ангел, возьми мой поцелуй

      табуретка под ногами дрожала. мелко-мелко-мелко – так дрожат пальцы у трупа, когда по ним бьют неврологическим молоточком. хонджун стоял на этой шаткой деревяшке уже целую вечность или всего минуту, он потерял счёт времени. где-то под потолком, в ржавом крюке для люстры, которую отсюда вынесли ещё при прошлых жильцах, туго скользила верёвка. она касалась кожи на шее ещё до того, как он решился.       слёзы кончились где-то на третьем году жизни у тётки, которая кормила его с таким лицом, будто насыпала корм бездомной собаке. потом кончилась и злость. потом – надежда. и вот теперь кончалась сама жизнь, и это, как ни странно, не пугало. хонджуну двадцать. он ни разу не держал за руку того, кто захотел бы держать его сам. ни разу не целовал чужие губы – только тыльную сторону собственной ладони, когда было совсем невмоготу. никто никогда не шептал ему на ухо его имя. никто не смотрел с той самой любовью, про которую пишут в книгах, которые он перестал читать в шестнадцать, потому что любая история про счастье била больнее, чем тёткин ремень.       его родители погибли, когда он учился во втором классе. он помнил только запах бензина и голос полицейского – сухой, как наждак. тётка забрала его из больницы без единой слезинки. может, у неё тоже кончились слёзы раньше. или их никогда и не было.       хонджун переступил на табуретке босой ногой. пол был ледяной – отопление отключили за неуплату. он не включал свет уже три дня. комнату заливала луна, холодная и равнодушная, как скальпель. в этой мутной синеве его собственные руки казались чужими – тонкими, почти прозрачными, с синими прожилками в точности как трещины на старом форфоре.       «сейчас», – подумал он.       и в этот момент комната наполнилась светом.       он выдохнулся из ниоткуда, из пространства между пылью на подоконнике и его собственным отражением в мктном стекле – появился кто-то. сперва хонджун решил, что у него случилась галлюцинация. бывает же. мозг перед смертью выплёвывает последние запасы дофамина, и брль уходит, а вместо неё приходят красивые картинки.       напротив него стоял мужчина. молодой – чуть старше хонджуна, наверное. но глаза. господи, глаза. они смотрели на него с высоты невозможного спокойствия и в них не было ни жалости, ни ужаса, ни того привычного отвращения, с которым обычно пялятся на самоубийц. только мягкая, всеобъемлющая грусть. будто этот незнакомец уже знал всю его жизнь – каждую синяк, каждую ночь на продавленом диване.       у него за спиной – хонджун поклялся бы, что это просто игра теней – что-то шевелилось. будто кто-то невидимый медленно взмахивал огромными ладонями, и от каждого такого движения по комнате расходилось тепло. в этом ледяном склепе, где хонджун собирался оставить свои сны навсегда.       – дите моё, – сказал ангел.       голос был низкий почти человеческий. так мог бы говорить старший брат, которого у хонджуна никогда не было. или тот парень, который однажды улыбнулся ему в очереди за кофе и тут же отвернулся к своей девушке.       – уйди, – прошептал хонджун. горло сдавило. – ты не настоящий.       ангел не двинулся с места. он стоял в двух шагах от табуретки, и пол под его босыми ступнями вдруг перестал быть грязным. под каждым шагом расцветали белые пятна, будто он отмывал поверхность одной только тяжестью своего присутствия.       – дитё, – повторил он. – у тебя губы синие.       хонджун невольно дотронулся до рта. и правда – холод. он уже почти умер, просто не доделал работу.       и в этот миг – тихий, шелестящий звук, будто кто-то расправил простынь под самым потолком. мужчина оттолкнулся от пола одной босой стопой. он поднялся в воздух так естественно, как другие люди делают вдох. медленно, плавно, словно его тело состояло из утреннего тумана и тонкого шёлка. крылья – огромные, белые, с каждым пером, которое можно было рассмотреть по отдельности – распахнулись за его спиной без единого звука и замерли, чуть колышась, будто дышали вместе с ним.       хонджун не мог млргнуть. лицо ангела оказалось напротив – ровно на одном уровне. он подумал: «мираж. последний фокус умирающего мозга». но глаза – тёмные, глубокие, как колодец без дна – смотрели слишком осознанно.       он пробежался глазами по чужому лицу. по гладкой медовой коже, которая светилась изнутри, по белым свободным одеждам, ниспадающим мягкими складками, словно их сшили из облака. по крыльям сзади – там каждое пёрышко лежало к пёрышку, и хонджун почему-то подумал: «как у голубя, только намного чище».       ангел обхватил лицо парня ладонями. пальцы длинные, чуть шершавые. он погладил хонджуна по щекам – от скул к подбородку, медленно, будто пробовал его наощупб, как слепой трогает лицо того, кого боится забыть. хонджун вздрогнул. мелкая дрожь прошла от шеи к плечам. он отвёл взгляд в сторону – к стене, к трещине на обоях, куда угодно, только не в эти глаза. попытался отвернуться, но крылья ангела уже сомкнулись вокруг него мягкой клеткой, не давая упасть и за их пределами больше не существовало ничего.       мужчина смотрел на него так, как никто никогда не смотрел. с человеческим состраданием, без фальшивой святости. с сожалением о том, что хонджуну пришлось дойти до этой точки. и с жалостью. самой обычной, тёплой, почти болезненной жалостью.       хонджун ненавидкл жалость. суицидники не заслуживают жалости – думал он, пока затягивал узел. они сами выбрали эту дорогу. никто не толкал. никто не держал за руки. это его пальцы скрутили верёвку. это его ноги шагнули на табуретку. разве можно жалеть того, кто сам подписал себе приговор?       но сейчас он уже не был уверен ни в чём. может, это и есть рай. может, он уже умер, пока стоял на этой проклятой табуреткн, и петля сработала быстрее, чем он подумал. и теперь его встречает ангел – чтобы проводить туда, где больше не будет боли. хонджун вдруг понял, что ему плевать. абсолютно. реально это или нет – какая разница? главное – страдания позади. они кончились вместе с последним ударом сердца. он больше никогда не проснётся в три утра от того, что нечем дышать. никогда не будет листать телефон в надежде на чьё-то «спокойной ночи». никогда не заставит себя улыбнуться, когда внутри пусиота.       – дитё, – голос ангела вырвал его из этой тёплой пустоты. – посмотри на меня.       мужчина приподнял его лицо за подбородок, разворачивая к себе. хонджун попытался сопротивляться, но мышцы не слушались. или просто не хотел. он поднял глаза. ангел сказал негромко, почти шёпотом, но этот шёпот разошёлся по всей комнате, как круги по воде:       – закрой глаза.       хонджун не послушался. не мог. страх застыл в зрачках крошечными льдинками.       – расслабься, – пальцы ангела скользнули с подбородка на виски, погладили, оттягивая напряжение. – и повторчй за мной.       – что повторять? – голос сел.       но тот не ответил. он наклонился так близко, что ресницы почти коснулись чужих ресниц, и хонджун почувствовал его дыхание. с привкусом чего-то сладкого – может быть, мёда, может быть, просто того самого сна, которого у него никогда не было.       ангел накрыл его губы своими.       контраст прошиб насквозь. как прыжок в прорубь – только наоборот. губы мужчины – пухлые, горячие, почти обжигающие – легли на его сухие, потрескавшиеся, ледяные. хонджуна тряхануло. он не сразу понял, что происходит. мысль пришла запоздлой, неуклюжей, как удар током: «меня целуют?»       его целуют. первый раз в жизни. перел смертью. или после. или вместо.       он дёрнулся от неожиданности. перепуганный зверёк, которого погладили впервые. губы сонхва отстранились на миллиметр, и хонджун выдохнул в этот крошечный зазор:       – я не умею. я никогда никого не целовал.       это прозвучало жалко. он сам это понял в ту же секунду и ненависть к себе поднялась из желудка комком горечи. какая никчёмность. двадцать лет прожил – даже этого не освоил. не мог найти того, кто посмотрел бы на него с желанием. даже просто с любопытством. он ненавидел себя за эту жалкую исповедь в чужой рот. перед смертью не ищут сочувствия – перед смертью хотят, чтобы тебя просто оставили в покое. чтобы никто не смотрел, как ты падаешь. чтобы никто не запомнил твоё лицо в последний момент.       ангел не уходил. он уже парил, но подался корпусом вперёд, ещё ближе. и табуретка под ногами хонджуна затряслась сильнее – то ли от движения, то ли от того, что колени превратились в желе.       мужчина стиснул его крыльями. плотно, как заворачивают в одеяло того, кто дрожит в лихорадке. перья коснулись плеч, спины, шеи – тёплые, мягкие. при этом сам ангел не делал ни одного взмаха – парил в воздухе, удерживаясь в нём безо всякого усилия, будто гравитпция для него перестала существовать. и этот кокон вдруг стал единственным местом во вселенной, где не было холодно.       ангел снова прильнул к его лицу – лбом к лбу, щекой к щеке. губы мужчины замерли в миллиметре от губ хонджуна, и каждое слово отдавалось в закрытые веки вибрацией:       – не бойся меня. доверься. я не сделаю больно.       хонджун кивнул. заторможенно, будто шея налилась свинцом. он замер, нервно сглотнул накопившуюся слюну, комок, который не хотел проталкиваться. горло саднило от верёвки, от сухости, от всего сразу. он облизнул пересозшие губы – коротко, по-детски, кончиком языка провёл по трещинкам.       и закрыл глаза.       выдохнул шумно – через нос, резко, как перед прыжком в ледяную воду. как будто его вели на смертную казнь против воли. так и есть, наверное. только вот казнь отменяли, а взамен давали нежность.       ангел начал с щёк. провёл большими пальцами по скулам – медленно, будто стирал грязь, которая въелась в кожу за годы. потом спустился ниже – к шее, к тому месту, где верёвка оставила красный, почти фиолетовый след. здесь пальцы задержались. исцеляюще погладили. хонджун почувствовал, как жжение уходит, как кожа перестаёт помнить узел.       а затем ангел поцеловал его.       прижался губами плотно, уверенно, и хонджун понял – его открывают, как дверь, которая заржавела намертво. ангел мял его губы своими – мягко, но настойчиво, заставляя приоткрыться. хонджун не сопротивлялся. не умел. просто стоял пврил и чувствовал, как тепло разливается от рта к груди, от груди к животу.       мужчина чуть потянул его верхнюю губу, втянул в себя, посасывая – так осторожно, будто пробовал на вкус. отпустил и переключился на нижнюю. прикусил едва-едва – не больно, скорее щекотно. хонджун выдохнул в этот укус – коротко, сдавленно, пальцы сами собой вцепились в белую ткань на груди ангела.       всё это время мучжина не опускался, висел в воздухе – без единого взмаха, будто сам воздух держал его на месте. хонджун чувствовал, как перья касаются его тела – мягко, почти невесомо – и это было странно, почти нереально, но сейчас он не мог думать ни о чём, кроме губ на своих губах.       секундная пауза. ангел отстранился, прислонился лбом ко лбу. дыхание смешалось.       – сейчас, – прошептал он.       и пальцы потянулись к верёвке. рванули – одним движением, лёгким, почти небрежным. петля упала на пол с сухим стуком. хонджун вздрогнул от того, как освободилась шея – невесомо, будто кто-то снял с него железный ошейник.       ангел обхватил его крыльями крепче – так, что расстояния между ними не осталось. и начал опускатьсч. медленно, плавно, как лист, который ветер положил на землю с осторожностью. ноги хонджуна коснулись пола, он их не чувствовал. колени подогнулись, и если бы не крылья, державшие со всех сторон, он бы рухнул.       но мужчина не дал. он продолжал целовать. и это было совсем иначе. не так, как целовать собственную руку – холодную, безответную. не так, как прижиматься губами к подушке по ночам, представляя того, кого никогда не встретишь. ангел пах чистотой, чем-то живым и правильным. его губы двтгались в такт чему-то, что хонджун не слышал – может быть биению собственного сердца, которое вдруг решило, что не хочет останавливаться.       он сам не заметил, как его руки скользнули выше – от груди ангела к плечам, от плеч к шее. пальцы утонули в мягких перьях у затылка. мужчина углубил поцелуй. брал, как берут то, что давно принадлежит тебе по праву. его язык скользнул внутрь, и хонджун тихо застонал. ангел посасывал его губы, то верхнюю, то нижнюю, черкдуя нежность и лёгкую, щиплющую силу. хонджун млел. всё тело налилось тяжестью и одновременно невесомостью – странный коктейль, от которого плыло в голове. он хотел ещё. больше. глубже. он хотел, чтобы этот поцелуй нмкогда не заканчивался – даже если всё вокруг было галлюцинацией, даже если через минуту он лткроет глаза и увидит ту же верёвку и табуретку, тот же холод.       поцелуй стал почти невыносимым, хонджун уже не понимал, где его рот, а где чужой. он стоял и дрожал. мелкой дрожью, которую не мог контролировать. щёки горели. наверное, красные, как у подростка после первого глотка крепкого спиртного. губы пульсировали, а внизу живота – там, куда он старался не смотреть годами – приятно горело и тянуло. тупым, сладким, забытым ощущением.       он забыл, что такое возбуждение. последний раз он испытывал это – дай бог, в подрлстковом возрасте, когда гормоны бурлили, а он ещё не понял, что никому не нужен. потом он посчитал это мерзким. грязным. чем-то, что отвлекает от главного – от попыток выжить, построить себя, пробить головой стену. он посвятил себя карьере, учёбе, бесконечному «стань кем-то, чтобы тебя заметили». и тело замерло. перестало напоминать о себе.       до сегодняшней ночи.       ангел стоял напротив – на полу, уже без этого жуткого парения. и оказался выше. сантиметров на пять-шесть, не больше, но хонджуну пришлось чуть задрать подбородок, чтобы смотреть в глаза. ангел рассматривал его, большие пальцы скользили по щекам, поглаживали скулы, оттягивали покрасневшую кожу, словно изучал.       – красивое лицо, – тихо сказал мужчина. – когда не бледное.       хлнджун не ответил. не мог. язык прилип к нёбу.       тот наклонился к его шее и поцеловал – влажно, оставляя за собой тёплые дорожки. чуть засосал кожу у самого пульса так, чтобы остался след. потом провёл языком по тому же месту, медлкнно, лениво, будто пробовал на вкус. по телу хонджуна пробежал табун мурашек – от затылка до копчика, и он выдохнул с присвистом.       он не понимал, что происходит.       вкрнее – не хотел понимать. потому что если понять, то придётся признать: это его больная фантазия так разыгралась. или отложенный пубертат, который выбрал самый неподходящий момент, чтобы напомнить о себе. или – что страшнее – это всё взаправду, и какой-то мужчина в белыз одеждах сейчас вылизывает его шею, а он, двадцатилетний неудачник, стоявший на табуретке с верёвкой на шее, просто тает от этого.       и ему нравится.       хонджун сглотнул. горло пересохло, голос сел, и он не знал, как спросить – глупо, наверное, спрашивать имя у того, кто только что спас тебя от смерти.       – как тебя... – он запнулся, облизнул пересохшие губы, и голос прозвучал хрипло, почти жалко. – как тебя зовут?       ангел оторвался от его шеи на секунду. в темноте комнаты его глаза блеснули, и он улыбнулся. – сонхва, – ответил он, и имя прозвучало так просто, так обычно, будто он был обычным человеком. – меня зовут сонхва.       хонджун повторил про себя. сонхва. имя ложилось на язык мягко, почти сладко, и он понял, что оно ему нравится. чувствовал как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное, от того что он теперь знает, как зовут того, кто смотрит на него так, будто он чего-то стоит.       – сонхва, – выдохнул он вслух. имя сорвалось с губ само собой, и он тут же испугался того, как это прозвучало – слишком просяще.       ангел упёрся ладонью в грудь хонджцна. надавил медленно, мягко, но настойчиво, заставляя сделать шаг назад. табуретка – дурацкая, шаткая – оказалась прямо за коленями. хонджун не рассчитал и сел, почти упал на её деревянную поверхность. та жалобно скрипнула, но выдержала.       сонхва не стал ждать. он забрался сверху – уселся на бедра юноши и сразу прильнул всем телом. его руки обвили шею хонджуна, пальцы запутались в волосах на затылке, а губы снова впились в шею – туда же, где только что оставили мокрый след. хогджун запрокинул голову открываясь. руки повисли вдоль тела – он не знал, куда их деть, что с ними делать. пальцы безвольно касались деревянных ножек табуретки.       и вдруг он заметил. крылья. они больше не были плотными. они стали прозрачными как стекло, как лёд на реке весной, как дым, который вот-вот рассеется. сквозь них проглядывала стена. одно перо, другое – исчезали на глазах, таяли в воздухе без следа. сонхва даже не вздрогнул, будто так и надо.       хонджун смотрел, как крылья растворяются, а следом начала исчезать одежда. белые свободные ткани поблекли, стали серыми, потом почти невидимыми, и вот ангел оказался на нём полностью обнажённый.       юноша закрыл глаза потому что это слишком. потому что если смотреть дальше – сойдёшь с ума. он подумал: «открою – крылья и одежда будут на месте. это просто галлюцинация, просто померещилось». он зажмурился так сильно, что в глазах заплясали золотые точки.       но сонхва не исчез. его руки по-прежнему лежали на шее хонджуна и он, не переставая целовать ключицу, нащупал запястья хонджуна и поднял их вверх. положил ладони парня на свои бёдра, на голую бронзовую кожу.       хонджун отдёрнул руки, не успев даже толком ощутить тепло ангельского тела. пальцы дёрнулись назад, будто обожглись. он открыл глаза широко, испуганнл. смотрел прямо в лицо сонхва и боялся опустить взгляд ниже. боялся проверить – осталось ли на ангеле хоть что-то, потому что он знал ответ. он и так всё чувствовал.       – не бойся, – снова прошептал сонхвп. – я же сказал, не сделаю больно.       он двинул бёдрами вперёд – плавно, тягуче – и уселся задом прямо на пах хонджуна. сквозь тонкуб домашнюю ткань юноша почувствовал жар. ангел потёрся об него так выразительно, что у парня перехватило дыхание. сонхва выдохнул горячо прямо в ухо и хонджун прикусил нижнюю губу, стиснул зубы, стараясь не издать ни звука. стон рвался наружу – глупый, подростковый, постыдный – но он сдержал. впился пальцами в деревянную сидушку табуретки до побеления костяшек.       тот скользнул бёдрами назад – медленно, дразняще – а затем снова подался вперёд, настойчиво потираясь. там, внизу, у хонджуна уже всё налилось тяжестью и каждое движение ангела отзывалось короткой вспышкой где-то глубоко в низу живота.       ангел нащупал его ладони и мягко разжал их, разместил ладони хонджуна на своих бёдрах. кожа под ними горела. сонхва снова прильнул всем телом и прошептал в самое ухо, почти касаясь губами мочки:       – ну же, дитё. не бойся. я научу тебя.       хонджун вздрогнул от этого «научу». как-то слишком интимно.       сонхва запустил ладони под его свободную рубашку – старую, растянутую, в которой хонджун спал последние три года. пальцы ангела поползли вверх, оглаживая рёбра, позвонки, впалый живот. худое тело – каждая косточка наружу, потому что он забывал есть. сонхва проводил по этим костям бережно, без брезгливости и горячо дышал в шею – прерывисто, влажно – не переставая при этом ерзать на нём.       юноша смотрел на него снизу вверх, хотя они почти на одном уровне из-за табуретки, но ангел всё равно был чуть выше. хонджун свёл брови к переносице так, что между ними пролегла тонкая морщинка. глаза защипало, на ресницах повисла влага. он не знал, что делать. вообще. никогда в жизни не представлял свой первый раз в деталях. обнажённые тела он видел только в порно – в пятнадцать, из любопытства, с чувством вины, а потом вырезал эту часть себя, засунул в самый дальний ящик и запер на ключ.       никогда – вот так. в упор. на расстоянии вытянутой руки.       – я… – начал он и замолк. голос сел до хрипа.       сонхвв не дал ему договорить. накрыл рот поцелуем жадным, млкрым, не оставляющим места для слов. пальцы ангела вцепились в воротник старой рубашки, и хонджун услышал треск. пуговицы разлетелись – одна ударилась о стену и отскочила, покатилась по полу, другая упала к ногам, третья потерялась где-то в складках одежды. ткань разошлась, обнажая впалую грудь, торчащие ключицы, бледную кожу.       хонджун сжал бёдра ангела крепче, притянул ближе. скользнул ладонями вниз, оглаживая ягодицы кончиками пальцев.       ангел оторвался от его губ на секунду и выдохнул:       – дитё, ты всё делаешь правильно.       и снова поцеловал.       хонджун чувствовал, как в живот упирается что-то твёрдое и влажное, горячее. он медленно провёл пальцами от ягодицы до бедра, прошёлся по внутренней части и нащупал чужой орган. пальцы дрогнули, но он не отдёрнул. обвёл большим пальцем влажную головку. его колотило – от страха, от возбуждения, от того, что он даже себя там не касался годами.       ангел сдвинулся ближе к коленям, просунул ладонь под резинку пижамных брюк, под бельё и обхватил его. хонджун выдохнул шумно, на грани стона, прямо в губы. сонхва улыбнулся сквозь поцелуй.       – тебе хорошо, дитё моё? – спросил он, отстраняясь на пару сантиметров.       хонджун смотрел мутным взглядом. зрачки расширены, губы припухли. его мазало от этих касаний.       и тут он заметил.       глаза сонхва. на секунду – всего на секунду – в самой глубине зрачка вспыхнул алый огонёк. крошечный, но хонджун его увидел и голодный, хищный оскал за улыбкой. будто тот, кто сидел на нём, не хотел его спасти, будто он пришёл не за душой, но тут же видение пропало. снова перед ним был мягкий ангел с нежным взглядом.       «почему он.. зачем ему это?» – пронеслось в голове у хонджуна. разве ангелы так поступают? разве они лезут под одежду к самоубийцам? разве они трутся об них бёдрами, явно что-то замышляя?       но мысль утонула в очередном поцелуе. сонхва целовал так, что думать становилось невозможно. только таять.       может, это и есть рай. можкт, в раю всех встречают так, а может, он уже давно висит на верёвке, и этот сладкий, порочный сон – последнее, что видит мозг перед отключением. хонджун перестал задавать вопросы. закрыл глаза и отдался.       сонхва приподнялся на коленях – плввно, будто танцевал – и юноша ощутил, как чужая ладонь направляет его. никакой подготовки, сонхва просто опустился и принял его в себя целиком, без сопротивления, будто тело ангела было создано для этого. внутри оказалось мокро, горячо, как-то правильно, будто всё это время пустота внутри хонджуна ждала именно этого заполнения.       парень выдохнул – глухо, со всхлипом. пальцы впились в бёдра сонхва, оставляя красные печати полумесяцев на коже.       сонхва упёрся ладонями в колени хонджуна сзади себя, для опоры и начал двигаться. сначала медленно – подался бёдрами вперёд, принимая глубже, затем также плавно насадился обратно. потом быстрее. изящно, как кошка. его бедра двигались в каком-то гипнотическом ритме и хонджун не мог оторвать взгляд.       и в этом движении – в том, как сонхва запрокидывал голову, как его бронзовая кожа блестела в лунном свете – проступило что-то неправильное. нечеловеческое. улыбка стала острее, глаза прикрылись, но из-под век всё равно пробивался тот самый алый отблеск. сонхва стонал отчаянно, громко, не сдерживаясь. эти стоны разбивались о голые стены комнаты, множились эхом, проникали под кожу. так не стонут ангелы. так стонут те, кто живёт ради насыщения.       хонджун смотрел на него снизу вверх, и голова шла кругом от ритма, от жара. от того, как внутри сонхва всё пульсировало и сжималось вокрцг него. внизу живота приятно тянуло. он чувствовал себя пьяным без вина. каждое движение ангела отзывалось искрой под веками, каждый стон – ударом где-то в основании позвоночника.       сонхва резко обнял его за шею и теперь они снова дышали друг другу в губы, насаживаясь всё быстрее.       юношв понял, что близко. тот самый край, которого он никогда не достигал ни с кем, а с самим собой – давно, в другой жизни. он сжал пальцы на чужих бёдрах почти до боли и прохрипел – горлом, в котором пересохло:       – души меня. ангел посмотрел в его глаза без тени удивления, будто только этого и ждал. его ладони легли на шею хонджуна. не сдавили пока, только обхватили, примеряясь, погладили большими пальцами по кадыку.       – как скажешь, дитё, – выдохнул он, и в голосе проскользнуло что-то бесовское, голодное.       он ускорился. бедра заходили хлёстко, с громким влажным звуком и сонхва снова застонал – громко, уже не таясь. хонджун чувствовал, как внутри у него затягивается узел – туже, туже, вот-вот лопнет.       ангел сдавил шею, слегка – перекрыл дыхание наполовину. ускорил движение бёдер до предела, срываясь на частое, звериное дыхание и стоны перешли в прерывистый скулёж. хонджун начал слабеть. руки соскользнули с бёдер, повисли плетьми. голова мотнулась вперёд, он чуть не упал с табуретки – сонхва поймал его.       оргазм накрыл хонджуна внезапно, как лавина. он кончил в сонхва с протяжным, нечеловеческим стоном – и в ту же секунду ангел сильно сжал его горло. безжалостно. пальцы вдавились в вену, перекрывая кровоток. хонджун успел увидеть торжество в алых глазах и погас, а когда очнулся в комнате никого не было. только тусклая луна в окне. холод.       и верёвка – снова болтающаяся на крюке.       он с трудом поднял голову. шея саднила. он коснулся кожи – следов не было. ни от пальцев, ни от верёвки. но горло помнило. и тело помнило.       юношв не знал, как оказался на полу. то ли свалился с табуретки в тот миг, когда его душили. то ли соскочил сам, то ли – самое страшное – он всё это время висел, и верёвка уже сломала ему шею, а эти двадцать минут были последней вспышкой умирающего мозга.       хонджун сел, обхватив колени. и долго смотрел в пустоту.       он так и не понял – жив он или нет.