Hard Feelings

После увиденного веселья Чонгук с Чимином отправились дальше гулять ярмаркой. Они так и не встретили Юнги, который будто испарился после инцидента. После нескольких играх в автоматы, оба приняли решение пойти пострелять в тире, что являлось преложением Чимина. – Я не особо хорош в этом.– проговаривает Чон, вспоминая что и линзы сегодня не надел. У него не лучшее зрение, да и с меткостью проблемы. – А кто сказал что я плох?– игриво с усмешкой проговорил парень, подходя ближе к столику. Им представили все возможные призы и вручили фейковое оружие, после чего расставили в нужных положениях цели. Чимин без задней мысли встал в нужную позу как только получил в руки пусть и не настоящий но пистолет. Он целился не долго и прикусив губу сделал первый выстрел. Точно в цель. Стреляет вновь и вновь точно в цель. Чон уже рот открыл, думая о том, где вообще умудрился крутиться Пак, что научился так стрелять? Каким образом? Этот парень не выглядит так, будто увлекается чем то подобным, но многим известно - внешность обманчива. Все цели были сбиты и довольный Пак получил в приз мягкую игрушку и огромную сладкую вату. Он давно не чувствовал себя так нормально, даже не херово за последнее время. – А ты хорош, я не ожидал. Ты самый настоящий человек загадка,знал?– после этих слов Чону в руки благополучно впихнули игрушку, с предлогом: «Спасибо, держи, я хочу поесть». Чимин довольный поедал вату, пока оба уже шли в сторону какой-то квест комнаты. Вдруг почти у входа он молча протянул сладость Чону и второй кинул лишь вопросительный взгляд. В ответ можно было увидеть выражение лица «не тупи, давай ешь» и конечно отказаться было нельзя. Он попробовал и в миг понял почему его новоиспеченый друг так яростно поедает эту сладость, ведь не только аромат но и вкус этой сладкой ваты был отменный, хоть и Чонгук не так уж любил сладкое. Чизкейки не считаются. Уже доев, Чимин точным движением выбрасывает палочку в ближайшую урну, возвращается в очередь к Чонгуку и на автомате начинает рыться в карманах. Пальцы натыкаются на пустоту. В тупом ступоре он проверяет один угол, второй — ничего. Чимин не знает, что в спешке просто засунул таблетки в самый дальний, потайной зазор под плотной подкладкой, и сейчас, в суматохе, его онемевшие пальцы просто проскальзывают мимо, не нащупывая заветный зип пакетик. Осознание того, что с собой якобы нет абсолютно ничего, что могло бы прямо сейчас «забыться» и перекрыть реальность, накрывает мгновенно. Голову сдавливает первая волна липкой, обжигающей паники. Чимин изо всех сил старается не подавать вида — они ведь вот-вот зайдут в квест-комнату, вокруг люди, и это явно не лучшее место для того, чтобы выпускать своих внутренних демонов наружу. Пак внезапно зависает, глядя в одну точку. Он физически перестаёт реагировать на голос Чонгука, который о чём-то его спрашивает. Чон лишь тяжело вздыхает, молча оплачивает билеты и, крепко перехватив Пака за запястье, затаскивает его в яркие лабиринты. На деле это оказывается вовсе не мрачный квест, а глянцевое пространство, созданное скорее для девчонок, любящих делать фотки в соцсети: тематические фотозоны, кричащие неоновые обои, а чуть дальше уже виднеется комната, сплошь усыпанная зеркалами, в центре которой лениво вращается диско-шар. Красиво, сочно, но смысла в этой бутафорской красоте по-настоящему мало. — Эй, ты вообще где сейчас летаешь? — чуть громче повторяет Чонгук, оборачиваясь. Чимин послушно, как тряпичная кукла, волочится за ним следом, не в силах выдавить из себя ни звука из-за огромного, вставшего поперек горла комка. Воздуха резко начинает не хватать. — Блять… Я не знаю. Мне кажется, что-то идёт не так, — сипло выдавливает Пак. Паника растекается по венам чистым, концентрированным ядом. Это она. Настоящая, удушающая паническая атака. Голова Чимина стремительно, до отказа заполняется тяжелыми, парализующими мыслями, которые намертво въедаются в подкорку, и он понятия не имеет, как заставить их заткнуться. Он отчаянно пытается отвлечься: диким, расфокусированным взглядом стреляет по сторонам, цепляясь за редких посетителей в залах. Люди постепенно покидают лабиринт, и в какой-то момент они с Чонгуком оказываются вдвоём в специфической комнате с неровными, уходящими из-под ног полами. Свет здесь меняется с мягкого тёплого на тревожный, кроваво-красный — в таком полумраке слишком легко оступиться и полететь вниз. Пока Чонгук осматривается, Чимин заваливается набок, спотыкается о неровный выступ и судорожно хватается за чужую куртку. Чонгук резко разворачивается, едва успевая перехватить его и прижать к себе за спину, удерживая от падения. И в этот момент он видит чужие глаза. В них плещется первобытный, неосязаемый страх. Зрачки Чимина сужены до предела, губы судорожно приоткрыты, а рваное дыхание становится всё быстрее, превращаясь в свистящий хрип. — Чимин, эй… Блять, что с тобой? — Чонгук чувствует, как Пак окончательно теряет опору, оседая в его руках. Узнав по всем симптомам паническую атаку, Гук нервно закусывает губу. Действовать нужно быстро. Он аккуратно опускается на пол прямо посреди красной комнаты и укладывает голову Чимина, который уже вообще себя не контролирует, к себе на колени. — Дыши. Слышишь меня? Просто дыши, — бормочет Чонгук, пребывая в полном недоумении, что именно могло послужить триггером для такой дикой реакции. Ему и самому в жизни доводилось переживать подобные приступы — они настигали его либо после затяжного стресса, либо внезапно взрывали мозг прямо в людных местах. Мысли Чимина превращаются в сплошное месиво. Он меньше всего на свете хотел, чтобы Чонгук находился здесь. Чтобы этот парень видел его настолько слабым, жалким, раздавленным. Чимин чувствует, что внутреннее давление вот-вот прорвётся слезами, а для него этот сценарий — квинтэссенция самого жгучего, невыносимого стыда. — Уйди… Оставь меня здесь! Не смотри на меня, пошёл нахуй! — Чимин срывается на истерический, хриплый крик, минуя любые стадии предупреждения. От такого резкого выпада Чонгук удивлённо вскидывает брови. Он видит, как глаза Пака мгновенно становятся стеклянными, а всё его худые тело начинает крупно дрожать, заходясь в мелких, похожих на судороги спазмах. Но Чонгук не уходит. Он упрямо сидит на полу, и даже когда Чимин начинает яростно отталкивать его в грудь, пытаясь вырваться и подняться на ноги, Чон не двигается с места. Чонгук в любом случае сильнее. Силён физически и запредельно упрям. Осознав тщетность своих попыток, Чимин с глухим, измученным мычанием обессиленно опускает руки. Из его рта раз за разом, как заезженная пластинка, вылетает одно-единственное слово: — Зачем?.. Зачем, зачем… Он с силой бьёт сжатыми кулаками по полу, выплескивая остатки разорванного в клочья самообладания. Кто же, блять, знал, что Чонгук станет свидетелем чужого ментального краха? Он действительно на секунду теряется, не зная, как правильно купировать чужую боль. Судорожно прокрутив в голове собственные воспоминания, Чон пытается вспомнить, что помогало ему самому в такие минуты. Времени на долгие размышления нет — Чимин буквально задыхается на его коленях. Чонгук резко подаётся вперёд, намертво зажимает парня в крепких, тисковых объятиях и начинает медленно, успокаивающе гладить его по затылку, пропуская сквозь пальцы блондинистые пряди. В ответ ему в уши летит отборный, хриплый мат и куча оскорблений в его адрес. Но Чонгуку плевать. Через пару минут судорожные всхлипы резко прекращаются. Вместо них раздаётся страшный, пугающий звук — Чимин делает судорожный глоток воздуха, словно у него перекрыли кислород, и начинает натурально задыхаться. — Левый карман… Достань… Там розовая таблетка, — на одном коротком выдохе выдавливает Чимин, чувствуя, как горячие слёзы новой волной выжигают глаза. Дышать уже легче. Ему кажется, что он посчитал карманы пустыми просто из-за того, что у него от страха отнялись руки. Он уверен, что заветный экстази там, просто Чонгук должен залезть туда своей нормальной, не дрожащей ладонью и спасти его. — Чимин, я не буду этого делать, — твёрдо, не терпящим возражений тоном отрезает Чонгук. Он понятия не имеет, бредит Пак в припадке или таблетки реально там. Но Гук прекрасно понимает, о чём речь, и в его планы точно не входит пичкать парня дурью, даже если она у него есть. За подобную наглость Чимин тут же взрывается новой волной ярости: он начинает отчаянно брыкаться, извиваться всем телом и пытаться самостоятельно, судорожно достать этот чёртов левый карман. Но пальцы в панике окончательно превращаются в вату, они беспомощно скребут плотную ткань, так и не способные нащупать то, что спряталось буквально в сантиметре — за подвёрнутым внутренним швом подкладки. Чонгук жёстко перехватывает его за запястья и в ту же секунду чувствует, как зубы Пака со всей дури впиваются ему в руку. Чон недовольно, сквозь зубы шипит от резкой боли. — Хочешь драться? Будем, блять, драться, — рычит Гук. Он резко приподнимается и нависает над Чимином, практически вдавливая его плечами в пол. Их лица оказываются неприлично, опасно близко друг к другу. В кроваво-красном свете комнаты кажется, что мир вокруг них прямо сейчас схлопнется к чёртовой матери. — Очнись! Дыши сам, а не пичкай себя этим дерьмом! — рявкает Чонгук прямо ему в губы и в ту же секунду получает хлёсткий плевок в лицо. Да, серьёзно. Чимин просто плюёт ему в лицо. Но Чонгук даже не думает сдаваться — он лишь на секунду зажмуривается, остервенело вытирая щеку рукавом собственной куртки. Пак плачет. Он рыдает навзрыд, как сука, и где-то на периферии сознания уже чётко понимает, насколько сильно будет ненавидеть себя за эту слабость завтра. Он продолжает делать попытки вырваться из мёртвой хватки, но Чонгук оказывается неподъёмной, глухой стеной. Почему он помогает? Зачем он всё ещё здесь? Лавины этих вопросов с силой давят на черепную коробку, заставляя слёзы течь с утроенной силой. Перед глазами стоит плотный серый туман. Чимин видит лишь темные, глубокие как бездна глаза Чона напротив и в каком-то наркотическом, безумном полузабытьи вдруг подаётся лицом вперёд, слепо тянясь к чужим губам. Чужая ладонь наотмашь, резким и жёстким движением накрывает его рот, блокируя любое движение. — Ты чё творишь? Сдурел совсем? — со вздохом, в котором читается дикая усталость, шепчет Чонгук. Он медленно поднимается на ноги, силой увлекая Чимина за собой. — Давай, поднимайся. Пошли. Я куплю тебе лимонад. Пак немного приходит в себя через пару минут.Паника медленно отступает, оставляя после себя звенящую пустоту, но парень по-прежнему мёртвой хваткой держится за предплечье Чонгука — ноги до сих пор кажутся абсолютно ватными, неспособными держать вес. Ему стало немного легче, но стоять все также было трудно. — Ебать ты неадекватный… — размазывая слезы по лицу, хрипло сипит Чимин. На его искусанных губах внезапно расплывается слабая, похожая на пьяную улыбка. Он закидывает голову, в упор глядя на Чона. — Но остался же. — Меньше слов. Пошли уже, — недовольно бурчит парень, аккуратно ведя Пака под руку в сторону выхода из лабиринта. Чонгук смотрит на него и до тошноты отчётливо видит в этом поломанном парне себя. Себя — маленького, беззащитного тринадцатилетнего мальчишку, у которого слёзы лились рекой после каждой безжалостной отцовской пощечины и после того вдребезги разбитого мира в Торонто. Но со временем та детская боль не то чтобы утихла… Скорее, всё внутри Чонгука покрылось толстой, пуленепробиваемой, жёсткой коркой. От постоянных ударов судьбы Чонгук просто разучился плакать. Он разучился чувствовать. Сейчас внутри него не было ни жалости, ни боли, ни разочарования. Абсолютно ничего. Полный, выжженный ноль. Для кого-то эта ночь не заканчивается. Юнги после произошедшего все еще находился на эмоциях, он хотел освобождения своих обид. Именно поэтому он заявляется по адресу, на котором не был ранее никогда. Ближе к часу ночи, Мин проходит в небольшой дворик, тут пусто. Атмосфера давящая, но он не испытывает никакой тревоги. Он знает, что тут Чимин берет дурь и ему продает известный многим диллер «Кореец». Юнги звонит в звонок и отходит от металической двери на шаг. Почти дверь приоткрывается и он видит высокого коренастого мужчину с широкими плечами, его лицо скрыто маской. – Я от Чимина.– бормочет Мин, протягивая мужчине купюры. Намджун в ответ кивает и кладет руку поверх купюр, кладя в эту руку небольшой пакетик, аккуратно убрав пальцы он забирает деньги. Дверь тут же закрывается. Не особо дружелюбно, но и зачем эти формальности? В его руках есть две таблетки экстази, которые он никогда в жизни не пробовал. На телефоне — пятьдесят восемь пропущенных от Хосока и около сотни сообщений. Тексты штормит по классической амплитуде: от гневных, сочащихся матом проклятий до отчаянных признаний в любви до гроба. Юнги абсолютно насрать. Он сидит на лавочке в пустом парке и просто смеётся. Он принял сразу две, и все проблемы улетучились так быстро, словно их никогда и не существовало. Мин перечитывает летящие в чат угрозы и заходится новым приступом хохота, заливаясь неприлично громко на весь пустой сквер. Ближе к трём часам ночи экран оживает вновь. Это снова Хосок. На этот раз Юнги лениво принимает вызов. — Где ты? Я приеду, — отрезает Чон. В его голосе сейчас, на удивление, нет ни капли привычной злости. Он не смог уснуть после всего, что произошло, и теперь мучительно нарезал круги по комнате битый час. — Центральный парк, — легко роняет Юнги. Он прекрасно, отчётливо знает, чем обычно заканчиваются подобные ночные рандеву, но под веществами это понимание не вызывает в нём ни страха, ни тревоги. Мозг благополучно отключён. Звонок сбрасывается. Парень блокирует телефон и продолжает сидеть на лавочке, бездумно листая ленту новостей, а затем принимается пересматривать их старые совместные фотографии с Хосоком. Убьёт ли его Чон прямо сейчас? Забьёт до полусмерти? Кто знает. Наркотический штиль внутри шепчет, что ему плевать. Долго ждать не приходится. В темноте аллеи Юнги замечает знакомый силуэт машины. Дверь резко распахивается, и оттуда пулей вылетает Хосок, буквально несясь к лавке. Мин успевает лишь подняться на ноги, как Чон с ходу обхватывает его лицо ладонями и жестко, жадно затягивает в поцелуй. Он безумно скучал. Но он до умопомрачения зол. Они целуются остервенело, до боли, выплескивая накопившуюся тоску. Юнги запускает пальцы в хосоковы волосы на затылке, сжимает их и прижимается всем телом, вдыхая до боли любимый парфюм. Чон с трудом разрывает поцелуй, но не отстраняется — ещё несколько секунд гипнотизирует Юнги диким взглядом. — Я даже не знал, что ты можешь быть такой сукой, — хрипло шепчет Хосок. И только в этот момент, в тусклом свете фонаря, Мин замечает свежую ссадину на его лице. Кажется, Чону прилично досталось от отца. И, судя по всему, парню пришлось изощрённо выкручиваться, раз ему вообще удалось этой ночью сбежать из дома. К сожалению, иллюзия перемирия рушится мгновенно. Не проходит и минуты, как Хосок замахивается. Это не пощёчина. Чон бьёт его с кулака прямо в лицо. Юнги тут же отлетает назад, едва не умываясь собственной кровью, и тяжело валится на деревянную лавку. Из разбитого носа мгновенно полыхает горячая юшка, кулак зацепил и губу — там уже явное рассечение. Обычно в такие моменты Юнги сразу начинал плакать от боли и унижения, но сейчас, под действием дури, он лишь безумно ухмыляется. Мин поднимается на ноги, стирая кровь тыльной стороной ладони, и снова смотрит на Хосока — всё теми же влюблёнными, полными обожания глазами. — Блять… Ты что, под чем-то? — Хосок брезгливо кривится, но тут же машет рукой: — Хотя какая разница, учитывая, что ты натворил. Я ненавижу тот день, когда влюбился в тебя. Ненавижу. Кулаки Чона судорожно сжимаются. Внутри него бушует ураган: он хочет избить этого парня до полусмерти за всё устроенное дерьмо, но физически не может. Он снова заносит руку, но вместо нового удара лишь осторожно, дрожащими пальцами стирает с подбородка Юнги капли крови, готовые вот-вот сорваться на одежду. Мин ловит это мимолётное проявление заботы. Он тянется чуть ближе и целует его — на этот раз медленно, трепетно, почти невесомо. Хосок ломается. Он обвивает Юнги ласковыми, собственническими объятиями и отвечает. Несмотря на металлический, едкий привкус чужой крови во рту — он жадно отвечает на этот поцелуй. — Поехали ко мне… — тихо шепчет в самые губы Чона Юнги, нежно поглаживая его плечи через ткань куртки. — Мама снова где-то запила, вряд ли она вернётся сегодня. Они любят друг друга. Одержимо, дико, больно. Но они абсолютно не умеют делать это правильно. Они могли бы быть самой счастливой парой на свете, но вряд ли когда-нибудь смогут улыбнуться друг другу без свежей крови на губах. Yoongi’s story Мин Юнги. Любимый мамин сын, которому посчастливилось родиться в глубоко неблагополучной семье и вырасти в печально известном районе Скид Роу. Это место всегда славилось процветающей наркоторговлей и, мягко говоря, не самым приятным контингентом. Почти всё своё детство Юнги провёл, нянчась с младшими братьями и сёстрами, заодно наблюдая за тем, как мать бесконечно беременеет и рожает. Ну, по крайней мере, отец у всех детей был один — уже огромный плюс для этих трущоб, не так ли? Всего в семье росло трое младших сестёр и два брата. Один из них, самый старший, уже давно сбежал в Сан-Диего. Чем он там занимается — покрыто мраком, парень годами не заявляется в родительский дом. Юнги и сам бы с радостью навсегда вычеркнул этот адрес из памяти, если бы не слепая, отчаянная любовь к младшим, которая мёртвой хваткой держала его на месте. Каждое лето с ранних лет Юнги вкалывал на износ, чтобы заработать хоть какую-то копейку, принести домой еды и обновить одежду, которая в итоге всё равно покупалась исключительно в секонд-хендах. Несмотря на нищету, Мин всегда упрямо старался выглядеть опрятно и чисто. После жестокого буллинга в младших классах из-за грязных или изношенных вещей, Юнги нашёл выход: он стал ходить к одинокой соседке, чтобы стирать одежду у неё, а за доброту расплачивался помощью по хозяйству. Мисс Пафф была старой и очень доброй женщиной. Она подкармливала голодных соседских ребятишек и всегда пускала Юнги к себе, помогая чем могла. Когда Юнги исполнилось пятнадцать, его мир окончательно рухнул. Мать стала беспробудно пить, а отец однажды просто вышел за дверь и бесследно пропал. Подросток всё чаще искал спасения в тихом доме мисс Пафф, пока в один из дней не застал её мёртвой в гостиной. Старушка скончалась от внезапного сердечного приступа. Из её многочисленных родственников на скромные похороны не пришёл вообще никто — у гроба стоял один лишь Юнги. Эта потеря нанесла значимый удар по его психике, и Мин окончательно ушёл в себя. Дни полетели один за другим, он был в сомнительных компаниях с дешевым алкоголем и откровенно деградирующими людьми. Впрочем, к наркотикам он тогда не прикасался, считая вещества финальной точкой отчаяния. Именно на одной из таких вписок Юнги впервые столкнулся с Хосоком, и лишь позже узнал, что почти все подпольные вечеринки города до проходили под крышей этого парня в его же доме. Сам Мин долго не мог признаться себе, чего в этих отношениях изначально было больше: холодного расчёта из-за денег, которых у Хосока водилось в избытке, или больной, навязчивой идеи в его собственной голове — во что бы то ни стало добиться этого недосягаемого парня. Когда они официально стали парой и Хосок узнал всю подноготную своего нового парня, он без лишних слов взял на себя финансовые проблемы Юнги. Он стал давать Мину карманные деньги, чтобы тот мог нормально обедать в школе, и полностью оплачивал ему новую одежду. Возможно, первое время Юнги осознанно терпел жестокий абьюз и вспышки чужого гнева ради этих денег, ведь именно они помогали кормить и одевать его голодных младших братьев и сестёр. Он не знает наверняка. Но в тот момент, когда корыстная выгода незаметно для него самого переросла в реальную, удушающую влюблённость, в душе Юнги поселилась глухая тревога. Мин не хотел ничего менять. Он добровольно остался на самом дне этой новой для себя ямы болезненной привязанности, ведь в объятиях Хосока — пусть даже после ударов в лицо — ему хотя бы иногда было теплее, чем в родном, холодном доме. Чимин наотрез отказался от предложения Чонгука проводить его и спетлял как можно быстрее после произошедшего, по его мнению, абсолютного позора. Чон решил не давить и не идти следом, но вернулся домой с глухой, неспокойной душой. В голове навязчивой плёнкой прокручивался момент, когда Чимин в полубреду пытался его поцеловать. Чонгук, конечно, всеми силами старался отогнать эти мысли; он никогда даже не задумывался о том, какие у его друга предпочтения. Уже будучи в душе, стоя под тугими струями тёплой воды, парень ощутил резкую, тисковую тревогу в груди, которая отзывалась вполне физической болью. Он давно не чувствовал ничего подобного. Взгляд Чона сам собой упал на крупный, старый шрам на собственной руке. Чонгук видел множество таких же меток на обеих руках Чимина, но всегда сознательно решал не спрашивать и не думать об этом. В чём-то их прошлое было чертовски похоже: оба причиняли вред собственному телу. Вот только Чонгук понятия не имел, делал ли это Чимин, чтобы наказать себя, или чтобы получить секундное облегчение от моральной боли, или же как он сам — непонятно зачем. Просто хотелось. Дикое, неосознанное желание принести себе острую физическую боль, когда внутри всё выжигало от стресса и нервных срывов. Выйдя из душа, Гук отправился в свою комнату. Ужин он благополучно пропустил. В доме уже все спали, и он просто лежал на кровати, уставившись в потолок. Тревога не отпускала. Он пытался правильно дышать, даже начал со злости складывать вещи в шкафу по грёбаным цветам, но ничего не помогало. Абсолютно. Схватив телефон, он быстро настрочил Чимину короткое: «Ты дома?» Пак был не в сети. Ответа не последовало ни через несколько минут, ни через пятнадцать. Когда прошло полчаса, сильная, выматывающая тревога откровенно задолбала Чонгука. За режим сна он не переживал — впереди были выходные. Чон быстро накинул первую попавшуюся одежду и выбежал в гараж. Сначала он думал взять отцовскую машину, но громкий звук мотора разбудил бы всех в доме, а это была паршивая идея. «Где его искать?» — единственная мысль, которая пульсировала в черепной коробке. Вряд ли Чимин после такого вернулся бы в свою комнату, это казалось настолько маловероятным, что Чонгук заставил себя раскинуть мозгами. Он попытался дозвониться, но механический голос оператора раз за разом повторял, что телефон Пака выключен. Именно тогда Чон на интуиции рванул к его дому. Он смутно помнил дорогу, по которой провожал его в прошлый раз, и шёл напролом, параллельно продолжая набирать недоступный номер. На улице окончательно стемнело, и Чонгук даже не заметил, как начал капать мелкий, холодный дождь. Ему было плевать. Он уже почти дошёл и отступать не собирался. Подойдя к аккуратному дому, Чон на секунду осмотрелся и требовательно постучал в дверь. Изнутри послышался тихий, детский женский голос. — Я друг твоего брата, — громко и чётко произнёс Чонгук через закрытую дверь. — Он дома? Я забыл отдать ему кое-какую вещь. Наивный ребёнок послушно повернул замок. Маленькая девочка зависла на пороге, испуганно рассматривая промокшего, хмурого Чона, и лишь проводила его растерянным взглядом, когда тот быстро и уверенно прошёл вглубь коридора. Чонгука вообще не волновало, есть ли дома родители — к слову, их не оказалось. Мать пропадала на ночной смене, отчим всё так же находился в рейсе. Девочка послушно бегала хвостиком по следам Чонгука, пока тот внаглую распахивал каждую долбаную комнату в доме. Оставался только задний двор. Дернув ручку двери, ведущей в сад, Чон замер. Прямо под усиливающимся дождём, посреди мокрого зелёного газона, неподвижно лежал Чимин. — Он тут. Иди к себе, я поговорю с ним, — Чонгук не дал маленькой Доминике вставить и слова, мягко, но настойчиво закрывая перед её носом дверь. Девочка не стала лезть. Она осталась стоять в коридоре, гипнотизируя взглядом стекло. Парень сделал несколько шагов по сырой, скользкой траве и подошёл ближе, молча проверяя, живой ли Чимин вообще. Пак медленно, с трудом приоткрыл один глаз. Его зрачки были расширены до предела. Он всё-таки что-то принял, и Чонгук понял это мгновенно. Не удивительно. Не уберёг. — Опять ты… — недовольно, едва ворочая языком, прохрипел Чимин, отчётливо чувствуя на себе чужой осуждающий взгляд. Но Чонгук промолчал. Он не стал орать, не стал читать лекции. Он просто молча опустился рядом и лёг прямо на грязную, сырую землю. От резкого холода всё его тело мгновенно покрылось крупными мурашками, а футболка прилипла к лопаткам. Они лежали вдвоём в кромешной темноте, промокшие до нитки под каплями бьющего по лицам дождя. — Исчезни из моей жизни, — тихо, в пустоту попросил Чимин.