Диагноз неутешительный: влюблён.

      Я не помнил, почему напился. Я терпеть не мог алкоголь. Этот едкий вкус, туман в голове, ватные ноги — всё это было мне чуждо и неприятно. Но сейчас именно ватные ноги подвели меня, когда я, кое-как справившись с замком, ввалился в квартиру и чуть не рухнул в прихожей, успев ухватиться за дверной косяк.       Резкий запах хлорки и чего-то сладковато-химического ударил в нос, проясняя сознание на долю секунды. Я огляделся. Тусклый свет от настольной лампы выхватывал из полумрака стеллажи, заставленные колбами, провода, тянущиеся по полу, и большую меловую доску, испещрённую формулами. Это была не моя квартира. Это была квартира Джона. Ну как квартира — его маленькая лаборатория, где он жил, творил и, кажется, почти не спал.       Послышались шаги из коридора. Лёгкие, чуть шаркающие — я узнал бы их из тысячи. В дверном проёме показался Джон. Как всегда в очках, съехавших на кончик носа, и в своём неизменном клетчатом шарфе.       Он моргнул, фокусируя на мне взгляд, и его брови удивлённо поползли вверх.       — Лололошка? Ты что, пьян? — в голосе звучала смесь недоумения и весёлого интереса. — Что, конец света отменили, и ты решил отметить? Или ты наконец-то понял, что мои шутки смешные?       Я попытался выпрямиться, но ноги предательски дрожали.       — Я… не знаю, — пробормотал я.       — Хм, диагноз неутешительный, — Джон подошёл ближе, подхватил меня под локоть. — Потеря памяти, шаткость походки, запах спирта… Да ты, мой друг, классический пример человеческой деградации.       — Джон… — я выдохнул, чувствуя, как слова застревают в горле.       — Что? — он прищурился, но в глазах плясали смешинки. — Не говори, что ты женился. Я не переживу такого поворота.       — Нет, — я покачал головой. — Хуже.       — Хуже женитьбы? — он фальшиво ужаснулся. — Это что-то из области катастроф.       Я вдохнул, собираясь с остатками храбрости.       — Я… я не могу просто дружить с тобой.       Он моргнул, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то серьёзное, но тут же сменилось привычной иронией.       — О, так вот оно что. А я-то думал, ты ревнуешь к моему новому проекту.       — Джон, я серьёзно, — выдохнул я.       — А я — нет, — он усмехнулся, но голос стал мягче. — Потому что если я начну быть серьёзным, то, боюсь, скажу то же самое.       Я не дал ему договорить. Просто шагнул вперёд и резко поцеловал его. Без предупреждения, без размышлений — просто потому что больше не мог иначе.       Он замер на долю секунды, а потом ответил. Его рука легла мне на затылок, притягивая ближе, и я почувствовал, как он улыбается прямо в поцелуе.       Когда мы отстранились, он тихо хмыкнул:       — Ну, наконец-то. А то я уже подумывал изобрести сыворотку откровенности.       — Прости, — выдохнул я, чувствуя, как щеки горят.       — За что? За то, что сэкономил мне пару месяцев неловких намёков? — он усмехнулся и, не отпуская моей руки, добавил: — Ладно, герой, пошли.       — Куда?       — В спальню, конечно, — он подмигнул, и в его голосе прозвучала привычная насмешка, но теперь в ней было что‑то новое — тепло, почти нежность.       Я хотел что‑то ответить, но язык будто прилип к нёбу. Джон уже тянул меня за собой, и я, спотыкаясь, послушно шёл, чувствуя, как остатки хмеля растворяются в странной, лёгкой эйфории.       Комната встретила нас мягким светом от настольной лампы. На стуле валялась стопка чертежей, на подоконнике — чашка с недопитым кофе. Всё было по‑домашнему небрежно, как и сам Джон. Он отпустил мою руку, повернулся ко мне и, чуть склонив голову, сказал:       — Знаешь, я думал, что ты признаешься мне где‑нибудь на крыше, под дождём, с пафосом. А ты выбрал алкоголь и мою лабораторию. Нестандартно.       — Я не планировал, — пробормотал я. — Просто… не смог больше молчать.       — И правильно, — он усмехнулся, снимая очки и кладя их на стол. — Молчание — худший способ общения. Особенно когда речь идёт о таких вещах.       Он подошёл ближе, и я почувствовал, как между нами снова натянулась та самая невидимая нить, от которой кружится голова. Джон остановился буквально в полушаге, глядя прямо в глаза.       — Так, — сказал он тихо, — теперь, когда ты наконец сказал, что чувствуешь, что будем делать дальше?       — Не знаю, — признался я. — Но, кажется, впервые за долгое время мне всё равно. Главное, что ты рядом.       Он улыбнулся — по‑настоящему, без тени иронии.       — Тогда начнём с простого, — произнёс он и поцеловал меня. — С того, что уже есть.       Поцелуй стал глубже, и всё остальное потеряло значение — слова, сомнения, даже время. Мир сузился до тепла его рук и тихого смеха где‑то у самого уха. Свет настольной лампы дрогнул, и комната погрузилась в мягкий полумрак.

***

      Когда я проснулся, солнце уже пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на простынях полосы света. Голова гудела, но не от алкоголя — от осознания. Рядом, на подушке, лежал Джон. Спокойный, растрёпанный, с лёгкой улыбкой во сне.       Я замер, не дыша. Простыня сбилась, обнажая его плечо, и взгляд сам собой скользнул к шее — там, где на коже темнел отчётливый след. Засос.       — О нет… — прошептал я, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Только не это.       В голове вихрем пронеслись обрывки ночи — смех, шёпот, прикосновения. Всё было слишком реально, чтобы списать на сон.       Я осторожно сел, стараясь не разбудить его, и уставился в стену.       — Я переспал с Джоном, — выдохнул я, будто пытаясь убедить самого себя. — Я. Переспал. С. Джоном.       Он тихо зашевелился, открыл глаза и, увидев моё выражение, усмехнулся:       — Доброе утро, герой. Паника — это твой новый утренний ритуал?       — Джон… — я заикнулся, не зная, с чего начать.       — Расслабься, — он потянулся, прикрываясь простынёй. — Ничего страшного не случилось. Разве что теперь мне придётся изобрести кофе, который лечит похмелье и неловкость одновременно.       Я закрыл лицо руками, чувствуя, как щеки пылают.       — Ты даже не собираешься делать вид, что это ошибка?       — Ошибка? — он приподнял бровь. — Если это ошибка, то я не против повторить эксперимент.       Я не выдержал и рассмеялся — нервно, но искренне. Паника отступала, уступая место чему‑то новому, тёплому.       Джон протянул руку и легко коснулся моего запястья.       — Всё в порядке, Лололошка. Просто… не убегай, ладно?       Я кивнул.       — Ладно. Но кофе всё‑таки изобрети.       Он улыбнулся, и утро стало чуть менее страшным.