Аве Райланд

ЗАПИСЬ В ЖУРНАЛЕ. СОЛ 154.

Я ненавижу диско. Нет, серьёзно. Я понимаю, что у Льюис был свой вкус и всё такое, и я не должен осуждать человека за музыкальные предпочтения, тем более что человек этот сейчас летит где-то в космосе и считает меня мёртвым, но… Господи боже мой, сколько можно. У меня тут плейлист на три тысячи песен, а повторяются одни и те же двадцать, потому что система шаффла сломана и я не могу её починить. Так что каждое утро я просыпаюсь под Stayin' Alive, ем картошку под Stayin' Alive, перебираю железяки под Stayin' Alive и засыпаю под Stayin' Alive. Сто пятьдесят четыре сола… Я больше не могу. Психологи НАСА прислали мне длиннющее сообщение — они, кстати, молодцы, пишут мне целые поэмы, наверное, у них там бюджета поприбавилось, — так вот, прислали они мне инструкцию по ведению «журнала благодарностей». Идея простая: каждый вечер ты записываешь три вещи, за которые благодарен, и это помогает тебе сохранять позитивный настрой. Типа, фокусируешься на хорошем, и мозг перестаёт зацикливаться на том, что ты в жопе. И знаете что? Я честно попробовал. Первый вечер: картошка. Второй вечер: картошка. Третий вечер: угадайте что? Ну да, картошка. Можно было бы ещё написать «кислород» и «вода», но это как благодарить за то, что у тебя есть ноги. Вроде да, спасибо, очень приятно, что я могу ощущать все прелести жизни, весело бегая по лужку на своих двоих, но вообще-то это базовый функционал, он должен быть по умолчанию. После взрыва шлюза на сто девятнадцатый сол моя жизнь стала куда веселее. Я помню, как меня отбросило взрывной волной, как я врезался спиной в стойку с оборудованием и на пару секунд реально подумал, что всё, конец. Воздух выходил с таким свистом, будто сама планета делала гигантский выдох. Моя теплица… вы бы видели это. Растения просто сморщились и почернели буквально за какие-то секунды. Картофельная ботва, которую я растил как идиот, поливал собственноручно произведённой водой, баюкал по ночам превратилась в бурую кашу. У меня не было сил на это смотреть. Я просто стоял в скафандре, уже после того как залатал дыру и стабилизировал давление, и тупо пялился в стену. Теперь мне ге хотелось ничего. Не хотелось есть, спать, чинить то, что еще возможно и нужно было чинить. Хотелось просто лечь и не вставать. Я даже не записывал это в журнал, потому что записывать — значит признать свою слабость, а признавать мне как-то не хотелось. Где-то на сто сороковой сол я выполз из этого состояния. Просто лежать и ничего не делать оказалось скучнее, чем что-то делать. У меня тут есть вся база данных НАСА, включая старые научные статьи. В основном это снотворное в текстовом формате, но иногда попадается что-то забавное. Например, диссертация 2014 года «Влияние пониженной гравитации на ориентацию корней Arabidopsis thaliana». Потрясающее чтиво, скажу я вам. Просто не мог оторваться. А сегодня наткнулся на статью о каком-то типе по имени Райланд Грейс. Заголовок его работы был настолько скучным, что я сначала пролистнул мимо: «Анализ основанных на воде предположений и перекалибровка ожиданий для эволюционных моделей». Но потом я заметил, что статью кто-то прокомментировал на полях — видимо, файл шел в архиве со всеми пометками. Комментарий гласил: «Выдающаяся работа, хотя и несколько спекулятивная. Рекомендуется к обсуждению». А ниже, другим почерком, кто-то дописал от руки: «БРЕД. Но забавный». Тут уж любопытство взяло верх. Статья эта не внушала никакого доверия. Чувак всерьёз доказывал, что микроорганизмам не нужна вода. Типа, вода — это не универсальный растворитель, а просто один из вариантов, и есть среды, где жизнь может существовать вообще без неё. В тот момент я подумал: ну, либо он гений, либо полный псих. Неудивительно, что его теорию, судя по тем припискам, научное сообщество встретило скептически. Судя по его краткой биографии, парень не растерялся, не стал прилюдно рыдать, стоя на коленях и признавая свою неправоту, а просто взял и переквалифицировался в школьного учителя естествознания. Но это всё неважно. Важна была фотография — хотелось заглянуть этому герою в глаза. Я открыл её на весь экран и залип минуты на три. Не потому что там было что-то особенное вроде трех глаз или чего более экзотичного. Как раз наоборот. Парень выглядел совершенно обычным, слегка ошарашенным, будто его сфотографировали прямо в тот момент, когда он вообще не был готов. Растрёпанные русые волосы; очки, кривовато сидящие на носу, (они съехали на правую сторону, и он явно этого в упор не замечает). Губы тронуты какой-то неловкой улыбкой. Я не знаю, как её описать. Вот знаете, бывает, смотришь на человека и сразу понимаешь, что он из тех, кто извиняется, когда в него врезаются в толпе? У него было именно такое лицо. Плюс ко всему — бежевый кардиган с какими-то нелепыми лисичками. Серьёзно, чувак? Я сразу подумал про золотистого ретривера. У моих родителей была такая собака, когда я был мелким. Вечно носилась по дому, сшибала всё хвостом, а когда понимала, что натворила, садилась и смотрела на тебя вот ровно с таким же выражением: «я не специально, прости, я хорошая собака, правда-правда». У этого Грейса на фотографии было лицо золотистого ретривера, который стащил со стола бутерброд и ещё не знает, что будет дальше — погладят или отправят в угол, легонько шлепнув по мохнатому боку. Идеальный кандидат в святые. Я не шучу. Мне нужен был кто-то, кому можно молиться. Раз уж НАСА хочет, чтобы я был благодарным — окей, я буду благодарным. Но не абстрактной Вселенной и не богу, в которого я не верю. Я буду благодарным конкретному человеку, который наверняка ничего не смыслит в выживании. Который, возможно, даже не знает, с какой стороны открывается консервная банка, хотя это абсурд. Который сейчас, наверное, сидит где-нибудь в своей лаборатории, смотрит в микроскоп и понятия не имеет, что на другой планете истощённый ботаник собирается объявить его святым. Я немедленно приступил к работе. Алтарь я решил делать в углу Жилого модуля. Там всё равно было пусто — только запасной кабель валялся и пустой контейнер из-под воды. Первым делом я распечатал фотографию. Принтер у нас старенький, так что портрет получился зернистым и полосатым. Но это даже лучше. Как старые иконы в деревенских церквях — никто же не ждёт от них фотореализма, это все-таки символ. Я наклеил распечатку на кусок картона от упаковки пайков и пристроил получившуюся «икону» на стену. Держалась она на скотче. Я подумал, что скотч — это не очень торжественно, но ничего другого под рукой не было, а лепить жвачку было бы совсем неуважительно. Следующий элемент — подсветка. Во всех храмах должны быть свечи, это я знаю. У меня свечей не было, зато был сломанный пульт управления от одного из роверов, который я уже пару недель собирался разобрать на запчасти. Я выдрал из него светодиодный индикатор, который раньше отвечал за оповещение о перегреве двигателя. Подключил к старой батарейке. Индикатор загорелся синим, неровным, мерцающим светом — контакт был плохой, и диод постоянно подмигивал. Если честно, сначала я хотел его починить, но потом подумал: нет, пусть мигает. Эдакое мистическое мерцание. Или, как минимум, похоже на дешёвую гирлянду, а это тоже создаёт настроение. Потом нужно было подношение. Я перебрал всю картошку, которая уцелела после взрыва. Штук двадцать пять, не меньше. Мятые, некоторые подмёрзшие, но в целом они были живые. Среди всех потенциальных кандидатов нашелся почти идеальный шар, ровный, без единого пятнышка или прозелени, с гладкой кожицей, под которой, я знаю, прячется плотная белая мякоть. Красивая картофелина. Я положил её на перевёрнутый пластиковый стаканчик перед фотографией и отступил на шаг. Смотрелось весьма недурно. И наконец — реликвия. Пакетик кетчупа. Этот пакетик был особенный. Он завалялся в вещах Мартинеса. Когда они улетели, я нашёл этот пакетик в одном из ящиков и не стал выбрасывать. В конце концов, это единственное, что придаёт вкус моей еде. Картошка сама по себе — просто крахмалистая масса. Картошка с кетчупом уже может претендовать на звание «ужин». С точки зрения гастрономии, кетчуп Мартинеса спас меня не меньше, чем мои знания ботаники. Логично, что у него должно быть своё место на алтаре. Я положил пакетик рядом с картофелиной и отошёл, чтобы оценить композицию целиком. Ну да. Неплохой такой алтарь. К счастью, психологи НАСА сидят на Земле и видят только то, что я им пишу. А писать я им об этом, конечно, не буду. Пусть думают, что у меня всё под контролем. Я опустился на колени. Холодно. Я специально не стал подкладывать подушку. Мне казалось, что молитва должна быть чуточку неудобной, иначе это не молитва, а просто сидение на полу. Хотя, наверное, настоящие святые не требуют, чтобы у их последователей мёрзли колени. Но мой святой — особенный. Я сложил руки перед собой. Не в классическом молитвенном жесте — просто сцепил пальцы и прижал их к подбородку. Пакетик кетчупа лежал передо мной, и на секунду я всерьёз подумал: а не перекреститься ли им? Но это было бы слишком даже для меня. Поэтому я просто начал говорить. — Дорогой святой Райланд Грейс, — сказал я. Голос звучал глуховато, но в маленьком пространстве модуля он отражался от стен, и это добавляло некоторой значительности. — Покровитель школьных учителей и других неудачников. И покровитель меня, Марка Уотни, ботаника, который оказался в самой глубокой заднице во всей Солнечной системе. Светодиод моргнул. Думаю, я должен принять это за знак. — Я знаю, что мы не знакомы. Ну, то есть я о тебе кое-что знаю — прочитал статью, — а ты обо мне нет. Но это неважно. Важно то, что я назначаю тебя ответственным за моё психическое здоровье. Я перевёл дыхание. В горле немного першило — воздух в модуле суховат. — У меня к тебе пара просьб, святой Райланд. Ничего глобального. Я не буду просить, чтобы НАСА прислало за мной спасательную миссию завтра же, хотя было бы неплохо. Я не буду просить пиво или стейк, хотя… ну, ты сам понимаешь. Я прошу о мелочах. Пусть регенератор не сдохнет на этой неделе. Пусть оставшаяся картошка вырастет, несмотря ни на что. Пусть НАСА не пришлёт мне ещё одно сообщение про дыхательные упражнения и осознанность. И ещё… Я замолчал. Это было глупо. Но никто меня не услышит, так что все нормально. — И ещё… пусть мне не будет так погано одному. Хотя бы иногда. Не постоянно — я понимаю, чудес не бывает. Но иногда. Тишина. Я просидел так ещё с полминуты, глядя на фотографию. Грейс улыбался своей дурацкой улыбкой, и в мерцании светодиода казалось, что его лицо немного меняется. Вот сейчас смотрит прямо на меня, а через секунду уже куда-то вбок. Как живой почти. Я поднялся. Колени хрустнули — то ли от холода, то ли от того, что я уже не двадцатилетний. Отряхнул штаны. Подошёл к алтарю, поправил пакетик кетчупа, который съехал на миллиметр влево. — Спокойной ночи, святой Райланд, — сказал я на прощание. — Завтра поболтаем ещё. Я лёг на койку и уставился в потолок. В голове было пусто — впервые за долгое время. Никаких мыслей про то, что я тут подохну в одиночестве. Просто звенящая пустота. И почему-то стало легче. Как будто я правда с кем-то поговорил. Глупость, конечно. Глупее некуда. Но с другой стороны — если это работает, то какая нахуй разница? Я закрыл глаза и почти сразу провалился в сон. Перед тем как окончательно отрубиться, я успел подумать: интересно, если бы Грейс правда был здесь, он бы мёрз так же, как я? И ещё подумал: наверное, он бы что-нибудь говорил про бактерии, пока я чинил бы оборудование, и от этого было бы не так скучно. И ещё… Я заснул. Где-то на грани, в той фазе, когда ты уже не спишь, но ещё не проснулся, мне показалось, что рядом кто-то стоит и очень тихо говорит: «Вообще-то я атеист». Я улыбнулся во сне и перевернулся на другой бок.