефом. Некоторые травмы были не так заметны, но от ожогов невозможно было оторваться. Его как будто пытали, вдруг понимает Субин и резко опускает ладонь с тяжелым вздохом, поднимая глаза на парня. Енджун вообще не дышит. Или Субину так кажется. А еще он увидел следы от удушения на шее старшего, из-за чего сам практически задохнулся. Невозможно было сконцентрироваться на чем-то одном. Столько ран, столько травм, столько боли, умещенной в тысячных увечьях. У Субина заканчивается воздух в легких. — Можешь закрыть глаза, — Субин не хочет. Он не посмеет это сделать. Не сейчас, когда Енджуна трясет больше, чем его самого. Субин не хочет быть тем, кто оставит на Енджуне еще одну рану. Не хочет рвать его и так изодранную душу до конца. — Сколько... — Я не знаю, — честно отвечает старший, пожимая плечами. Так топорно, словно он до сих пор не может поверить в то, что Субин зачем-то до сих пор остается рядом, увидев его таким отвратительным, — это, — Енджун чуть поддает руку вперед, — от мамы, — пауза, — мне повернуться? — Да. На спине ситуация оказалась не лучше, Субин угадал. Хлесткие, витиеватые, грубые шрамы покрывали всю спину Енджуна. Самый глубокий, тот, который выходил за ее пределы, показался Чхве самым серьезным. Хоть они и были белыми, Субин видит, что в некоторых местах кожа все равно держится некрепко и вот-вот разорвется. В горле ком. Но все равно самым страшным были руки. Они то и дело приковывали к себе глаза Субина и оторваться от них было практически невозможно. С задней стороны ожоги были самыми старыми и, очевидно, причиняли гораздо большую боль. Там кожа была коричневой с красными вкраплениями и очень, очень жесткой на вид, как будто кора у старого дерева. Субину ужасно сильно захотелось прикоснуться к этим травмам, но Енджун вновь делает шаг назад и впивается в Субина практически ледяным взглядом. — Не трогай. — Хен...это... — Субин сглатывает, не зная, что именно ему нужно сказать, чтобы хоть немного успокоить вспыхнувшую ярость в глазах старшего, — мне...мне жаль. — А? — вмиг растерявшись, Енджун хмурится, несколько раз хлопая ресницами, — За что? — Если бы мы встретились раньше, ничего этого бы не было. Субин знает, как глупо это звучит. Енджун тоже это знает. Поэтому он смеется. Сначала это была нервная усмешка. Затем она перетекла в безостановочный хохот. В конце концов, Енджуну ничего не оставалось, кроме как смириться с тем, что он проиграл Субину. Осекшись, он закрывает лицо одной рукой и шипит что-то на подобие «блять» как раз в тот момент, когда Субин понимает, что он больше не может держать себя в руках. На свой страх и риск Чхве встает с дивана и подходит к старшему так близко, как только может. Не прикасается. Как он и просил. — Хен... — Замолчи, — уронив свою голову Субину на плечо, Енджун вновь смеется, громко всхлипывая, — не говори больше ничего. Кажется, Субин все же сломал его окончательно.