Алые фасетки

Леон открыл глаза. На противоположной стене его покоев, над низким комодом из тёмного дерева, висели медные часы. Длинная тонкая стрелка замерла на делении 12:19.       Полдень. Он никогда не позволял себе спать так долго. Никогда — с тех пор, как отец впервые надел на него эти стальные наручники и сказал «Привыкай».       Леон приподнялся на локтях, ожидая привычной тяжести в затылке, которая обычно преследовала его после бессонных ночей над отчётами. Но в голове… было на удивление пусто и легко. Мышцы не ныли, гемолимфа циркулировала ровно. Он откинулся обратно на подушку, уставившись в потолок, выкрашенный белой известью. А затем воспоминания начали возвращаться:       Побег,       Серый плащ матери,              Церемония,       И запах этой… Дикой Пиралидки… Там, на дворцовых плитах —       Это он помнил твердо. Но что случилось потом? Из полумрака сознания начали всплывать и другие образы вчерашней ночи:       Нижний Ярус,       Жёлтый туман,       Мохнатый ублюдок, покручивающий костяную трубку в своих длинных когтях,       И Гримм... её рваное крыло, податливое мягкое брюшко и мелкие зубы… Он потупил взгляд в одну точку на потолке и замер.       …       И привидится же такой бред,              Соснил себе чепуху какую-то.       Леон шумно выдохнул сквозь жвала: вот тебе и работа до рассвета, совсем разум поплыл от бесконечных цифр и рапортов, раз уж собственное тело подкинуло тебе во сне такую детальную чушь.       Ему слишком часто снились вещи, которые он не мог позволить себе в реальности. Но ощущения от тех воспоминаний, что он сослал на собственные грёзы… оставались пугающе осязаемыми.       Сбросив с себя тяжёлое покрывало, Леон потянулся лапой к шуфлядке, открыл её и выудил когтем небольшой бутылёк с ярко-голубой жидкостью. Откупорил его — сделал два глотка:              Привычный утренний ритуал. Дрожь прокатилась по конечностям, словно сами тени внутри его тела пришли в движение. Он заткнул пробку и вернул склянку на привычное место. Поднялся с кровати и направился к большому платяному шкафу.       Пришло время вернуть себе привычную строгость, Леон облачился в парадный белый плащ, затянул ремни серебряных наплечников, проверил крепление рапиры. Перед выходом он бросил короткий взгляд в зеркало — всё было безупречно, кроме одной детали: серый налет на его рогах.       Словно он действительно лазил по переулкам Нижнего Яруса…              Потом смою.        Сейчас на это не было времени. Вопросы кололи усы сильнее, чем нарушенный этикет.

***

Полторы минуты, Он дошел до покоев брата за полторы минуты.       Когда-то в детстве это расстояние казалось Леону вечностью: целый этаж вниз по скрипучим ступеням. Теперь — двадцать шагов по лестнице, и он уже стоял у двери Каспиана, чьи покои располагались прямо под его собственными. Старая планировка дворца: наследника и «запасного» всегда селили друг над другом, чтобы в случае опасности они могли услышать шаги через каменные перекрытия. Леон спустился по узкой лестнице, не поднимая шума, и постучал условным сигналом — два тяжелых удара кулаком, два костяшками, и опять кулаком. За дверью не раздалось ни звука. Леон не стал ждать — толкнул створку правой верхней лапой и вошел. Каспиан валялся поперёк кровати, даже не удосужившись снять с себя грязный серый плащ. Его жвалы подрагивали время от времени, издавая свистящий звук.       Леон подошёл вплотную и подёргал его за плечо — Каспиан продолжал сопеть, зарываясь мордой в подушки. Леон штурхнул младшего сильнее — Каспиан лишь перевернулся на бок, поджав колени:       Дрыхнет. Глубоко,       Ну, сам напросился.       Леон осторожно опустил тонкий коготь на чувствительную мембрану прямо под челюстью брата, и принялся ненавязчиво щекотать его. Они развлекались так ещё в детстве: Каспиан жутко боялся щекотки в этой зоне, и Леон всегда использовал этот трюк, чтобы прекратить его бесконечную болтовню. — Ахха-хаа-хаа... — глухо донеслось из-под подушки. Каспиан дёрнул плечом, пытаясь отмахнуться свободной лапой. — Ну что ж ты... дразнишь-то меня так... Салюбра... Знаешь ведь, куда я тебе сейчас... пальцы твои... засуну... Леон прищурился.       Даже во снах этот бездельник ухитряется развлекаться со своими притонными подружками... Старший начал щекотать его настойчивее. — Аа-аа-аааа, пухляшка моя… а когда это у тебя... когти такими... острыми... стали... — Каспиан приоткрыл один глаз, мутным взглядом уставился на белые рога над собой: — САЛЮБРА! Каспиан подскочил, едва не запутавшись в полах плаща, и уставился на брата дикими глазами. — Леон, твою мать! Напугал! Такой сон мне прервал, бесстыжая ты рожа! Я был на самом интересном моменте! — Я боюсь даже представить, что именно ты там себе приснил, — сухо ответил Леон, выпрямляя спину. И всё равно спросил: — С кем развлекался на этот раз? — Салюбра! — Каспиан расправил усы. — Плотная такая деваха, губки пухлые, бёдра сочные… Ну такии-и-ие формы, Леон! Эти складочки на брюшке, эти нежные жвальца… Я почти уговорил её показать мне, что она прячет под своим— — Молю, избавь меня от анатомических отчётов своих больных фантазий, — сухо оборвал его Леон. — Ой, у кого бы усы веером стояли! — Каспиан соскочил с кровати, его плащ взметнулся от резкого движения. — Или мне напомнить, в чью сторону ты сам вчера тянул свои похотливые мускусоприёмники, а?       … — О чём ты? — Леон постарался удержать голос на одной ноте, но почувствовал, как хитин на щеках начал разогреваться. — А, ты про тот случай, там... на плитах дворца… ну это, там просто пахло слишком сильно, но я контролировал себя… — Леон. — ...просто естественная реакция рецепторов на раздражитель, усы сами потянулись… — Леон. — …обычная физиология, минутная слабость, вызванная Порой Ароматов. Я в полном по— — Леон, блядь! Замолчи! Каспиан встал перед ним, сложив обе пары лап на груди. — Ты кого обмануть пытаешься, меня или себя? Так вот, со мной не прокатит. Плиты-плитами, ладно, а я тебе про Нижний Ярус говорю, Леон. Про Винсента и про то, как ты вчера стоял над пленной девкой с разинутыми жвалами. И вообще, ты какого хрена вчера ночью устроил?! Я из-за тебя, паскудника, целый час не мог глаз сомкну—       Не продолжай… — Мы были на Нижнем Ярусе? — сменил тему Леон.       …       Я тебя понял, Леон. — О, ещё как были! — Каспиан широко зевнул, хрустнул шеей и лениво потянулся, прежде чем усесться обратно на край кровати. — Только не говори мне, что забыл, как мы тащили малую через весь квартал восьмиглазых.        — Да нет... Я помню. Просто… — “Просто я надеялся спрятаться за красивой сказкой о переутомлении”, так? — Каспиан усмехнулся, качнув головой. — Вот уж нет, братец, не получится. Мы стояли там, в ложе, и малая с нами была. И меня, если честно, очень беспокоит то выражение лица, с которым ты стоял над ней, пока Винсент распускал свои когти по её рогам. — Так это… это же просто наркотик, — Леон отвёл взгляд в сторону шкафа. — Химический стимулятор. Мало ли, какую картину он мог подсунуть разуму под воздействием—... — Простой наркотик, брат — это когда ты валяешься под столом, — отрезал Каспиан. — А вот хорошая затяжка из трубки Винса вытаскивает наружу всё то гнилое мясо, которое ты прячешь под своим вычищенным нагрудником. Так вот, не желаешь поделиться с братцем своими тихими грёзами, или мне самому озвучить то, что у тебя на усах было написано? Ну то есть, как всегда.        — Как будто ты лучше всех знаешь, чего я хочу.       Каспиан встал с кровати, подошёл к столу, налил в глиняный стакан воды из кувшина и сделал несколько жадных глотков. Развернул голову через плечо и посмотрел на брата: — Лучше всех, Леон. Иначе бы ты не соглашался бегать со мной через служебные выходы каждый раз, когда я ставлю бутылку на твой стол. Или скажешь ещё, что я не прав? Леон опустил голову и шумно выдохнул сквозь жвала. — Прав, — выдавил он. — Но я пришёл не за твоими сеансами дворцовой психотерапии. Я пришёл спросить о другом. Вчера... ты упомянул Церемонию, откуда ты знаешь? Кто рассказал? И причём здесь я? — О-о-ооо, ты очень даже причём, брат. Слыхал о Карен? Слыхал, конечно, у тебя ж этот реестр Бледномасок в башке вместо мозгов. — Каспиан отошёл от стола и остановился в нескольких шагах от брата. — Так вот, я позавчера перебрал маленько в одном кабаке у перехода, но зато чего узнал... Сижу я, значит, за стойкой, опрокидываю очередную рюмку, и тут ко мне подсаживается незнакомец. Ну, так я сначала подумал, а потом присмотрелся — ба! Это ж мой главный собутыльник, Дарий! Тот самый, из соседнего поместья Бледномасок. Сбежал от своей невесты, поссорились они или чего, пришёл опохмелиться в самые низы. Леон нахмурился, его усы недовольно качнулись. — Вы, я смотрю, совсем отчаянные. По клубам лазить в самый пик предсезонья, когда стража на ушах стоит.       И это мне говорит тот, кто полтора часа отрывался с чешуекрылой, пока с меня пот градом катился!       Эх. — Да мы маскираторами опырскались с ног до головы, пару спиров за бар бросили — и вот тебе заглушка, гуляй не хочу, — Каспиан отмахнулся свободной лапой. — Я ж не ты, чтобы раскраснеться от какого-то жалкого танца с бабочкой в баре и завонять на всё помещение... — Я отлично пахну, — процедил Леон. — Пахнешь-пахнешь, — хмыкнул брат. — Думаешь, отчего та мадама крылья под тобой раскинула? Из-за твоих красивых речей? — И выгляжу я тоже отлично. — Конечно отлично, просто ИДЕАЛЬНО — я бы так сказал! Знаешь, будь я бабочкой, я бы тоже зажёг ночку с наследным принц—... — Замолчи, — прервал его Леон. — Мы отошли от темы, Каспиан. Так что там с Дарием? Каспиан сразу посерьезнел, его усы опустились ниже. — Ишь ты. Знаешь, я ж от того и перепил тогда… Люблю я тебя просто, братишка, так люблю, ты бы знал… и когда услышал от Дария, что отец наш стал захаживать к ним слишком часто… Младший отвёл взгляд в сторону — как он делал всегда, когда новости не радовали и его самого. Затем посмотрел на брата, но уже жёстче: — …Во дворце вовсю кроят праздничные тряпки, братец, — Каспиан привалился плечом к стене, скрестив обе пары лап. — И угадай, на чью благородную тушку уже примеряют парадный камзол?       Леон замер. Усы на его лбу мгновенно опустились, прижавшись к маске — инстинктивная попытка спрятаться от неприятных новостей. В комнате воцарилась тишина.        — В яблочко, — щёлкнул пальцами Каспиан, заметив его реакцию. — Поздравляю, жених! Можешь начинать репетировать праздничную улыбку. Ты, Карен, кольца и семейный долг — вопрос пары недель. Месяцев, может — это уже не так важно. Каспиан обошёл брата со спины и по-свойски перекинул верхнюю лапу через его плечо — легонько встряхнул Леона, точно пытаясь расшевелить статую.       Радоваться нечему, я понимаю, брат. Леон не шелохнулся. Так и застыл, глядя в пол, а затем очень медленно повернул голову вбок — и их взгляды встретились. — Каспиан, я не хочу… — его жвалы едва шевельнулись, выдавая глухое сопротивление.       Ни тебе решать, Леон, и даже не нашему отцу —       Почти нет.       Наша работа — стеречь покой стада под каменным небом и рвать глотки огненным волкам.       Пастух никогда не позволит своей лучшей овчарке сношаться с безродной собакой из подворотни,       Особенно если собака та — волк. — Ой, да ладно? А у тебя кто-то спросит? — Каспиан убрал руку с его плеч и страдальчески вздохнул. — Сними уже эту похоронную мину, Леон, будто для тебя это сюрприз. Мы все в этой банке под одной крышкой. Тебе двадцать пять, ты засиделся в холостяках, а через пару сезонов и мне найдут какую-нибудь породистую барышню. Он лениво качнул усами, вспоминая что-то своё, и на его маске проступила мечтательная ухмылка. — Тьфу ты… Бледномаски эти наши, все тощие как щепки, обнять и заплакать. То ли дело Салюбра! Вот где формы, вот где объёмы — настоящая женщина! Ладно, не кисни. Карен нормальная. Помнишь её? Высокая такая, с длинными рогами… Мысли Леона зацепились за эти слова:       «Высокая…»       «С длинными рогами…» Леон непроизвольно сжал пальцы в кулаки. В голове всплыла совсем другая картина: маленькое, податливое тело, и эти рожки, что едва доставали ему до груди… — Красивая, манерная, умная! Идеальная пара для нашей будущей статуи на троне! — Каспиан нарочито хохотнул, вглядываясь в застывшее лицо брата, и его усы вопросительно дернулись. — Леон? — Извини, — Леон качнул головой, прогоняя наваждение. — Пошли вниз, перемелем жвалами чего.

***

      Братья спустились в малую трапезную — уединенный зал, скрытый в толще замковых стен. Они безнадежно опоздали к утренней подаче, но ни один слуга не посмел бы упрекнуть королевскую семью в нарушении режима. Вся цитадель — от челяди в подвалах до караульных на башнях — жила по часам, которые настраивали принцы под свои прихоти.       Бледномаски, как и большинство жуков столицы, были видом всеядным, но их положение обязывало к роскоши.       Стол ломился от тяжелых серебряных блюд. На одном из них остывало жареное мясо лесной моли — хитин лопнул от жара, обнажив волокнистую белую плоть. Рядом томилась глубокая глиняная чаша с ножками древесного бурильщика. Чуть поодаль, в широкой фарфоровой миске, в багровом соусе плавали отборные фасеточные глаза.              Посреди этого кулинарного безумия стояла изящная корзинка с разноцветными конфетами — бесполезный штрих, поставленный поваром исключительно ради эстетики.       Каспиан, всё еще хмурый после вчерашнего, наколол кусок мяса на вилку, отправил в рот и начал лениво жевать.              Спустя секунду его жвалы замерли. Лицо скривилось, а усы недовольно дёрнулись вбок. Он проглотил кусок и брезгливо бросил вилку на стол.       Слуга у стены побелел — его усы встали дыбом, прижались друг к другу и задрожали. Звон серебра о фарфор прозвучал как приговор. Каспиан, не оборачиваясь, ткнул когтем в его сторону и поманил. — Сюда. Тот мгновенно приблизился, застыв в поклоне. — Ваше высочество? — Чьё мясо? — Каспиан брезгливо вытер рот тыльной стороной ладоней. — Дикая моль, ваше высочество. — Сказки мне не рассказывай. Она из лесов сверху или из наших вонючих подземных загонов? Слуга сглотнул, его усы испуганно затрепетали. — Из инкубатора, ваше высочество. — Вы совсем одурели — кормить нас искусственным мясом?! — голос Каспиана зазвенел от злости. — Унесите это корыто! Ножки, я надеюсь, хотя бы из настоящей, вольной дичи? — Прошу прощения, ваше высочество, — слуга мелко дрожал, его усики испуганно прижались к голове. — Вы изволили опоздать к утренней трапезе. Вся свежая дичь от пауков-ловцов ушла на королевский стол его Величества. На кухне остался только этот завоз... — Скажи своему шеф-повару, — Каспиан встал из-за стола и наклонился к слуге, его зрачки сузились, — если он ещё раз попытается всучить нам этот силос для плебеев, я лично прослежу, чтобы его голова стала гарниром к следующему обеду. Живо замените на нормальное мясо!       Для знати Нижнего мира еда была вопросом статуса. Есть неразумных тварей, выращенных в тёмных вольерах на искусственном корме, считалось уделом нищих. Настоящее мясо должно было родиться под солнцем Солары.              Жуки практиковали поедание сородичей, но закон строго разделял мир на разумных жителей Нижнего мира и диких, неразумных существ, чьи инстинкты не ушли дальше спаривания и поиска корма. Их мясо пахло открытым небом, древесной смолой и имело ту яркую, острую текстуру, которую невозможно было повторить в сырых подземных инкубаторах.       Впрочем, мясо разумного населения Верхнего мира…       … обладало тем же вкусом. Леон даже не прикоснулся к своей порции. Он молча смотрел на белую скатерть, погруженный в собственные мысли.

***

— Ты чего не ешь? — Каспиан откинулся на спинку стула, лениво водя усами из стороны в сторону. — Аппетита нет, — глухо отозвался Леон, не поднимая головы. — Ешь. Я понимаю, что ты не в восторге от новостей, но это не повод морить себя голодом. Или ты сейчас, глядя на это мясо, пытаешься провести параллель, о которой я не знаю, но очень даже догадываюсь? Леон плотно сомкнул жвалы, проигнорировав вопрос:       Каспиан угадал,              Как угадывал всегда, когда дело касалось его скрытых мыслей.        — Не лезет и всё, отстань ты, — раздраженно бросил он. — Ну и дурак. Леон лениво ворочал ложкой по тарелке, катая полусферы глаз туда-сюда. Крупные фасетки, утопающие в багровом соусе —       Мёртвые,              Некогда свободные. Дверь трапезной тихо приоткрылась. В проёме показался слуга королевы — тот самый пожилой хрущак. Стараясь не шуметь, он подошел к столу и склонился в глубоком поклоне. — Ваше высочество, прошу прощения за беспокойство. Могу я забрать корзину с конфетами? Леон поднял голову, его усы вопросительно приподнялись. — Зачем? — Просьба её Величества, — коротко пояснил слуга.       Странно. — Забирай эту приторную дрянь для бабочек, — бросил Каспиан, продолжая хрустеть запечённым суставом дикой лапки бурильщика. Хрущак аккуратно подхватил плетёную корзину и бесшумно покинул трапезную.

***

      Обед подошел к концу через двадцать минут. Каспиан смёл практически всё, что стояло перед ним, тогда как Леон едва притронулся к своей порции, оставив тарелку почти нетронутой. — Пошли в лазарет, — Леон поднялся, поправляя пояс с рапирой. — Зачем? Голова заболела? Или хочешь проконсультироваться у лекарей, почему ты двадцать пять лет спокойно питался мясом, а тут вдруг усами повёл? — Нет. Я вчера перед матерью когда отчитывался, она приказала увести Гримм туда. Хочу проверить. — О, так мелкая дрянь в лазарете? Прекрасно! — Каспиан соскочил со стула, его глаза недобро блеснули. — Надеюсь, они там починили её как следует, и крылышко заштопали. Пришло время испытать на ней другие методы допроса. — Никаких «этих» методов, Каспиан, — Леон остановился у двери, его голос прозвучал жёстко и холодно. — Она не преступник, чтобы так с ней обращаться. Прибереги свои садистские позывы для тех, кто этого заслуживает. — А с её-то поведением она, значит, не заслуживает?! — Каспиан всплеснул верхними лапами. — И что теперь, мы будем сдувать с неё пылинки, кормить с ложечки и гладить по рожкам со словами: «Ой, а скажи пожалуйста, где твой клан находится?»       Леон промолчал. Просто развернулся и вышел в коридор — спина прямая, шаг ровный, словно ничего и не было сказано. Каспиан проводил его взглядом, шумно выдохнул сквозь жвалы и двинулся следом. Он нагнал брата через несколько шагов. Его верхняя лапа легла на плечо Леона и сжалась: — Только не говори мне, что ты воспринял мои слова всерьёз. — Не воспринял, — ровно ответил Леон, не замедляя шага. — Просто… Припрячь свой нож для тех, у кого панцирь покрепче. Да и она все равно не знает, куда клан переехал. — Ну ты и сопля, Леон.

***

Они вошли в крыло лазарета. Из-за приоткрытой двери палаты раздался странный, взахлёб щебечущий голос Гримм: “…И… и им вот так голову ввжиииик, и потом… и потом сжимаешь их вот так… и пьёшь их сок, и так вкусно… И, и кожу их потом хрумкаешь! Я так люблю… “       Леон мягко толкнул дверь.              Гримм сидела на кушетке, поджав под себя ноги. Повязки на её теле были чистыми, а усы мелко подёргивались от возбуждения. Напротив неё, на невысоком стуле, сидела королева, спокойно сложив лапы на коленях. На них же покоилась та самая плетёная корзинка, и Гримм как раз запихивала в рот очередную яркую конфету. Каспиан бесцеремонно переступил порог. — Кому-кому ты там голову ввжиик? Гримм на кушетке испуганно вздрогнула. Её алые глаза мгновенно сфокусировались на вошедших, наливаясь яростью при виде младшего принца. — Тощий. — прошипела она. — И тебе доброе утро, зубастая. А ты у нас, я смотрю, великий оратор? Голову вжжииик, кожицу хрууммс… — Заткнись. — О, ну конечно. Знаешь, а ведь для тебя это было весьма… эмоционально. — Каспиан усмехнулся, косясь на пустые тарелки на прикроватной тумбочке. — У тебя словарный запас растёт пропорционально забитости твоего брюха? — Нет. — Ну вот, опять односложные ответы…— Каспиан вздохнул и повернулся к Лире. — Матушка, чем вы тут с ней занимаетесь? — Беседуем, — усмехнулась королева. — Так, это ты Каспиана окрестила «тощим»? — Да. Сухой как ветка, — Гримм не сводила с него алых глаз. — И рёбра торчат. Лира перевела взгляд на младшего сына. Не сказать, чтобы Каспиан был худым — скорее, поджарым, как клинок, который не держит в себе ничего лишнего. Но… — Ему бы и впрямь поднабрать... — мягко усмехнулась королева. — Матушка, это удар ниже панциря! — Каспиан картинно прижал ладонь к груди. — Сначала малявка, теперь вы! Что за ополчение против моего прекрасного тела?! Он посмотрел на пустые тарелки, стоящие на тумбочке рядом с кушеткой. Судя по их количеству, малая съела не меньше взрослого солдата после суточного караула. — Сама-то умяла гору каши. Твой хитиновый мешок вообще имеет предел растяжения? — Я люблю кушать, — буркнула Гримм. — Много кушать. — А по тебе и не скажешь, щепка. Голос лекаря раздался из угла палаты: — Она была крайне истощена, ваши высочества. У Пиралидов невероятно быстрый метаболизм. Организм расходует огромное количество энергии на то, чтобы поддерживать внутренний жар тела. — А-а-а-ааа, вот оно что… — Каспиан обвёл взглядом пустые тарелки, потом саму Гримм.— Значит, мы приютили прожорливую печку? Прекрасно. И что же нам теперь, тратить половину казны на то, чтобы эта топка не погасла? Гримм не отреагировала. Вместо этого она молча дожевала очередную конфету и потянулась за следующей — так, словно младший принц был пустым местом. Каспиан подошел ближе к кушетке. Его взгляд стал жёстче: — Отдых окончен, малявка. Пора возвращаться в темницу. — Не пойду! Гримм соскочила с кушетки — прыгнула прямо на колени к королеве и намертво вцепилась лапами в её шею, прижимаясь всем телом. — Ты чего творишь, зубастая?! — Каспиан отшатнулся, его усы возмущенно встали дыбом. — Как не стыдно тебе касаться своими грязными когтями плаща матушки и прикрываться её королевским Величеством! Отцепись немедленно! — Отойди, Каспиан, — ровно сказала Лира. Она даже не шевельнулась под весом девчонки, лишь ее ладонь мягко легла на спину Гримм, придерживая ту за сложенные крылья. — Обойдёмся без темниц. — Ну вот, все против меня, — Каспиан развел руками. — Сначала брат, теперь вы, матушка. Я что, один здесь прикладываю хоть какие-то усилия, чтобы вытянуть из неё информацию? — Твои усилия едва не отправили её к праотцам, Каспиан, — Лира перевела на него тяжёлый взгляд. — Лекари еле откачали её после твоего вчерашнего "допроса". И как, стоило оно того?       Да откуда ж ему было знать, что у малой стержень крепче, чем у его каменного брата?              Этому стоило бы отдать должное, если бы не было так досадно. — Не очень, — нехотя признал он. — Но теперь малявка знает, кто диктует правила игры. Уверяю вас, матушка, у меня есть более действенные методы… — Я ничего не скажу! — Гримм сильнее зарылась мордочкой в воротник королевы Королева мягко подняла подбородок Гримм двумя пальцами, заставив ту посмотреть себе в глаза, а затем указала взглядом на кушетку. — Сядь. Гримм послушно разжала лапы. Молча поднялась на ноги и перелезла обратно на кушетку, усевшись на край. — А можно ещё одну конфетку. — тихо спросила она. Лира протянула ей всю корзину. — Держи. — Ура, конфетки! — Гримм тут же выхватила сладость, спешно сдирая бумажную обёртку зубами. Каспиан проследил за ней взглядом, потом перевёл глаза на мать, и снова на Гримм. Его зрачки сузились, а кончики усов заметно подрагивали: это какой-то абсурд. — Хорошо. Прекрасно, я вижу, как оно, — Каспиан покачал головой. — И что прикажете делать с этим Пиралидом, матушка? Мы её удочерим? Лира поднялась со стула, оправляя полы плаща. — Выйдем.       Братья послушно проследовали за ней. Тяжелая дверь лазарета закрылась с глухим щелчком. Они отошли на несколько метров по пустому коридору — подальше от ушей стражников и лекарей.       Каспиан ускорил шаг, обогнал мать и резко развернулся, встав у неё на пути. Полы его красного плаща взметнулись и опали, а лапы сами собой скрестились на груди.              Все трое остановились. — Это какое-то безобразие, матушка, — процедил он. — Вы кормите пленницу конфетами, защищаете её и запрещаете мне её допрашивать. В чём ваш план? Бежит вперёд матери, экий нахал, — подумала она с усталой иронией.       Каспиан всегда решал вопросы силой — и, надо признать, сила часто работала.              С теми, кто понимал только язык силы —              Но эта Пиралидка понимала и другой язык, просто никто никогда не пытался с ней на нём заговорить. Лира прошла чуть дальше по коридору и остановилась у каменной колонны. — Вы покажете ей наше королевство, — ровно произнесла она. — Чего-чего?! — Каспиан округлил глаза, его жвалы возмущенно щёлкнули. — Матушка, извольте объясниться! Мы поведём за ручку по улицам врага, который пытался выпустить нам гемолимфу на площади? Леон молча сопоставил факты. В его голове выстраивалась чёткая тактическая схема.       Ломать воина болью — убого и неэффективно,              Но если показать воину мир, ради которого стоит жить, и лишить его привычной ненависти…        Леон сделал шаг вперед. — Это логично. — И ты туда же?! Да вы издеваетесь! — Каспиан раздраженно взмахнул лапами. — Вы точно сговорились за моей спиной! Одна кормит убийцу сахаром прямо в лазарете, а второй…! — Каспиан, прекращай, — Лира плавно повела рукой, призывая его к порядку. — Не всякое упрямство можно сломать болью, и твой вчерашний план нам это наглядно продемонстрировал. Пытки для неё понятны. Они лишь доказывают ей, что мы — те самые чудовища, о которых говорят в её клане. Насилием ты лишь укрепляешь её веру в собственную правоту…       Ночью в лазарете она увидела то, чего не смог разглядеть Каспиан за своими верёвками и намордниками. Гримм была искалечена не столько копьем на площади, сколько вековой нехваткой обычной ласки. Её мать исчезла, а соплеменники вырастили её на пинках и объедках.       Стоило Лире налить ей теплого отвара и аккуратно поправить свежие повязки на пробитом крыле, как вся свирепость Пиралида испарилась. Девчонка безмолвно, с какой-то пугающей, почти детской жадностью ластилась к её прохладной ладони, готовая подчиниться любому слову. Это было почти жалко: грозный враг сдался от простого прикосновения пальцев к её рожкам.              Она прижималась к Лире так доверчиво и слепо, даже не подозревая, что этот единственный источник тепла за долгие, долгие годы сейчас хладнокровно рассчитывает, как использовать её слабость перед собственным одиночеством.        — …а вот доброта… Доброта для неё противоестественна, — негромко продолжила королева. — Я пришла к такому выводу за нашим с ней разговором, пока вы сопели в своих покоях. И это неудивительно, ведь она гибрид: клан отверг её, но она упорно продолжает цепляться за их законы, потому что ничего другого не знает. Если мы запрём ее обратно в темницу и станем морить голодом — она умрет молча… Лира бросила выразительный взгляд на пояс младшего сына, где в кожаных ножнах покоился изогнутый кинжал. — …Или с криком, но результат один и тот же. Мёртвый Пиралид не расскажет нам ничего. — И что вы предлагаете? — Каспиан раздражённо почесал кончик рога когтем. — Сыграть в великодушных спасителей? Окружить её заботой и надеяться на чудо? Леон молча слушал матушку. Её стратегия была тонкой, почти иезуитской в своей мягкости, и он не мог не признать её изящество.       Размягчить дикого зверя лаской,       Как безжалостно красиво. — Мы попробуем. И когда её преданность клану окончательно рассыплется, — Лира повернула голову к Леону, — она сама расскажет нам всё, что знает. Просто из чувства мести тем, кто выбросил её как ненужный мусор. Если мы дадим ей тепло, мягкую постель и корзину конфет… — Её картина мира треснет, — негромко закончил Леон. — Именно. Она поймет, что заклятые враги относятся к ней лучше, чем собственные сородичи, — подтвердила Лира.       Королева подошла к окну. Она смотрела в сторону далёкого Верхнего рынка — а планы её лежали ещё дальше. Лира смотрела в будущее — на то, как её сыновья поведут эту дикую девчонку мимо прилавков, и как та впервые за много лет почувствует себя не изгоем, а гостьей. — Дайте ей согреться, мальчики, — Лира поправила полы своего плаща и отошла от окна. — Тепло делает хитин мягким, а разум — уязвимым.        — Матушка, а вы не боитесь, что наш променад с пленницей вызовет слишком много вопросов у граждан? — спросил Каспиан, опёршись плечом о каменную колонну. — Не больше, чем ваш ночной визит в притоны Нижнего Яруса, — Лира даже не повернулась к нему. — Вы ведь именно туда её потащили?              Вопрос был риторическим. Королеве было очевидно, что вернуться во дворец в таком взмыленном состоянии, со следами дешёвой копоти на рогах и сладким душком притона, можно было только с Нижнего Яруса.        Каспиан лишь качнул усами, признавая поражение в этой маленькой лжи.        — Я вас понял. Хорошо, мы сводим малую в город, — Каспиан вздохнул. — Куда именно? — Покажите ей Верхний рынок, — Лира указала пальцем на окно. — И держите её подальше от трущоб Низкого Торга. И Леон... — она посмотрела старшему сыну прямо в глаза. — Это дело государственной важности, ясно? — Ясно, матушка. Я полностью поддерживаю ваш план и приведу его в исполнение, — ответил Леон. Его выверенная, прямая осанка оставалась безупречной. Ни одна мышца на лицевой маске не дрогнула, когда он произносил эти слова.        Лира вновь подошла к окну, устремив взор куда-то к далекому горизонту.        — Через неделю... — начала Лира. — Я ему всё уже рассказал, — перебил Каспиан. — Вот как? — Лира чуть повернула голову, уголки её рта изогнулись в безмолвной усмешке. — Когда дело касается брата, ты всегда и везде самый первый, Каспиан. — Угу.       Королеве было чертовски любопытно, как именно Леон отреагировал на новость о Церемонии. Она внимательно смотрела на него, но на маске старшего сына не было написано ровным счётом ничего. Только привычная сосредоточенность и выверенная годами покорность.              Может, всё-таки наркотик? — подумала Лира, изучая его белые зрачки.              Ещё рано делать выводы, понаблюдаю.        — Леон, возвращайся в свои покои и... приведи себя в порядок, — сказала Лира, многозначительно глядя на тёмные следы копоти на его рогах. Каспиан тихо усмехнулся.       Вот уж точно, Леончик-то наш приводит рога в порядок каждый день.       Предмет его тайной гордости и объект ежеутренних ритуалов — а такой грязный!       Видимо, вчерашняя ночка и впрямь выбила братца из колеи. Он сделал шаг вслед за братом, уже занёс правую верхнюю лапу, собираясь в шутку щёлкнуть когтем по грязному рогу Леона — — Каспиан, стой. Оба принца синхронно развернулись. — Ты иди, Леон, — негромко произнесла Лира. — Мне нужно поговорить с твоим братом.       Плохо,              Матушка явно собирается устроить младшему допрос.              В груди сжался холодный узел беспокойства — королева умела вытягивать правду даже из камня. Но ослушаться прямого приказа он не мог. Леон покорно развернулся и ушёл к себе, чеканя шаги по каменной плите коридора. Каспиан медленно подошёл к матери наигранно расслабленной походкой. — Что вас беспокоит, матушка? — Твой брат, Каспиан, — Лира развернулась к нему всем корпусом. — Как он себя ведёт в последнее время? — В каком смысле? — Каспиан невинно приподнял усы. — Не строй из себя дурака, — взгляд Лиры стал острее, она смотрела ему прямо в глаза. — Ты знаешь, что я имею в виду.       В твоей голове куда больше мыслей,       Чем нарисовано на твоем лице после очередной загульной ночки.        — Нормально, — Каспиан пожал плечами. — Наркотик просто крепкий оказался, да и вы сами понимаете, матушка, какое сейчас время. Обычный предсезонный стресс. Все жуки сейчас в городе немного не в себе. — Что он думает по поводу предстоящей Церемонии? — Лира сделала шаг вперед.       Вот же ж хитрая мать,       Пытается поймать меня на слове.       Ну ничего,       Я тоже умею в эти дворцовые прятки.        — Он не в восторге, очевидно, — спокойно ответил Каспиан, выдержав ее взгляд. — Но я бы не делал это поводом для беспокойства. Будем честны, матушка: ни у меня, ни у вас, ни у кого-либо из нашего скромного семейства никогда не было и не будет права голоса в таких вещах. Леон принял это как данность. Он исполнит свой долг и примет эту помолвку, как принимал все остальные приказы, и всё на том.       Лира долго всматривалась в его лицо. Подозрения оставались, но у неё пока не было реального доказательства того, что двадцатипятилетняя дворцовая дисциплина Леона дала трещину.        — Хорошо, — наконец произнесла Лира. — Я вернусь в лазарет и сообщу Пиралиду о прогулке. Через час жду вас обоих у северных ворот. — Так точно, матушка.       

***

       Леон стоял перед зеркалом в своих покоях.       Выудив из нижней полки шкафа плотный лоскут белой ткани, он нанёс на него несколько капель очищающей жидкости. Медленными, круговыми движениями он стёр серый налет копоти, который притащил с Нижнего Яруса.        Оглядел поверхность рогов:              Неплохо,              Он убрал ткань. Извлёк из полки баночку с густым воском для полировки — нанёс смесь вдоль всей длины рогов. Следом он взял серебряный скребок и начал выравнивать покрытие. Скребок плавно скользил по кости, убирая микроскопические трещины. Рога приобрели ровный, привычный белоснежный оттенок:              Хорошо, Скребок и воск заняли свои места на полке. Леон взял пилочку из закалённой бронзы и принялся затачивать острые выступы рогов — первый, второй, третий, четвёртый…       Генетический автограф его благородного рода должен быть безупречен. Он прошёлся инструментом по самым кончикам, делая их почти бритвенно-острыми. Закончил, отложил пилочку — посмотрел в зеркало:       Идеально.       Стоп, Взгляд зацепился за крошечную, едва заметную шероховатость у основания третьего выступа.       Нет, нет… Не идеально. Он снова схватил инструмент — скрёб кость до тех пор, пока кончик не стал бритвенно-острым.       Идеально. Но свет из окна падал как-то тускло… Рога не сияли так, как должны сиять рога наследника.       Нет, нет-нет, не идеально!       Он опять потянулся к баночке с воском. Втирал его с такой яростью, будто пытался стереть себе память о вчерашнем дне. Втирал до тех пор, пока свет не начал преломляться на полированной поверхности рогов радужным отливом.       Вот теперь — идеально.              Леон посмотрел на соседнюю полку, где выстроился ровный ряд флаконов — духи, которыми пользовались только аристократы Панцикора. Густая амбра, горный можжевельник, ночная лилия…              Может, подушиться?       Да, может, взять эти… или вот эти, с пряным жасмином...и-или… может, те, с нотками смолы?       Какой запах привлечёт ее?       Каким воздухом дышит дикий Пиралид в своих пещерах? Леон отшатнулся от зеркала, его усы испуганно прижались к голове.       Ты с ума сошёл.              Н-нет, я… Я и так прекрасно пахну.        Он ещё покрутился перед зеркалом, проверяя складки плаща. Белизна ткани была безупречной — но не безупречнее его отполированных рогов. Леон удовлетворённо кивнул своему отражению и вышел в коридор.        Каспиан ждал его у двери, небрежно привалившись спиной к каменной кладке. Увидев брата, он медленно расправил усы — на его маске расплылась наглая ухмылка: — Леон. Ты на свиданку собрался или на государственную миссию? — В смысле? — Леон расправил плечи, стараясь говорить как можно равнодушнее. — Я просто избавился от грязи на рогах, как того попросила матушка. — Угу, я вижу, — Каспиан толкнулся спиной от стены и подошёл ближе. — Я БУКВАЛЬНО вижу своё отражение в твоих рогах, братец. Ты бы так мозгами лучше работал, как лапами этот воск втирал. Младший принц покачал головой, и его усы сочувственно поникли.       Эх, брат, что ж я с тобой буду делать…       Жук ты пропащий. — Пошли, матушка ждёт нас у северных ворот, — Каспиан развернулся к лестнице. — И Леон. — Да? — Держи свои усы при себе, особенно при матери. Я тебе серьёзно сейчас говорю, Лира не дура. Вчера ты был под эфиром — это твоя индульгенция, НО. Если твои вибраторы потянутся в сторону Пиралидки сегодня, матушка считает это за секунду. — Конечно, — ответил Леон, стараясь скрыть волнение за ровным шагом.

***

Они вышли к северным вратам через семь минут. Лира и Гримм уже ждали их на широкой каменной площадке. Из тишины двора отчётливо разносился увлечённый голос девчонки: — …а ещё я люблю…. Я люблю рисовать мелочком на плоских камнях и… и книжки я люблю, но книжек мало у меня было, все затёртые… а теперь я люблю конфетки! Наверху ведь нет конфеток, совсем нет, и, и… Королева плавно обернулась на звук шагов — Гримм синхронно последовала её примеру. Её алые глаза уставились на прибывших братьев. — Жуки.       Лира бросила взгляд обратно на девочку, на конфеты, которая та сжимала в своей ладошке. Ей было в некотором роде… жаль, что за безопасность народа придётся расплачиваться доверием этого обделённого ребенка.        Но долг правительницы обязывал использовать любую уязвимость. — Хорошей прогулки, Гримм, — ровно произнесла Лира. Королева направилась в сторону сыновей.       Проходя мимо, она бросила на Каспиана тяжёлый, многозначительный взгляд, полный предупреждений и скрытых смыслов. Каспиан уловил этот посыл и едва заметно повел усами.              Братья остановились в паре шагов от Пиралидки. На Гримм не было ни наручников, ни верёвок, ни стального намордника — ничего от той пленницы, что томилась в сыром подвале темницы днём ранее.       Правое крыло девчонки всё еще висело немного неровно, но пробитая мембрана уже затянулась плотной молодой пленкой.               Пиралидский метаболизм действительно творит чудеса регенерации. Гримм посмотрела на Леона снизу вверх. Её взгляд скользнул по его рогам — и замер.       В безупречно отполированном белом хитине, преломлявшем золотистый свет корней, отразились её собственные алые фасетки.        — Чистый, — заключила она. Леон вздрогнул. Усы на его лбу непроизвольно приподнялись. — Извини? Это был… комплимент? — Наблюдение, — Гримм дёрнула усиками. — Рога чистые у тебя. Сияют.              Она заметила…        Он потратил полчаса в своих покоях, полируя кость до зеркального блеска, и теперь чувствовал себя нелепо, но чертовски удовлетворённо. Гримм перевела взгляд на Каспиана: — А ты тощий. — Спасибо, а то я не знал! — Каспиан картинно возмутился, раскинув верхние лапы. — Почему это брат у нас удостоился чести быть «чистым», а я — «тощим»?! Гримм посмотрела на него как на дурака. — Ну как почему, — Она снова мазнула взглядом по сияющим граням рогов Леона, а затем уставилась на Каспиана. — Потому что он Чистый. А ты тощий. У него рога блестят, а у тебя ребра светятся. — Какое поразительно глубокое, высокоинтеллектуальное объяснение, — процедил Каспиан, его усы сердито задрожали. — Серьёзно, тебе бы толковый словарь издать в Жужжалии, или где там у нас умников ценят… В общем, премного благодарен за столь подробное разъяснение. — Пожалуйста, тощий, — Гримм спокойно развернула новую карамельку.       Вот же мелкая сука!        Каспиан сжал когти на рукояти ножа, шумно выдохнул сквозь жвалы — разжал пальцы:       Дыши ровно, Каспиан, дыши…       Она просто дикарка со скудным словарным запасом…        — Идём, — процедил он, поправляя плащ.

***

Они вышли за северные ворота и направились к рыночным кварталам.       На сей раз они двигались ровной шеренгой. Слева шествовал Леон, справа — Каспиан, а Гримм вышагивала посередине. Проходя мимо жилых кварталов, Гримм то и дело оглядывалась на архитектуру. По сравнению с королевским дворцом дома простых жуков выглядели обыденно. Каменные стены не пестрили яркими красками, плоские крыши казались серыми, но Гримм всё равно провожала их увлечённым взглядом.       Всяко краше наших сырых пещер, — подумала она.       Прохожие провожали троицу удивлёнными взглядами. Большинство испуганно отстранялось к стенам, но Гримм не обращала на это внимания. Их реакция была ей понятна, и она не ждала, что в Панцикоре на неё станут смотреть как на равную. Для них она была монстром. Маленьким, но всё еще монстром.       Гримм с любопытством разглядывала прохожих, оценивая местный колорит: жуки разных мастей, изящные бабочки, несколько прямокрылых и даже пара крупных арахнидов. Среди пёстрой толпы мелькали фигуры, укутанные в плотные дорожные плащи. В предсезонные недели это было обычным делом: никто не хотел стать случайной мишенью для чужого разгулявшегося инстинкта.              Дорога заняла двадцать минут. На рынке плотность толпы оказалась такой, что расступаться прохожим было почти некуда. И всё же, торговцы и покупатели торопливо уступали путь королевским особам. Сама картина казалась дикой: Пиралид без оков и намордника спокойно гуляет в сопровождении принцев. Обыватели провожали их тихим шёпотом.              Рынок встретил их буйством красок. После монотонных серых улиц здесь был настоящий праздник для глаз: прилавки ломились от ярких тканей, блестящей посуды и всевозможных безделушек. — А куда мы идём. — спросила Гримм, осматриваясь.       И впрямь…              Ну, матушка ведь не отдавала никаких распоряжений по этому поводу? — Куда захочешь, — ответил Леон. — Выбирай прилавок, который тебе интересен. — Хорошо.        Гримм цепляло буквально всё. Она скользила взглядом по прилавкам, пытаясь отыскать среди этой пестроты нечто по-настоящему особенное. — Леон, дуй сюда! — раздался громкий призыв Каспиана у соседнего ряда. Они подошли.        Каспиан бережно держал в руках замысловатую фигурку из полированного вулканического туфа. Статуэтка изображала пышную, округлую божью коровку.       Какая грация, — восторженно подумал Каспиан, мысленно оценивая выдающиеся формы каменной дамы.       Какие изгибы сегментов...       Настоящая царица! — Интересная вещичка, — Каспиан повернулся к торговцу-долгоносику. — Ты где её откопал? — О, ваше высочество! — лавочник затрепетал усами. — Это редчайшая находка с поверхности, эпоха Нового Солнца! Нефритовые вставки на крыльях, ручная резьба древних мастеров. Истинное сокровище из последней экспедиции ловчих! — Неплохо... — Каспиан довольно хмыкнул. — Поставлю себе на подоконник, рядом с гусеницами. Что по цене? — Для вас, ваше высочество, двенадцать тысяч спиров. — Да за такую красоту и все пятнадцать отдать не жалко… — Каспиан уже потянулся к поясу за чековой книжкой. Гримм подошла вплотную и заглянула ему через плечо. Она уставилась на каменное насекомое своими алыми фасетками.       Хм... Каменная божья коровка.              И что с ней делать?        — Это мусор, — ровно произнесла она. — МУСОР?! — Каспиан едва не выронил статуэтку. — Это произведение искусства, дикарка! — Нет, тощий. Это мусор. — Обоснуй!        — Я такой мусор каждый день вижу, — Гримм ткнула когтем в основание фигурки. — Валяется под ногами в ущельях. Спотыкаюсь постоянно. Зачем тебе камень. Он бесполезный. Им даже дичь не заколоть. — Это эстетика! Это история! Это память предков! Это— — Это мусор.       Я тебя сейчас убью, малая! Леон подошел ближе, разглядывая спорный артефакт. Ситуация забавляла его:              Братцу вечно не хватало безделушек в его покоях, забитых фигурками бабочек, гусениц и прочего хлама.        Сама статуэтка действительно выглядела ценной, но мотивация Каспиана явно лежала в плоскости его специфических вкусов. — Тонкая работа, — Леон перевёл взгляд на торговца. — Из какой эпохи, говоришь? — Эпоха Нового Солнца, ваше высочество!       Эпоха Нового Солнца, значит —              Самый короткий и обманчивый век в нашей истории.       Эпоха ложного величия и раздутых панцирей, когда мы думали, что победили и навеки упокоили тьму в Бездне;       То был Рассвет, который слишком быстро обратился гнилью.       Мы набили животы чуждой пищей, потеряв прочность хитина и обнажив свою слабость.       И обернулась наша свобода вырождением под этим новым небом, а сытость — дорогой прямиком в пасть Мора.       ...        — Тебе что. Тоже нравится мусор, Чистый. — Гримм удивлённо посмотрела на Леона. Леон слегка склонил голову набок: эта честная прямота завораживала его сейчас куда сильнее, чем редкий докатастрофский артефакт в лапе брата. — Как ты определяешь ценность вещей, Гримм? — спросил он. Ему действительно хотелось услышать её ответ. — Ну как. Если полезное — хорошо. Если бесполезное — мусор. Зачем вещь, которая не помогает выжить.        — Этот камень хранит память о прошлом, Гримм, — ответил Леон. — Он связывает нас с теми, кто жил до нас под Солнцем.       Гримм подняла глаза к колоссальному каменному своду, затянутому густой сетью Солнечных Корней. Они упрямо устремлялись сквозь скалы к далёкому, невидимому небу, но их тепло больше не грело в эту Пору, а блеклый свет напоминал о том, что старый цикл подошел к концу.       Лениво переваривая остатки, Ложное Солнце безмолвно ждало ту самую, чистую искру, которая заставит Верхние Ярусы снова вспыхнуть ослепительным золотом.       Жалкая пародия Настоящего Солнца. — Да уж. Ну, смотрите себе на мусор, и вспоминайте Солнце. Глупые нижние жуки... Солнце оно никуда не делось. А мне… Мне не нужен ваш мусор. И так места мало в пещере.              Леон мысленно усмехнулся: разница в ценностях обитателей поверхности и глубинных жителей была огромной. Для диких кланов существовало только то, что можно использовать прямо сейчас для сохранения жизни. Для изнеженных аристократов Панцикора ценность определялась тем, сколько смыслов и красоты можно вложить в мёртвый кусок камня.        — Статуэтку я покупаю, — Каспиан достал гербовый вексель, быстро черкнул сумму и прижал к бумаге свой перстень-печать. Торговец принял бумагу с благоговейным поклоном. — И много у тебя такого мусора в покоях, тощий. — спросила Гримм, провожая взглядом исчезающий вексель. — Больше, чем у тебя мозгов, малая, — фыркнул Каспиан, пряча перстень. — У меня много мозгов, — Гримм серьёзно посмотрела на него. — И если твоего хлама больше, чем моих мозгов... Сочувствую, тощий.              Вот же сука!       

***

      Спустя пару минут Гримм резко повела усами вправо. Её чувствительные рецепторы уловили густую, концентрированную волну сладкого воздуха. Не один запах — целый коктейль.       Они остановились у лавки ароматов. Здесь было особенно шумно и людно: Пора Ароматов стояла на пороге, и каждый инсектаврид в Панцикоре желал пахнуть бесподобно. По крайней мере, кавалеры суетились вовсю, а вот с дамами дела обстояли тоньше — те предпочитали оценивать чужие старания со стороны.              Стоило Гримм сделать шаг к прилавку, как плотная толпа мгновенно расступилась. Обыватели уставились на неё с нескрываемым испугом.        — Чего лыбитесь, жуки. — буркнула она, оглядываясь.        По толпе пронёсся встревоженный шёпот:              Дикий Пиралид на рынке?              Без кандалов?              Свободно разгуливает по торговым рядам?        Обыватели торопливо поднимали глаза выше — и натыкались взглядами на плащи принцев.        — Всё в порядке, граждане! — объявил Каспиан, помахав лапой. — Не паникуйте, этот Пиралид у нас на выгуле.       Сам ты на выгуле, тупой тощий. Усы прохожих напряжённо затрепетали, но паника улеглась. Обыватели перестали хаотично отшатываться, позволив Гримм встать в общий ряд у прилавка. Одна только комариха с длинным изогнутым хоботком и забавной пёстрой резиночкой, стягивающей усы на затылке, смотрела на гостью тепло и с явным любопытством. Гримм подошла к стойке с духами — антенны мелко задрожали от обилия ароматов. Она протянула верхнюю лапу к изящному стеклянному флакону. — А можно понюхать. — Конечно можно, — комариха-торговка ласково закивала. — Нюхай всё, что пожелаешь, солнышко. — Спасибо. Гримм аккуратно выдернула пробку и шумно втянула воздух. Сладкий медовый нектар с лёгкой примесью гречихи мгновенно заполнил ее дыхальца. — М-м. Вкусно, — Гримм удовлетворённо прищурилась. — Это в еду добавлять надо. В мясо. — В еду?! — Каспиан едва не поперхнулся воздухом, его жвалы удивлённо приоткрылись. — Малая, ты в своем уме? Ты если это выпьешь, у тебя усы отклеятся! Это духи. Их наносят на панцирь, чтобы вкусно пахнуть. Гримм посмотрела на него как на умалишённого. — Зачем пахнуть едой. Чтобы тебя сожрали быстрее, или что. Каспиан открыл рот — закрыл, — так и не найдя ни одного аргумента против её железобетонной лесной логики. Леон молча стоял позади них. В его голове пронеслась короткая, спасительная мысль:       Какое счастье, что я сегодня не надушился ...       А то Гримм всю дорогу облизывала бы жвалы, глядя на меня как на запечённое бедро под медовым соусом, а не как на… — Вы такие странные, — Гримм со вздохом вернула флакон на полку. — Собираете бесполезный мусор. Поливаетесь едой. Я в шоке с вас, жуки.       Комариха-торговка весело рассмеялась, оценив комментарий. Ей было безумно любопытно, что ещё выдаст этот странный лесной зверек. Она помахала лапкой, привлекая внимание Гримм, и указала хоботком на соседний стеллаж.       Там стояли тяжёлые склянки с концентрированными феромонами, у которых толпилась мужская половина покупателей. Каждому хотелось усилить собственный запах перед началом предсезонных ухаживаний. Гримм подошла к стеллажу.       Обыватели торопливо потеснились, уступая ей место. На этикетках флаконов красовались схематичные изображения разных видов инсектавридов. Гримм стянула с полки склянку с нарисованным пауком (она не обратила внимания на этикетку). Вытащила пробку и потянула воздух: — Фу! Паук! — Гримм мгновенно заткнула флакон и отпихнула его на самый край полки. Острый запах паучьих желёз всколыхнул в её памяти старые, неприятные воспоминания, никак не связанные со вчерашними событиями. — Пха! Малая, ну ты даёшь! — Каспиан хохотнул, довольный её реакцией. — И как тебе паучий запашок? Насыщенный? — Отвратительно, — Гримм передернула плечами. — О, — Каспиан ткнул когтем в соседнюю склянку, где был изображён жук-носорог. — Вот эту попробуй, колючка. Гримм подозрительно покосилась на младшего принца, но флакон взяла. Откупорила — осторожно вдохнула, и на этот раз кривиться не стала. — Хм. Пахнет как... просто жук. — Ну так в этом и смысл, зубастая! Иначе зачем на этикетки лепить изображения видов? — То есть… А зачем жуку пахнуть как жук. Он ведь и так жук. Леон решил объяснить назначение товара, сделав шаг вперед: — Не все обладают сильным природным запахом, Гримм. С возрастом или из-за болезней естественный запах может притупляться. У кого-то он и вовсе слабый с рождения. Мы используем феромоны, чтобы вернуть ему прежнюю силу. — Ну хорошо. А зачем его усилять. — Ну… — Леон слегка замялся под её прямым взглядом. — Чтобы привлекать дам противоположного пола, демонстрировать свою состоятельность… И чтобы… усилить наш природный аромат перед— — Бред, — отрезала она. — Всё-то у тебя бред, малявка, — Каспиан хмыкнул. — Обоснуй давай. — Что тут объяснять, тощий. — Гримм повернулась к нему, её усы сердито выпрямились. — Если ты слабый самец — пахни слабо. Если сильный — пахни сильно. Настоящая сила пахнет сама. Ей банки не нужны. Леон молча стоял позади, уставившись на её серый затылок. В его голове зародился странный, нелепый вопрос, который он ни за что не решился бы озвучить:       Интересно, а я сильно пахну для неё?       Или для её дикого носа я всего лишь очередной безликий обитатель каменных глубин?       Знать бы… Каспиан не стал спорить с её выводами о феромонах.       В целом малая была права.        Бледномаскам в принципе никогда не приходилось беспокоиться о силе своего запаха — их природный мускус с рождения считался доминантным и благородным.       Гримм тем временем подошла к другой полке. Там выстроились невзрачные плоские флаконы с прозрачной жидкостью. У этого стеллажа толпились в основном дамы, и все бутылочки здесь были одинаковыми, без ярких этикеток.        Гримм взяла один из флаконов, вытащила пробку и поднесла к усам:              Ничего.        — Водичка. — Сама ты водичка, это маскиратор! — отозвался Каспиан. — Что. Леон вновь взял инициативу на себя, заговорив тихим, ровным голосом: — Убирает твой запах из воздуха. Наносишь на хитин и можешь несколько часов не беспокоиться, что тебя по нему идентифицируют. — А. Хм. Это…       Я клянусь, — подумал Каспиан, мысленно закатывая глаза, — если ты сейчас опять скажешь, что это бред или мусор, я лично… — …полезно, — заключила Гримм. — Стоп. Стоп-стоп-стоп! — Каспиан встрепенулся, его усы удивлённо вытянулись вперёд. — Я не ослышался? Ты сказала "полезно"? Не "это бред", не "это мусор", не "это ерунда" — полезно? Мать моя паучиха, этот день войдет в историю Панцикора! — Заткнись, — процедила Гримм. — Но это правда полезно. — Я обязан спросить! — Каспиан присел на корточки, чтобы сравняться с ней в росте. — Чем же наш маскиратор заслужил такую высокую оценку от великого лесного критика? — Потому что наверху дикие придурки. Леон прищурился. — В каком смысле — дикие придурки? — спросил он. — Ну придурки. Дикие которые. Тупые. Бегают на всех шести. — Ну то есть такие, как ты? — Каспиан ухмыльнулся. — Нет, тощий. Такие как ты. Придурки похотливые. — ТЫ! — Каспиан выпрямился и оскорбленно вскинул верхние лапы. — Я не похотливый! Я просто очень любвеобильный! И любовь моя... требует большого вместилища. — Ну да. Конечно. — безэмоционально отозвалась Гримм. — Ну и вот. Когда наступает этот… гон. Бегают придурки похотливые в моем лесу. Не дают охотиться. В засаде не посидишь. Придурок учует мой запах и гоняется за мной. Бесят вообще. Разгоняют мне кроликов, блин. И в ловушки наступают. Переделывать всё потом. А с этой водичкой я бы не пахла. Хорошая водичка. Вот. — У вас это называется… гон? — спросил Леон. — Да, — Гримм повернула к нему лицо. — А у вас как. — Пора Ароматов, — ответил Леон. — М. Красивое название. Но смысл тот же. Все вы похотливые придурки.       Каспиан скользнул взглядом по фигуре Леона. Усы старшего брата сейчас упрямо тянулись в сторону Гримм, улавливая тёплые потоки воздуха от её затылка. — Угу, — Каспиан ядовито усмехнулся. — Мой брат особенно. Гримм повернула к нему свою бледную маску, её алые фасетки уставились на Каспиана. — В смысле. — Да ничего, малая, забей, — Каспиан выпрямился и потянул её за плечо прочь от прилавка. — Пошли отсюда, пока ты весь товар нам не забраковала.

***

      Вскоре Гримм заприметила большую лавку со знакомыми ей товарами. Точнее говоря —многого из этого она никогда раньше не видела, но картинка в её голове сложилась мгновенно, стоило ей заметить ровные стеллажи с тонкими рулонами пергамента. — Хочу туда! — выпалила она. Гримм сорвалась с места и побежала к прилавку. — Малая, куда! Стоять! — заорал Каспиан вслед, устремляясь за ней. Она даже усами не повела.       Подбежала к лавке, втиснулась между покупателями и принялась лихорадочно рассматривать полки. На одних ютились глиняные сосуды со свежими красками всевозможных цветов, мягкие кисти из ворса, кусочки сухого прессованного угля и мешочки с цветной глиной.        На других стояли картины, но на них Гримм пока не смотрела. — Малая, чёрт тебя дери, не убегай! — Каспиан тяжело затормозил рядом, его усы сердито топорщились. — Потеряешься в этой толпе, а ночью тебя паук из подворотни выкрадет и гемолимфу выпьет! Будешь знать!       Гримм проигнорировала его угрозу, завороженно глядя на яркие пигменты. После сырых пещер, где единственным развлечением были грубые рисунки углем на холодных стенах, эта лавка казалась ей сокровищницей.        — Это краски, — тихо произнесла она. — Спасибо, а то мы не знали. И? — Каспиан сложил лапы на груди. — Красивые. Я тоже такие хочу. — Ну хоти, — хмыкнул он. — Мы сюда не за покупками пришли.       Гримм медленно повернулась к Леону, зная, что разговаривать с тощим бесполезно. Она уставилась на старшего принца своими алыми фасетками — снизу вверх: — Чистый, купи мне краски. Я хочу рисовать. Леон замер.       Она просит меня,       Лично меня…        Эти глаза,       Ему безумно захотелось выгрести на прилавок все спиры и отдать их торговцу, лишь бы эти алые фасетки продолжали смотреть на него так же. Гримм уставилась на него с такой детской, чистой надеждой, что его рука сама потянулась к кошельку для мелких карманных расходов.        Каспиан мгновенно уловил это мимолётное движение пальцев. — Леон, не смей, — его голос прозвучал тихо, но угрожающе. Леон перевёл взгляд на брата. — Ты забыл, о чём я тебе говорил в коридоре? — процедил Каспиан, многозначительно косясь на его рога.        Леон медленно убрал ладонь от пояса.       Каспиан прав,       Если я куплю ей эти краски, это вызовет слишком много вопросов у матушки. — В другой раз, Гримм, — тихо произнес Леон, отводя глаза. — Ну-уу-ууу блин! Жадные жуки! — Гримм недовольно зашипела, её усы разочарованно поникли. — Я с тебя дурею, малая, — Каспиан покачал головой. — Такое чувство, что темница тебя ничему не научила. — Научила. — И чему же? Гримм подняла верхнюю лапу и указала когтем на Леона. — Тому, что он — нормальный. Ну почти. Сопливый только, — затем она резко ткнула когтем в сторону Каспиана. — А ты злой, похотливый, тупой и тощ… — Я тебя понял, — Каспиан поспешно прервал её. — Не утруждай свои три извилины подбором эпитетов. Гримм ещё раз тоскливо посмотрела на полку с красками. — Ладно. В следующий раз.       Гримм отошла к противоположной стене лавки, где были выставлены всевозможные картины. Каспиан последовал за ней. Пока он что-то там ворчал про “детский сад” и “тебе что, 5 лет?”, сосредотачивая на себе внимание Гримм, Леон замер у противоположной стойки. Его взгляд зацепился за небольшую вещь, лежавшую в тени:       Походный блокнот, Плотный переплёт из выделанной кожи, аккуратные желтоватые листы. Вокруг него была натянута тонкая резиночка, удерживающая портативную перьевую ручку.       Она любит рисовать… Леон бросил взгляд на спорящих брата и Гримм. Быстрым, почти смазанным движением он скользнул к торговцу. — Сколько? — спросил он у торговца-сверчка самым тихим голосом, на какой был способен. — А, ваше Вы....        Леон мгновенно прижал указательный палец ко рту: — Тише. Сверчок испуганно сглотнул, прижав усы к голове, и наклонился вперёд, переходя на заговорщицкий шёпот: — Двести пятьдесят спиров, ваше высочество. Редкая бумага, не боится сырости.       Дороговато… но качество отменное,       Ей понравится. Леон быстро запустил лапу под плащ — нащупал кошелёк и выудил несколько тяжёлых спиров. Он беззвучно опустил их на сукно прилавка.        — Сдачи не надо, — шепнул он. Одним плавным, неуловимым движением Леон убрал блокнот под полы своего плаща, закрепив его на ремне. Развернулся — пошёл в сторону картин, где стояли Каспиан и Гримм. Гримм смотрела на готовые картины, выставленные у стены лавки. Большинство из них изображали тёмные, мрачные сюжеты и были выполнены в серых, землистых тонах.       Одна из таких картин изображала тяжёлый каменный престол, на котором восседал жук в парадном белом плаще. Но всё его тело — от воротника до щиколоток — было намертво стянуто тонкими нитями паутины, похожими на погребальный саван. Его голова была опущена, а глаза перетянуты белой повязкой с запёкшейся гемолимфой. Из густой темноты за спинкой трона тянулись длинные мохнатые лапы с острыми когтями. Они бережно удерживали тяжёлую золотую корону прямо над его головой, словно венчали этого пленника.              Какой-то он маленький, и…              Бледный. — Что за дурацкая картинка. — Ого, у нас тут объявился критик? — Каспиан усмехнулся. — И что тебе не нравится, о великий художник ущелий? — У вас столько красок, а вы серым мазюкаете. Зачем. — Гримм ткнула когтем в полотно. — Это что. — Это «Двуликий Трон», малявка, — Каспиан хмыкнул. — Символ нашего великого компромисса.       Леон опустил усы, вглядываясь в холст. Его взгляд задержался на плотной повязке, перетянувшей глаза первого короля Нижнего мира, и на липких нитях, опутавших его плащ.              Леон тоже носил белый плащ. Но его парадное одеяние было соткано из нежнейших нитей тутового шелкопряда — одомашненного мотылька, чьи крылья веками селекции были лишены силы, обрекая его жить и умирать в королевском саду. Свобода этого мотылька была лишь условной, красивой декорацией — прелюдией к настоящим оковам.              Когда придёт время и отец передаст ему трон, его новый плащ выкроят из совсем другого материала. Ткачи Бездны совьют его из липкого паучьего шелка, что свяжет его по рукам и ногам, намертво прикуёт к трону и превратит в послушную марионетку.       Чтобы наверху горел свет, кто-то должен договариваться с темнотой и кормить то, что в ней спит.        — Компромисс... — Гримм задумалась, мысленно возвращаясь к простым и жестоким законам своего мира. Уголки её рта разошлись в издевательской ухмылке. — А, ну да. Вы же просто домашние гусеницы. А этот тупой жук на картине — обычная муха в паутине. Связали покрепче, чтоб не дёргался.       И вся та вонючая улица, через которую вы меня вчера тащили —              Лучший тому пример.              Белизна плаща сияет для глупого народа наверху,              А мохнатые лапы в темноте решают, когда бросить вам очередную кость.        Каспиан опешил от такой дерзости. Его усы возмущённо выпрямились. — Что-то ты разболталась, малявка, — Каспиан прищурился. — Ни тебе, ни твоим тупым приятелям на поверхности не дано понять, по каким законам живет наш мир. — Как скажешь, тощий, — Гримм равнодушно дёрнула усами. — Если мы тупые, то вы супер тупые. Тряпками обмотались. А то, что под хитином у нас и у вас, не отличается. Ну и рисуйте себе глубокие смыслы. На здоровье. А я буду рисовать травку. И облачка.        — Конечно ты будешь рисовать травку и облачка, — Каспиан язвительно усмехнулся. — Что перед глазами видишь — то и малюешь. Едва ли твоя башка способна задумываться о глубоком символизме. — Мне не нужен этот… Символизм. Чтобы имитировать счастье, как вам. Тупым нижним. А ты главный по тупиз— — Хватит, — тихо вмешался Леон Каспиан недовольно вздохнул, покосившись на малую.       Тебе, зубастая, ничем не угодишь.              И это проблема,              Матушка ясно дала понять, что мы должны втереться в доверие к пленнице, но этой тупой дуре ничего не нравится.              Всё вокруг у неё было хламом, мусором и ерундой.       Мелками по стенам порисовать не да-аали, краски купить запрети-иили… Но Каспиан не был бы собой, если бы не умел находить лазейки Он перевёл взгляд на Леона: брат за весь день не проглотил ни крошки, его усы вяло свисали вдоль маски. А затем он вспомнил, как Гримм в лазарете самозабвенно уплетала конфеты.       О,              Вот это сработает на сто процентов.       Пусть попробует наш хвалёный «компромисс» на вкус. — Ладно, — Каспиан хлопнул ладонью по наплечнику брата. — Философию оставим художникам. Раз уж мы на рынке, пора решить более насущный вопрос. Малая, ты ведь любишь кушать? — Да. — В таком случае, я надеюсь, что утренней карамели хватило только на запуск твоих шестерёнок? — Каспиан мотнул головой в сторону арки, за которой начинался гастрономический сектор. — Готова испытать на прочность заведение, где счёт длиннее твоих рогов? — Мой желудок шире твоего кошелька, тощий, — равнодушно ответила Гримм. — Веди. — Ого, вызов принят.

***

Они продолжили идти по оживлённым улочкам Верхнего рынка.       Через минуту они свернули в гастрономический сектор, где в ряд выстроились рестораны и таверны. Здесь Панцикор демонстрировал свой резкий социальный раскол во всей красе: дешёвые пивные для рабочих жуков стояли прямо напротив помпезных заведений для знати. Из окон дорогих лож сытые жуки могли лениво наблюдать за копошащимся отребьем, тихо отпуская шутки по поводу их манер и дешёвой выпивки.              Братья часто бывали здесь, когда Каспиану удавалось вытащить Леона из канцелярии. На королевских особ прохожие смотрели с удивлением — не каждый день встретишь принцев на обычном рынке. Но никто не смел задавать вопросы вслух. Сейчас же они вели Пиралида за ручку, и взгляды задерживались. — А там, куда мы идём, будут конфе— Грубый удар плечом сбил Гримм с траектории. Незнакомец в глухом сером плаще пронёсся мимо, едва не задев самого Леона. Капюшон надежно скрывал его лицо от глаз окружающих. — Смотри, куда прёшь. Тупой жук. Гримм оскалилась, провожая фигуру яростным взглядом. Путник даже не обернулся. Фигура продолжила свой путь и быстро затерялась среди прохожих. От неё совершенно ничем не пахло — маскиратор выжег запах под ноль.        Гримм отвела глаза, и они возобновили шаг. — Почему этот жук прячется. И не пахнет вообще. Леон обернулся через плечо на секунду. Тёмный силуэт уже растворялся в толпе уходящих.              Ничего странного для этого времени года,       Скрывать лица под капюшонами в предсезонье было обычным делом. — В преддверии Поры Ароматов многие укрываются плащами и блокируют свой запах, — ответил он спокойно. — Так меньше шансов, что тебя... похитят. — Похитят и посадят в клетку. — Гримм покосилась на него. — Кого в подворотню, кого на Низкий Торг, кого в притон к паукам, кого... — Каспиан лениво зевнул. — Ай, малая, просто шевели лапами.

***

«Смотри. Пиралид со вчера, которого вели через наш квартал.» «Вижу.» «Пошли.»

***

Они зашли в ресторан «Золотой Кокон».       За столом в углу сидела белая бабочка с длинными накладными ресницами. У её ног стояла низкая коляска, откуда выглядывала бледная гусеница-дочь, замотанная в шёлк, как дорогая кукла —              Ненавижу бабочек. Чуть дальше устроилась оса с острой хищной мордой и узкой талией —       А еды себе навалила, как шмель перед зимовкой. Были и другие клиенты, а у самого окна развалился толстый майский жук. Он особенно увлечённо пилил Гримм взглядом, нагло разглядывая её серый плащ —       Какой жирный,       Ему бы круги вокруг ресторана нарезать, жир сгонять, а не набивать тут брюхо.        — Садимся туда, — Каспиан указал когтем на свободный столик у окна       Гости поспешно отвели глаза, делая вид, что увлечены своими тарелками. Они изо всех сил демонстрировали аристократическое безразличие, подобающее посетителям этого дорогого и скучного места. Официант-муравей мгновенно вырос у стола, положив перед каждым по листу пергамента. — Ваше меню. — Благодарим. Каспиан бегло изучил список блюд, который и так знал наизусть. — Малая. Ты буквы-то различаешь, или в ваших пещерах только наскальную мазню углём признают? — Различаю, — Гримм хмуро шевельнула усами. — Меня научила... Ай, заткнись. — Классика, — Каспиан ухмыльнулся. — Ладно, выбирай. Братишка, ты чего будешь? Леон лениво скользил взглядом по строкам. Он пробовал каждое из этих блюд столько раз, что выбор с каждым разом становился только сложнее. Выбирать не хотелось ничего, но пустой желудок настойчиво требовал еды. — Я как обычно. — Пить? — Некрепкое чего-нибудь. Самое простое. — Угу, я тоже некрепкое возьму, — Каспиан покосился на него:       А то мне еще за твоими усами следить в эту Пору… — Малая, ты выбрала? — Я читаю.       Гримм изучала меню. Всё выглядело аппетитно. Список делился на три зоны: для вегетарианцев, для хищников и для всеядных. В первом секторе была всякая лабуда из листьев, фрукты, овощи и нектар — Гримм любила нектар из-за генов мотылька (как и всё сладкое, в целом), но мясо привлекало её больше. — Чьё это мясо. — Гримм ткнула когтем в строчку. — А то ты не знаешь, — Каспиан фыркнул. — Или что, хочешь подискутировать со мной об этике в тарелке? — Да нет. Мы тоже кушаем друг друга. — Тогда к чему вопросы? — Ну. Мы в клетки не сажаем, — Гримм серьезно посмотрела на него. — И на рынок в тележках не везем. И бумажки с цифорками не клеим рядом. Она указала когтем на условное обозначение спиров рядом с позицией. — А вот это рядом с цифоркой… Это ваши деньги, да. — Да, спиры, — ответил Леон.       Хм,              И за эту бумажку можно купить чью-то жизнь — Понятно, — Гримм уставилась на цифру «42». — А это много или нет. Каспиан повернул голову к окну, за которым через дорогу у стойки дешевого бара сидели рабочие жуки в пыльных фартуках. — Для вот этих ребят — да, — он кивнул в сторону окна. — А для нас — сущие гроши, пыль под лапами. Ты давай не на цифры смотри, а выбирай быстрее, что именно собираешься через свой измельчитель пропускать. — Заткнись. Я думаю. — Ого. Ты еще и думать умеешь? Поразительно. — Каспиан, — Леон строго посмотрел на брата. — Ты можешь хотя бы минуту обойтись без оскорблений? Вы оба. — Нет, — отозвался Каспиан. — Нет, — буркнула Гримм. — Ну, хоть в чем-то у вас согласие, — вздохнул Леон Гримм вернулась к меню. Слюнки текли от сочных описаний, и ей хотелось попробовать всё. Она начала быстро тыкать когтем в лист прямо перед носом Леона: — Вот это. И это. И ещё вот это. И вот это. И, и вот это. И... — Малая! — Каспиан едва не подпрыгнул на стуле. — Ты нас разорить решила? — А ты что. Пустозвон получается. — Гримм прищурилась, глядя на него. — Много болтал, а сам с пустыми карманами пришел. — Что?! — Сам сказал — выбирай. Я выбираю. Если ты нищий, иди вон к ним, — она небрежно ткнула когтем в сторону окна, указывая на рабочих жуков в дешёвом кабаке напротив. Каспиан опешил от такой наглости. Усы его сердито выпрямились: — Не смей сравнивать меня с этими плебеями, гадючка! — прошипел он, подаваясь вперёд. — Да и чья бы муха жужжала? У тебя самой за спиной ни единого спира нет! Я бы такую, как ты, сам с удовольствием на вертеле зажарил, сварил бы твои алые глаза в луковом бульоне и… — Я вас попросил прекратить, — холодно произнес Леон. — На нас смотрят.       Обыватели моментально убрали усы, уставившись каждый в свою тарелку. Лишь массивный майский жук за соседним столиком продолжал с нескрываемым удовольствием пилить Гримм взглядом.       Может, он меня сожрать хочет…       Такой откормленный, наверняка каждый день тут уплетает за две щеки.        Гримм вернулась к меню. Её коготь уверенно ткнул ещё в две строчки. — Что закажешь из напитков, Гримм? — спросил Леон, убирая пергамент. — Не знаю. Давайте то же, что и вы. Каспиан довольно улыбнулся, его усы весело задёргались — О, это будет интересно! Малая, а ты уверена? — В чём. — В прочности своего желудка, конечно! Наше пойло не чета твоей болотной воде. Гримм насторожилась: Если тощий приободрился — это определенно не к добру… Каспиан заметил, как её усики опустились в сомнении.        — Ну… Если ты не испугалась, конечно. — Несите. — Вот это по-нашему! Эй, официант, мы готовы сделать заказ!       Муравей подскочил к их столику, выудил небольшой блокнот и приготовился записывать. Одного разворота не хватило: малая заказала целых восемь позиций, не считая блюд, выбранных принцами.        — Ожидайте, господа. Кухня управится быстро.

***

      Спустя десять минут муравей вернулся, неся тяжёлые подносы. Он снял крышки перед принцами, обнажив крошечные, аккуратные порции. Гримм посмотрела на их тарелки:              А чего так мало.              Ерунду какую-то заказали,              Ну, тупые жуки, что с них взять. Официант принёс второй поднос — огромный, серебряный. Но когда он открыл его перед Гримм, девчонка просто застыла. На широком блюде лежали такие же крошечные порции:              Тут же еды, как сверчок наплакал.       Следом официант достал бутылку с элем. Сургуч на горлышке треснул с сухим щелчком, и официант по очереди наполнил три хрустальных бокала.              Откланялся и бесшумно удалился.              Гримм смотрела на свои порции, яростно меряя их взглядом. Блюда были совсем крошечными, рассчитанными на то, чтобы порадовать вкусовые рецепторы, а не набить желудок.        — Почему так мало. Я же много заказала. — А на что ты рассчитывала, зубастая? — Каспиан лениво качнул усами. — Что тебе прямо здесь разделают тушу дикого оленя и принесут килограммовую вырезку из бедра на деревянном подносе? — Ну да. У той страшной осы вон какая гора еды. А почему мне дали эти объедки. — Потому что она умеет читать меню, а не просто вслепую тыкает когтем в красивые строчки! Гримм ещё раз посмотрела на свои тарелки, где томились малюсенькие суставные ножки в соусе. — А в чём смысл. Стоит много, а дают мало.        — Смысл в том, чтобы насладиться вкусом, Гримм, — Леон попытался вернуть разговору спокойный тон. — Это деликатесы, их едят медленно, смакуя каждую каплю соуса на языке. Искусство вкуса, а не выживание. — Ну не знаю, — Гримм дёрнула усами. — Это неэффективно. Если бы я так ела, я бы сдохла за неделю.        Она еще раз окинула взглядом свои порции. — Ладно. Попробуем. Её ладонь потянулась к мясу на первой тарелке. — Стоять, дикарка! — Каспиан перехватил её запястье верхней лапой. — Перед тобой эти приборы для красоты лежат, по-твоему? Соблюдай этикет, мы в приличном заведении.       Гримм посмотрела на начищенные серебряные приборы. Наверху такими изысками не пользовались, но формы были отдаленно знакомыми. Нож она узнала сразу — в её клане тоже делали нечто подобное, затачивая куски костей для разделки туш.        А вот второй предмет вызвал у неё глубокое недоумение. — Это что за копьё. — она брезгливо приподняла вилку когтями. — Я таким мелкую рыбу в ручьях ловлю. Почему маленькое.        Леон тихо вздохнул, упёршись лбом в ладонь. Каспиан тоже прижал лапу к маске, издав сухой, страдальческий смешок. — Великие Корни... Малая, я реально начинаю сомневаться в твоих интеллектуальных способностях. Какой потрясающий контраст: когда мы говорим про картины, ты у нас всезнающая провидица с глубокими мыслями. А как вилкой мясо наколоть — отсталая лесная дикарка. — А я сомневаюсь в ваших, — Гримм оскалилась, её алые глаза сердито сощурились. — Вам когти на лапах зачем. Чтобы рога щекотать. А, тощий. Усы Каспиана мгновенно выпрямились, а взгляд стал пугающе холодным:       Ох, малая-малая…       Лучше бы тебе не знать, в чьём именно мясе я ворошу свои когти. — Прекратите оба, — вмешался Леон. — Гримм, просто возьми вилку и накалывай мясо. Это несложно.              Гримм сердито зыркнула на Каспиана, перевела взгляд на приборы и попыталась взять в руку вилку, обхватив её всеми когтями ладони. Выглядело это глупо и неуклюже — она держала тонкое серебро так, как держат тяжёлый боевой нож перед ударом. Но по-другому её не привыкшие к этикету пальцы просто не умели. Толстобрюхий майский жук за соседним столиком продолжал наблюдать за ней с неподдельным интересом. Пока изнеженные аристократы вокруг усердно орудовали тонкими ножами, деликатно распиливая мясо на микроскопические доли, Гримм просто наколола весь кусок целиком.        Братья благоразумно промолчали:              Судя по тому, как неуклюже она держала вилку всей ладонью, попытка выдать ей еще и нож закончилась бы тем, что она случайно проткнула бы себе горло. Гримм поднесла кусок мяса к жвалам. — Стой, — Леон придержал её ладонь, аккуратно ткнув собственной вилкой в соусник с густой брусничной смолой. — Сначала обмакни в соус, потом ешь.       Гримм прикрыла рот, и послушалась. Наклонив руку, она опустила кусок в соус целиком. Густая красная жижа тут же закапала белую скатерть, оставляя на ней неровные багровые следы. Наконец, девчонка отправила весь кусок себе в рот.              Вот же неуклюжая дура… — подумал Каспиан, мысленно закатывая глаза. Гримм начала жевать — и замерла. Её усы удивленно вытянулись вперёд.       Как…              Вкусно…       Кристаллы на её плечах тускло тлели багровым жаром от внезапного прилива горячего, насыщенного белком тепла. Она торопливо прожевала мясо, тут же наколола следующий кусок — отправила в рот. Майский жук за соседним столом широко улыбался, оценив этот первобытный аппетит.       Это лучшее, что я пробовала в своей жизни…       Гримм уплетала кусок за куском, практически не пережёвывая. Закончив с первой тарелкой, она мгновенно принялась за следующую. Тонкой вилкой работать было неудобно, куски мяса то и дело соскальзывали обратно в тарелку, пачкая её пальцы. Она макала мясо в соус, оставляя на скатерти грязные брызги, и отправляла в рот. На третьей порции её терпение окончательно лопнуло:       Тупые копья из серебра —       С меня хватит. Гримм резким движением лапы зашвырнула вилку в сторону.              Тонкое серебро со свистом пролетело через зал и с глухим стуком приземлилось прямо в тарелку белой бабочки за соседним столом. Та испуганно отшатнулась, прижав лапки к груди, и быстро-быстро заморгала своими тупыми, огромными накладными ресницами. — Малая, блядь! Ты что творишь! — Каспиан вскочил, его усы возмущенно встали дыбом. — Идите вы со своими копьями, — Гримм даже не повернула к нему головы. — Тупые жуки. Она без лишних слов схватила кусок мяса когтями, обмакнула его в пиалу по самые пальцы и отправила в рот.       Аристократы в заведении смотрели на неё искоса, провожая каждое движение дикарки брезгливыми взглядами. Но на фоне её дикого, первобытного аппетита, их собственные изящные порции вдруг стали казаться им такими… ничтожно маленькими, сухими и безвкусными.       Леон молча наблюдал за ней.              Его вилка так и осталась торчать в куске мяса, а нож застыл на середине разреза. Глядя на то, как жадно, без всякого стыда и этикета она пожирает мясо, он поймал себя на пугающей мысли: его собственная порция, которую он ел уже сотни раз и вкус которой давно перестал отличать от картона, вдруг показалась ему… невероятно аппетитной.              Она ест так… страстно,              С таким безумным удовольствием,              Боже.              Так и хочется бросить эту вилку, бросить нож…              И с такой же дикой, первобытной жадностью наброситься на мясо,              Использовать когти, рвать его на куски…        Он смотрел, Каспиан смотрел, весь зал наблюдал за ней. А Леон чувствовал, как гемолимфа приливает к его щекам:       … Я реально схожу с ума. По залу начали раздаваться тихие смешки. Ещё бы, такое представление им устроила дикарка!       Леон понимал, что эти холёные аристократы смеются над ней лишь для того, чтобы скрыть собственный голод. Они сидели в своих стерильных кабинетах, имитировали воспитанность, цивилизованность и брезгливо поливали грязью нищих. Но в действительности каждый из них в глубине души голодал по тому, что они сейчас высмеивали:       Простая, ничем не обременённая судьба.              Жизнь, не скованная парадными плащами и этикетом.              Дешёвая, крепкая выпивка вместо этого разбавленного нектара.       Им безумно хотелось адреналина, этих простых животных удовольствий. Но они были вынуждены послушно склонять усы в тарелки и притворяться, словно им совершенно неинтересен этот свободный лесной зверёк. Они будут смеяться над ней, глядя друг другу в глаза, чтобы подтвердить свою иллюзорную «чистоту».              А ночью, запершись в своих покоях, они будут тихо плакать во тьме, вспоминая Настоящее Солнце и ту страшную цену, которую им приходится платить за то, чтобы над их головами горела его холодная имитация.       

***

Пока изнеженные аристократы вокруг деликатно орудовали приборами, Гримм опустошила все восемь тарелок за четыре минуты. В её горле пересохло от специй и соусов. Она потянулась к своему бокалу —       Ну всё, малая, пришёл час расплаты за твои напрочь отсутствующие манеры! Гримм поднесла бокал к губам и жадно потянулась усиками к колеблющейся жидкости.              Пахнет сладенько…        Она сделала один крупный глоток. И в ту же секунду — — ПППРФФФФФФ! Её дыхальца судорожно сжались — Гримм выплюнула горькую, обжигающую жидкость прямо в лицо Леону, сидевшему напротив. Его безупречные, белоснежные рога… Она оросила их липким элем! — ДРЯНЬ! — Гримм зашлась в кашле. —АХА-ХПА-ПХА-ХАА! — Каспиан заржал во всю глотку, едва не скатившись со стула. Ресторан тут же поднялся на усы. Тихие, придушенные смешки аристократов переросли в откровенный, издевательский гогот. Один только жирный майский жук у окна не смеялся — улыбался, но не смеялся. — Малая, это же самый лёгкий медовый эль! — сквозь слёзы выдавил Каспиан. — От него даже личинки не морщатся! А ты устроила тут фонтан! — Тощ... ий.. — Гримм согнулась, пытаясь прокашляться. — Что за... Гадость... Как вы это... Пьёте... Вода в грязной луже... И та вкуснее!       Леон просто сидел неподвижно, глядя на неё оторопевшими глазами. На его прекрасных, идеально отполированных рогах остывали капли её слюны — то, что еще секунду назад было у неё между тёплыми жвалами... И почему-то это,       Не вызывало у него привычной брезгливости.       Ему не хотелось вытираться. Гримм утёрла рот краем серого плаща. Она вскинула голову, оглядывая зал. Все вокруг смотрели на неё. Никто больше не притворялся безразличным — шёпот и насмешливое шуршание крыльев заполнили все углы заведения. Суки, — подумала она.       Нижние твари,       Я вам покажу, как смеяться. — Муравей, — Гримм резко ткнула когтем в сторону официанта, стоявшего неподалеку. — Тащи свои лапы сюда. Муравей-официант неспешно подошёл к их столику. Сначала он обратился напрямую к Леону: — Ваше высочество… Могу я принести вам полотенце?       Иди ты со своим полотенцем.        — Да, пожалуйста. Официант уже начал разворачиваться, чтобы уйти на кухню. — Муравей! — прикрикнула Гримм. — Я к тебе обращаюсь. Сюда иди, я сказала. Официант замер, его антенны мелко задрожали от страха. Он никак не мог сообразить, как правильно обратиться к этой дикарке. — Г-госпожа… Пиралид? Чего вы желаете? — У вас есть гусенички. Муравей замер. Его жвалы приоткрылись от изумления. — Простите… гусенички? Они входят в состав некоторых наших соусов и блюд, я могу попросить повара… — Нет, муравей, — Гримм оборвала его. — Мне нужны сырые гусенички. Так есть или нет. — Сырые… гусеницы? — слуга растерялся окончательно.       Что за дикость?       О чём просит его эта девка?       По правилам их высокой кухни, вся еда должна быть забита, обработана и красиво разложена на фарфоре. — Ты тупой или что. — Гримм оскалилась. — Да. Сырые. И чтобы шевелились. Тащи их сюда.       Муравей-официант испуганно перевёл взгляд на принцев. Изнеженная белая бабочка за соседним столом судорожно потянулась лапкой к своей коляске, покрепче укутывая шёлком лежащую внутри гусеницу-дочь, словно её драгоценному младенцу угрожала немедленная смертельная опасность. — Исполняйте, — сухо бросил Каспиан. — Несите ей живых гусениц.

***

Официант спешно поклонился и скрылся на кухне. Он подбежал к шеф-повару, чья массивная фигура возвышалась у разделочного стола: — У нас в зале Пиралид под стражей. Требует гусениц. — Гусениц? — шеф-повар поправил колпак. — Хорошо. Я сейчас разделаю и приготовлю их под ягодным соусом. Он скосился на большой стеклянный резервуар у стены.              Там, в мокром мху, лениво ползали упитанные личинки и гусеницы. Это был живой товар — детёныши, которых ловчие пауки крали из гнёзд неразумных лесных видов на поверхности и продавали в рестораны Панцикора. Главный деликатес для богатых жуков.        — Нет, готовить не нужно, — прошептал официант, оглядываясь на дверь. — Она попросила принести их живыми. — Живыми?! — повар опешил, его усы озадаченно дёрнулись. — Как это — живыми?! Она в своем уме? Как можно есть живое, ползающее по тарелке мясо? Это… это варварство! Это неэтично! — И не говорите. Но раз гостья требует, а с ней ещё и принцы, у нас нет права на отказ. Давайте их сюда… Шеф-повар одарил муравья долгим, растерянным взглядом:       Ни один аристократ прежде не приходил к нему с подобным заказом. Шеф-повар аккуратно подцепил пинцетом двух самых упитанных гусениц, выложил их на плоское серебряное блюдо и накрыл крышкой.

***

      Спустя минуту муравей вернулся в зал. Поставив поднос перед Гримм, он медленно поднял крышку: две толстые зелёные гусеницы беспомощно поползли по гладкому фарфору, совершенно не понимая, какая судьба им уготовлена.       Бедные гусенички…       Они слишком глупы, чтобы осознать неизбежность конца. Официант поспешно отступил на почтительное расстояние. Изнеженные гости ресторана вытянули свои усы в сторону их столика, затаив дыхальца. Гримм медленно протянула лапу к тарелке. Её черные когти бережно обхватили нежное тельце первой гусеницы, зафиксировав её голову.       Смотрите, кто вы, Резкое движение когтей — и она свернула гусенице шею.       Смотрите, что с вами делают,              Что вы делаете с нами, Она полностью открутила ей голову — прямо с корешком, — и небрежно швырнула ту на скатерть.              Смотрите, как пьют ваши соки. Гримм поднесла обмякшее тельце к жвалам и сжала его. Тёплая, густая гемолимфа потекла в её горло.       Чистейшая, сладкая гемолимфа,              Никаких примесей,              Лишенные разума гусеницы не боятся смерти…        Кристаллы на предплечьях коротко вспыхнули. Белая бабочка испуганно выхватила свою дочь-гусеницу из коляски и крепко прижала ту к своей пушистой груди. Ей было до смерти страшно наблюдать за этой сценой. Весь зал смотрел на это зрелище в немом ужасе.       Картина была им слишком знакома,              Из года в год, из года в год, из года в год…        Но она просто ела — так, как ели её предки, как ели предки всех присутствующих, пока не придумали этикет.       Осу хватил рвотный рефлекс. Она прижала лапу ко рту и спешно вылетела в дверь уборной, чуть не сбив официанта. Следом за ней вылетел толстый шмеляра, едва не окрасив пол содержимым своего желудка.       Майский жук больше не сдерживался — он хохотал в голос. Смотрел на этих аристократов, на их позеленевшие лица, на то, как они один за другим отворачиваются от своих тарелок, и смеялся. Потому что он знал: каждый из них заказывает точно таких же гусениц, только мёртвых, раздавленных в паштет, залитых соусом до полной неузнаваемости.       Каждый из них спокойно ел мясо, которое ещё утром ползало.              Но никто не хотел знать, как именно оно перестало ползать.       Гримм взяла вторую гусеничку. Она правда любила гусеничек, ей не казалось это чем-то неправильным: у гусеничек не было разума, не было страха, не было того самого «я», которое делало убийство грехом.       Она открыла рот и медленно вытянула свой длинный, тёмно-алый язык, покрытый мельчайшими роговыми зубчиками — язык хищника, призванный сдирать мясо с костей. Он обвил тельце гусенички в тугую спираль, и Гримм провела им вдоль нежной кожицы снизу вверх, царапая её зубчиками.       Какой длинный язычок… Леон почувствовал, как гемолимфа приливает к щекам.       Она обвила гусеницу языком, как она обвила бы…       Нет. Нет-нет-нет… Гримм опустила кольцо на середину тела — ⚞ сдавила ⚟: гусеничка лопнула и прозрачные соки брызнули из её глазёнок.       Бллляяяядььь… Не теряя ни капли, Гримм отправила добычу в рот и сглотнула — одним движением, как делала это сотни раз на поверхности.       ББЛЛЛЯЯяяяядььь… Каспиан медленно перевёл взгляд на брата. Тот сидел с каменным лицом, но под столом его верхние лапы были сцеплены в замок.       Леон, мальчик мой, держись... Белая бабочка спешно затолкала свою дочь-гусеницу обратно в коляску — такую же тупую, как она сама, как все они, эти жуки, что не могут переварить правду о собственной природе. Гримм жадно облизнула жвалы. Соки гусеничек стекали по уголкам её рта, и она смахнула их тыльной стороной ладони — Очень вкусно, — заключила она.       А знаешь...       Что ещё было бы вкусно? Гримм аккуратно облизала чёрные когти от остатков сладкого сока. — Малая… — Каспиан первым прервал оцепенение, медленно качнув усами. — Это было отвратительно. Даже для меня. — Будут знать, как смеяться, — Гримм хмуро зыркнула на остаток гостей в притихшем зале. — Тупые жуки. А Леону понравилось.       Эта дикая расправа над гусеницами напоминала ему не только о чужом лицемерии,       Не только о суровой биологической правде каждого сидящего в зале,              Но и плате за стерильный покой этих разжиревших господ.       Сэр Гросс медленно поднялся со своего места. Этот круглый майский жук владел половиной северных рудников и настолько оброс пылью, купаясь в золотых спирах, что любые эмоции давно стали для него дефицитом. Он подошёл к их столику, увлечённо жестикулируя обеими верхними лапами. — Это было восхитительно, миледи! — восторженно пробасил он, его усы мелко подрагивали. — Какая экспрессия! Как вы разделались с этими гусеницами! Настоящий перформанс!       Гримм уставилась на него с недоумением. Она рассчитывала, что этот толстобрюхий сэр сейчас бросится к выходу, спасая свой обед, как это сделало несколько посетителей до него. — А почему вы не убежали. — Гримм прищурилась. — Я же их... Ну. Специально посильнее давила. Чтобы сок брызгал. Каспиан знал этого майского жука. — Потому что для него, малая, это лучшее шоу за последние десять лет, — Каспиан хмыкнул, вальяжно откинувшись на спинку стула. — Наш толстобрюхий сэр Гросс так скучает в своем золотом гнезде, что готов выложить тысячу спиров просто за то, чтобы увидеть каплю настоящей жизни. Да, сэр? Будете теперь хвастаться этим случаем на каждом балу? — Ну будет вам, ваше высочество, не преувеличивайте мои… объёмы, — ухмыльнулся сэр Гросс. — Меня… просто зацепил скрытый подтекст! Пиралид точно знала, какой мотив она транслирует этой публике! — Она просто жрала гусениц, сэр, не ищите ума там, где его нет, — Каспиан снисходительно махнул лапой. — Едва ли она соображает что-то своими блошиными мозгами. Мы просто вывели её прогуляться, показать Панцикор. — О, — Гросс удивлённо приподнял усы. — А я как раз хотел поинтересоваться... В чём тактический смысл водить пленного врага по рынку и показывать его народу? — Это не вашего ума дело, сэр Гросс, — холодно прервал его Леон.       Стоп…       Зачем жуки решили показать мне город? — А ведь и правда, — Гримм перевела взгляд с Леона на Каспиана, её усы напряжённо вытянулись вперёд. — Я ведь враг. Вы привели меня на рынок. Зачем.       Блядский сэр Гросс,       У малой в голове что-то начало шевелиться. — Мы ловим на живца, дорогой сэр Гросс! — голос Каспиана прозвучал излишне громко, привлекая внимание пары соседних столиков. — Её яростные сородичи с поверхности вряд ли рассчитывали, что мы зажмём девку в кандалы. Наверняка они захотят убрать её, пока она не сболтнула лишнего. А наши гвардейцы в тёмных переулках будут только рады такой тёплой встрече. Пленим еще парочку, глядишь, те окажутся сговорчивее. — Ты точно тупой, тощий, — Гримм продолжила вылизывать когти. — Они просто взорвутся. И вас взорвут. И меня. Никаких пленных не будет. Каспиан замер. Жвалы его удивлённо приоткрылись:       Блядь. Ну логично же…       Про каскад я как-то запамятовал. И что мне теперь сочинить на ходу?       Сэр Гросс, ну сидели бы вы себе тихо в своем углу, что ж ваше необъятное жирное брюхо потащило вас к нашему столу… — Ха! И впрямь сомнительная тактика, господа, — Сэр Гросс покачал тяжёлой головой. — Устроить бойню на Верхнем рынке — не самый изящный ход для короны. Но мне кажется, у меня есть затея получше.       Каспиан и Леон быстро переглянулись. Обсуждать деликатные государственные вопросы в присутствии пленной Пиралидки, которая только что швырялась вилками, было верхом безрассудства. — Выйдем, — тихо произнёс Леон, поднимаясь из-за стола.       Каспиан последовал его примеру, оправляя полы красного плаща. Леон скользнул взглядом по Гримм — та водила когтем по остаткам сока гусениц на тарелке.        — Гримм, сиди здесь. Мы будем стоять прямо у выхода, сбежать не получится. И не вздумай больше бросать приборы в гостей. — Ну ладно. Идите, тупые жуки, — Гримм даже не посмотрела на них. — Меньше вонять у стола будет.       Принцы в сопровождении сэра Гросса покинули зал «Золотого Кокона». Они отошли на несколько метров к каменному парапету, подальше от ушей стражников и посетителей. — Так в чём ваш план, сэр Гросс? — поинтересовался Леон, скрестив лапы. — Могу я сначала узнать, в чём заключается ваш? — хитро сощурился толстый майский жук. — Мы задабриваем малую, — неохотно признался Каспиан, потирая висок. — Она гибрид, обделённый умом и манерами. Отречённая изгнанница. Мы хотим перетянуть её на нашу сторону и выведать координаты её клана. — И как успехи на дипломатическом поприще? — сэр Гросс ухмыльнулся. — Слабенько, — буркнул Каспиан. — Пока что статус «тупых жуков» превалирует над всеми её впечатлениями о нашей цивилизации. Все её интересы упираются исключительно в еду. Вот, привели в ресторан. Гусениц живьём умяла, скатерть уделала голубой кровью, всех благородных дам до икоты довела… — Её аппетиту действительно можно позавидовать! — сэр Гросс сыто рассмеялся. — Я с таким упоением ел в последний раз сезонов сорок назад, когда мои рудники ещё не приносили столько спиров… Ну, поговорим о деле: у миледи весьма специфические крылья. Она гибрид? — Да, — Леон кивнул. — Мать Пиралид и отец кто-то из чешуекрылых. У вас есть конкретные зацепки? — Лично у меня — нет, но я знаю того, кто сможет дать вам ответы. В Жужжалии у меня работает знакомый по имени Крейг. Старый комар, настоящий гений в своём деле! Старший сотрудник их главного исследовательского центра, приведите девчонку к нему. Крейг проведет детальный анализ её хитина, структуры крыльев и с точностью до десятого сочленения определит вид, с которым спарился Пиралид. Ну а дальше — ваши архивы. Поднимете реестры, найдёте отца… Глаза в тени коротко вспыхнули. — ...и допросите, это куда надёжнее, чем надеяться, что миледи сама расколется. — И не говорите, — согласился Каспиан, покосившись на Леона. — Ей язык даже эфиром не развяжешь. Зато кое-кому другому усы растрепать — раз-два и готово… Леон пропустил издёвку мимо усов, продолжая внимательно слушать майского жука. Сэр Гросс намёка не понял и продолжил: — Я запишу вам адрес. Впрочем, не стоит слепо верить, что её отец до сих пор жив и ждёт встречи. Ваш план с приручением тоже пригодится, если девица окажется круглой сиротой. А потому, дорогу я бы советовал проложить через Чешуекрыл — там сейчас невероятно красиво в преддверии Поры Ароматов. Возможно, миледи оценит такой яркий контраст после серых стен Панцикора.       Достав угольный карандаш, сэр Гросс быстро набросал адрес Крейга на обрывке плотного серого пергамента и протянул его Леону.        — Большое спасибо за содействие, сэр Гросс, — поблагодарил Леон, пряча бумагу под плащ. — Рад служить вашим королевским высочествам! — майский жук почтительно склонил голову. — Позвольте откланяться. — Ступай, — небрежно бросил Каспиан.

***

Леон и Каспиан вернулись к столику. Гримм смирно дожидалась их, качая ножками туда-сюда. — Поднимайся, малявка, — бросил Каспиан. — Идём обратно во дворец. — Уже? — Гримм разочарованно повела усами. — Ну блии-иин… — Ну блин? — Каспиан ухмыльнулся, складывая лапы на груди. Леон опустил взгляд на Гримм. Её алые фасетки по-прежнему с любопытством разглядывали улицы города через окно. — А что, ты хочешь ещё прогуляться? — спросил он тихо. — Ну… хотелось бы… — буркнула она, неохотно слезая со стула.       Они, конечно, все были тупыми жуками с глупыми приборами и крошечными порциями, но… Гримм не могла не признать: здесь, внизу, было интересно.       Быт нижних казался ей абсурдным, скованным тысячей ненужных правил, но сама концепция этой сложной жизни её привлекала. Ей вообще нравилось познавать мир, прикасаться к чужим вещам и открывать новые ощущения. Но главное…       Ей просто нравилось говорить с ними.       Обмениваться колкостями с Каспианом, слушать спокойные объяснения Леона. Это было куда лучше, чем унылое, удушливое безмолвие её одинокой пещеры, где единственными собеседниками были холодные каменные стены, сухой пергамент да куски угля. Она ценила эту тишину, ошибочно принимая страх за любовь к одиночеству, хотя то было скорее вынужденной мерой, чем истинной потребностью.       Гримм задыхалась от чужого равнодушия. В клане ей приходилось устраивать дикие выходки и подбрасывать Карраксу тухлую рыбу в пещеру просто ради того, чтобы на неё обратили внимание.       Здесь внимание было на ней безо всяких условий.       По крайней мере, условий, о которых она предпочитала сейчас не думать. Они покинули «Золотой Кокон» и неспешным шагом направились обратно к цитадели.

***

«Еда хорошая.» «Хорошая? Да это шедевр кулинарного искусства! Ещё бы тебе не понравилось, малая. У вас на поверхности насадить жирную лягушку на острую палку и зажарить на вонючем костре — это предел гастрономических мечтаний.» «Ну и что. Жареные лягушки тоже вкусные.» Таинственная фигура в тёмном плаще медленно стянула капюшон, провожая уходящую троицу долгим, внимательным взглядом.       Когда-то и она ходила по этим самым рыночным улочкам в сопровождении своего ночного мотылька.       Она куталась в плотный плащ, прятала морду под маской и выливала на себя литры маскиратора по самые усы, лишь бы никто из стражи не уловил её дикий, серный запах.       И то, как её дочь теперь занималась тем же самым, но в куда более… благородном сопровождении, не могло не вызвать слабую, грустную улыбку на её лице.       Моя девочка…       Может быть, у тебя здесь действительно будет шанс.       Шанс, которого не было у нас. Она вспоминала, как мотылёк показывал ей улицы, покупал всякие блестящие безделушки и кормил нектаром — он был таким противным, таким сладким, но она не отказывалась.       Глупый, нежный ночной мотылёк…              Цирра вспомнила их первую встречу: она перехватила его на самой границе территории своего клана, когда тот пролетал в опасной близости от плато Пиралидов. Она повалила его на землю, прижав когтями к камню, готовая выпустить ему гемолимфу —              Но мотылёк не закричал.              Он просто смотрел на алое сияние её глаз, как на свет далёкой, прекрасной кровавой луны. На неё ещё никто так не смотрел…              Как этот хрупкий нижний мотылёк мог глядеть на Пиралида с таким обожанием?              Не как на “вестника пепла”, а как на Божество?              Ни один дикий воин не видел в ней ничего, кроме грубой силы. И в тот день… что-то внутри груди заставило Цирру убрать когти. Она отпустила его, но сладковатый запах запомнила.        И он вернулся.       На следующий день он послушно ждал на том же месте у обрыва. Цирра просто наблюдала за ним из укрытия. Он уходил, возвращался, снова ждал — она молча наблюдала. День за днём этот глупый мотылёк прилетал на их территорию, и она никак не могла понять, почему он так отчаянно цепляется за неё?              Разве мотыльки не умеют отличать свет луны от света пламени?              Пламя убивает, оно безжалостно жжёт тонкие крылья и оставляет от тела лишь горстку пепла. А луна… Луна просто светит, мягко указывает дорогу во тьме и никогда не причиняет боли.              Мотылёк летел к ней, к своему смертоносному пламени, как к тихой луне. И Цирра впервые в жизни решила не обжигать.              В один из дней она всё-таки спустилась к нему. И как-то всё… завертелось, закрутилось, их усы переплелись в предсезонном союзе. И результат этой безумной, запретной любви теперь спокойно вышагивал по улицам Панцикора в сопровождении злейших врагов их клана. Тех самых нижних, которых Цирра когда-то считала бездушными монстрами, пока один из них не доказал ей обратное.       Цирра пробралась в Панцикор через секретный спуск, которым пользовались только ткачи Нижних Бездн.       Жуки — Бледномаски, в частности, — понятия не имели о существовании этих тоннелей, а её супруг — знал. Прежде чем провести её вниз, мотылёк всегда спускался по шёлковому пути самостоятельно. Он проверял, безопасна ли дорога, нет ли поблизости ловчих или паучьих ищеек.       Только после этого он бережно вёл её сквозь прохладу Нижнего мира. Мотылёк держал её за руку, заставляя ступать след в след и аккуратно лавировать между тончайшими, натянутыми до предела серебряными нитями Бездны. Одно неосторожное движение крыла, лёгкое касание — и эти сигнальные струны завибрируют, пробуждая стражу в глубоких гнёздах.       Ткачи параноидально оберегали свои тайные ходы на поверхность, и каждый, кому дозволялось бесшумно миновать их ловушки, получал личное, санкционированное разрешение Бездны.              А потом мотылёк исчез.       Он пропал за месяц до того, как Гримм впервые полиняла, и дочь даже не запомнила лица своего отца. Цирра тогда не знала, злиться ей на него, или оплакивать? Она искренне не понимала, куда он делся.       Сбежал, испугавшись ответственности?              Предал их?        Мотылёк знал координаты их клана, но Бледномаски так и не поднялись к их кострам.              И если эти принцы действительно смогут отыскать его имя в своих дворцовых реестрах, у неё появится шанс узнать правду. Шанс спросить у него лично всё то, что кололо ей панцирь последние двадцать лет.        Цирра накинула капюшон обратно на рога, растворяясь в прохладной тени переулка. Она продолжит наблюдать:              И если эти Бледномаски посмеют хотя бы когтем тронуть её пупсичку…              Она лично обрушит на них своё пламя и заживо похоронит их всех в каменной могиле.

***

      Они продолжили идти по улочкам рынка. Каспиан весело гоготал над какой-то очередной нелепицей, а Гримм отвечала ему в своей привычной, сухой манере. И на удивление, они больше не пытались оскорбить друг друга с каждым новым словом.       Леон шёл на полшага позади. Нижняя пара его лап, скрытая под полами белого плаща, бережно прижимала к хитину закреплённый на поясе блокнот — тот самый, который он молча купил у торговца, пока Гримм спорила с Каспианом о картинах.              На его душе было на удивление тепло.              Ему нравилось просто идти сзади и смотреть, как Гримм непринужденно болтает о всякой всячине с его братом. Тепло было от того, что здесь, внизу, ей что-то действительно пришлось по душе... Или понравилось гораздо больше, чем она готова была признать вслух.       ... — … Я всё еще перевариваю твоё выступление, зубастая, — хмыкнул Каспиан. — Жрать живых личинок на глазах у высшего общества — это сильный ход. Ты устроила этот кошмар на тарелке специально, чтобы досадить гостям, или они тебе действительно нравятся? Гримм остановилась на секунду, её алые фасетки блеснули в золотистом полумраке Корней. — Да. Я люблю гусеничек, — ровно произнесла она, и подняла глаза к каменному небу. — Они глупые. Не понимают, что умрут. Поэтому их соки очень… полезные. Леон почувствовал, как гемолимфа стынет в его сосудах. — А мясо очень… вкусное.