Кастинг на ад.

Флешбек. Шесть месяцев назад. Москва, киностудия «Мосфильм», павильон № 14 Сцена первая. Коридор ожидания Запах кофе, пота и отчаяния. Таков коктейль любого большого кастинга. Коридор перед дверью с табличкой «ПРОБЫ. БРЕЖНЕВ. НЕ ВХОДИТЬ БЕЗ ПРИГЛАШЕНИЯ» был забит артистами разной степени известности, и все они, как на подбор, делали вид, что не замечают друг друга. Это был ритуал: не смотреть в глаза конкуренту, не здороваться слишком громко, не показывать волнение. Каждый прятал себя настоящего под маской «я здесь случайно, я вообще с другого проекта». Алексей Гармаш сидел в дальнем углу с чашкой чёрного кофе и пролистывал сценарий, хотя знал его уже наизусть. Ему не нужно было проходить пробы — Брежнев утвердил его на роль второго плана ещё до того, как объявил кастинг. Это было условие сделки: «Ты приходишь, твоя роль — антагонист с душой ребёнка. А партнёра для твоего персонажа мы выберем вместе». Алексей согласился, потому что давно хотел работать с Брежневым. А ещё потому, что продюсеры пообещали гонорар, который закрол бы долги за лечение матери. Но сейчас, сидя в этом прокуренном коридоре, он чувствовал себя стервятником, который наблюдает за умирающими зайцами. — Гармаш, ты чего такой мрачный? — к нему подсел оператор Слава, который тоже пришёл посмотреть на живых артистов. — Роль свою уже получил, мог бы и расслабиться. — Я не умею расслабляться, — буркнул Алексей. — Это моя проблема. И мой талант. Слава хмыкнул, достал камеру и принялся настраивать объектив. Он тоже был методом — только не актёрским, а операторским. Он не мог снимать, пока не прочувствует каждого человека в кадре. — Сегодня трое на главную роль, — сказал Слава, кивая в сторону очереди. — Один театральный выскочка из Питера, но он уже слился — Брежнев сказал, что у него глаза мёртвые. Второй — наш, местный, Марк Тушинский. Ты его знаешь? — В лицо, — Алексей поморщился. — Бывший рэпер. Играл качков в боевиках. Нормальный. — Нормальный — не для Брежнева. Ему нужен нерв. И третий — этот, из тик-тока. Денис Егоров. Щукинское училище закончил, но пошёл в блогеры, потому что в театр не взяли — сказали, что типаж «мальчик из рекламы». Алексей впервые повернул голову. Денис Егоров сидел на подоконнике в конце коридора. Он был молод, красив той самой пластмассовой красотой, от которой у Гармаша чесались кулаки. Идеальные скулы, идеальный нос, идеально небрежные волосы, которые явно укладывал стилист. Но что-то в нём было не так. Он не смотрел в телефон, как все остальные. Он смотрел в пол и шевелил губами — повторял монолог. И руки у него дрожали. Не от страха, а от какого-то внутреннего, почти болезненного напряжения. — Слабак, — выдохнул Алексей. — Поглядим, — сказал Слава. — Брежнев в нём что-то увидел. А он редко ошибается. Сцена вторая. Марк Тушинский. Первый подход Марк Тушинский не ждал в очереди. Марк пролетел мимо сидящих артистов, даже не взглянув на них, толкнул дверь кастинг-рума и прошёл внутрь с таким видом, будто покупал это здание, а не нанимался на работу. Ему было тридцать пять, но выглядел он на сорок — жестокие годы гастролей, алкоголя и дешёвых энергетиков сделали своё дело. Крупное тело, бычья шея, голос, который звучал как у человека, привыкшего перекрикивать толпу. Он был популярен лет десять назад, когда его рэп-группа «Тушино» гремела по всем чартам. Потом сольная карьера забуксовала, пришли скандалы, развод, и Марк переквалифицировался в актёры — сыграл трёх бандитов, двух ментов и одного тренера по самбо. Всё это было средним, но он верил, что настоящая роль придёт. И вот она — поэт-деструктор Веня, персонаж, который должен был стать его лебединой песней. — Здорово, мужики, — бросил Марк, заходя в комнату. — Чего звали? Я готов. Брежнев сидел за столом, подперев голову руками. Рядом с ним — второй режиссёр Катя, сценаристка Женя и продюсер Костя, который уже жевал свою пятую булку. Все они смотрели на Марка с разной степенью усталости. — Марк, — сказал Брежнев без интонаций. — Ты текст учил? — Всё выучил, Ренат Сергеевич. Я вообще ответственно подхожу. — Хорошо. Тогда сцена семнадцать. Монолог у зеркала. Ты один. Твой герой только что узнал, что его любимый человек предал. Ты должен говорить с собственным отражением. Давай. Марк встал перед большим зеркалом, которое принесли из соседнего павильона. На секунду его лицо стало серьёзным — он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, как перед нырком в ледяную воду. А потом начал. — «Смотри на меня, сволочь», — заговорил он глухим, надтреснутым голосом. — «Ты думал, что победил? Что разбил меня на куски, размазал по этой грязной кухне? Нет. Я всё ещё здесь. Я — это ссадина, которая не заживает. Я — это зубная боль, которая возвращается по ночам». Он говорил хорошо. Технически — безупречно. Он менял интонации, подключал руки, использовал паузы. Но Брежнев не двигался. Катя заёрзала. Сценаристка Женя писала что-то в блокноте, и это что-то было похоже на зачёркивания. — «Ты хотел убить меня? Убей», — Марк вдруг разбил кулаком зеркало — бутафорское, оно треснуло, но не рассыпалось. — «Убей, и ты увидишь, как я размножаюсь. Каждый осколок — это новый я. И каждый из них придёт за тобой». Конец. Тишина. Марк обернулся, ожидая аплодисментов. Брежнев молчал ровно десять секунд, потом сказал: — Хорошо. Спасибо. Следующий. — Что значит «следующий»? — Марк не понял. — Это всё? Вы мне скажете, берёте или нет? — Марк, я не комментирую пробы на месте, — Брежнев устало потёр переносицу. — Ты хороший актёр. Сильный. Но я не знаю, подходишь ли ты на Веню. Ты слишком... уверенный. А Веня — это комок неуверенности. — Я могу сыграть неуверенность, — настаивал Марк. — Не играй. Будь. Следующий. Марк вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в соседнем кабинете. В коридоре он чуть не сбил с ног Дениса, который как раз направлялся на пробу. — Ты следующий, мальчик, — бросил Марк, даже не извинившись. — Удачи. Она тебе понадобится. Брежнев сегодня в говённом настроении. Денис кивнул, хотя внутри всё сжалось. Он видел Марка по телевизору, знал его репутацию — жёсткий, мстительный, не терпящий проигрышей. И сейчас, глядя в его холодные глаза, Денис понял: если он победит, этот человек станет его врагом навсегда. Сцена третья. Денис Егоров. Тот самый монолог Денис зашёл в кастинг-рум и в первый момент ослеп. Лампы, зеркала, лица людей за столом — всё это слилось в одно белое пятно. Он остановился у порога, перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как пот заливает спину под идеально отглаженной рубашкой. — Егоров, — сказал Брежнев. — Садись, не трясись. — Я не трясусь, — соврал Денис. — Трясёшься. И это хорошо. Твой персонаж — Веня — он ведь тоже трясётся всегда. Даже когда смеётся. Это твой плюс. Не старайся это скрыть. Иди к зеркалу. Денис подошёл к тому же самому зеркалу, которое минуту назад разбил Марк. Осколки ещё не убрали, и в трещинах отражалось его лицо — разорванное, искажённое, как у клоуна. — Какой монолог? — спросил Денис. — Тот же, что и у Тушинского. Но я хочу, чтобы ты не играл гнев. Я хочу, чтобы ты сыграл боль, которая делает тебя смешным. Веня не страшен, когда злится. Он страшен, когда он жалок. Начинай. Денис закрыл глаза. На секунду он провалился в себя — в то место, где прятал воспоминания, о которых даже психотерапевт знал не всё. Смерть отца, когда Денису было тринадцать. Он тогда стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на свои опухшие от слёз глаза. А потом отец зашёл — живой, здоровый — и сказал: «Не плачь, сын. Мужчины не плачут». А через неделю повесился в гараже. Денис так и не простил себе, что послушался. Что не заплакал тогда при нём. Что не сказал: «Папа, я люблю тебя». Он открыл глаза. В них стояли настоящие слёзы. — «Смотри на меня», — начал Денис, и его голос звучал не как актёрский — как исповедь. — «Ты видишь меня? Видишь эту мразь, которая боится собственной тени?» Он коснулся трещины на зеркале, провёл пальцем по стеклу, порезался — но не заметил. — «Ты думаешь, что я слабый? Да, я слабый. Я — червяк. Я — таракан, который ползёт по кухне в три часа ночи, потому что не может уснуть. Потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу твоё лицо. И оно не злое, понимаешь? Оно... усталое. Оно говорит мне: "Ты мог бы быть лучше. Ты мог бы меня спасти". А я не спас». Денис вдруг начал смеяться — страшно, надрывно, с кашлем. Этот смех был прописан в сценарии, но он делал его не так, как технически правильно. Он задыхался от этого смеха, слёзы текли по щекам, сопли, всё, что обычно прячут на камеру. — «Я не хочу быть героем! — закричал он, ударив ладонью по зеркалу. — Я хочу быть забытым! Я хочу, чтобы меня никто не любил, потому что каждый раз, когда кто-то меня любит, он уходит! Уходит или умирает!» Последнюю фразу он прошептал, прижавшись лбом к холодному стеклу. Замер. Ни звука. В комнате тишина стояла такая, что было слышно, как продюсер Костя проглотил булку целиком, даже не прожевав. Брежнев не аплодировал. Он просто посмотрел на Катю, потом на Женю, потом снова на Дениса. — Ты это сам придумал? Про любовь и смерть? — спросил режиссёр. — Это... это правда, — выдохнул Денис, всё ещё не отрывая лба от зеркала. — Не персонажа. Моя. — Знаю, — сказал Брежнев. — Это было видно. Спасибо. Выходи. Денис развернулся и пошёл к выходу. Ноги его не слушались. Он не знал, хорошо это было или плохо. Он знал только, что оставил на этом полу кусок себя, и теперь не мог его забрать. В дверях он столкнулся с Алексеем Гармашем, который всё это время стоял за стеклянной стеной и слушал. — Иди, умойся, — сказал Алексей тихо, глядя на следы слёз на лице Дениса. — Ты весь размазался. — Спасибо, — ответил Денис и вышел. Алексей проводил его взглядом, потом повернулся к Брежневу. — Ну что, — сказал он. — Тушинский — профессионал. А этот — рана. Кого берём? — Посмотрим, — сказал Брежнев, но в его глазах уже горел тот самый хищный огонь, который загорается только тогда, когда режиссёр нашёл своё сокровище. Сцена четвёртая. Импровизация на вокзале Через час Брежнев объявил неожиданное: финальный тур кастинга пройдёт здесь и сейчас. В нём участвуют двое — Марк Тушинский и Денис Егоров. Третьего кандидата, театрального выскочку, режиссёр отправил домой словами «приходите через пять лет, когда наживёте настоящих скелетов в шкафу». — Задание, — сказал Брежнев, потирая руки. — Вы — любовники на вокзале. Один уезжает навсегда. Другой остаётся. Ни слова. Только пластика, взгляды, прикосновения. У вас три минуты. Время пошло. Их поставили в центре пустого павильона, имитирующего перрон. Никакого реквизита, никакого шума поездов — только пустота и бетонный пол. Марк усмехнулся. Он чувствовал себя в своей тарелке. Драма, разлука — это он умел. Он сразу решил играть того, кто уезжает. Сильного, несгибаемого. Денис, наоборот, замер. Ему дали роль бросаемого. И он вдруг понял, что не знает, как это играть. Потому что в жизни его всегда бросали первым — он сам уходил, хлопал дверью, чтобы не видеть чужого безразличия. — Начали, — сказал Брежнев. Марк подошёл к Денису быстрым шагом. Его тело говорило: «Я занят, я спешу, у меня билет». Он даже не смотрел в глаза — это была его актёрская находка. Отсутствие взгляда как высшая степень отчуждения. Денис на секунду растерялся. А потом сделал то, чего от него никто не ждал. Он не стал хватать Марка за рукав, умолять, плакать. Он просто взял его за руку. Нежно. Почти интимно. Провёл большим пальцем по ладони Марка — так, как гладят раненого зверя, прежде чем усыпить. Марк замер. Это было не по сценарию импровизации. Это было слишком реально. Он дёрнул рукой, но Денис не отпустил. — Отпусти, — прошипел Марк шёпотом, но это уже было нарушением правил — слова запрещены. Денис посмотрел на него. В его глазах не было боли. Там была принятая неизбежность. Он вдруг отпустил сам — легко, без драмы — и шагнул назад. Сделал вид, что застёгивает пуговицу на пальто. Очень спокойно. Очень буднично. И это сломало Марка. Потому что равнодушие того, кого бросают, страшнее слёз. Марк должен был уйти — и он ушёл, чеканя шаг. Но на полпути обернулся. И вот тут Денис позволил себе крошечную трещину — уголок губ дрогнул, пальцы сжались в кулак. И снова спокойствие. «Стоп!» — крикнул Брежнев через три с половиной минуты. Тишина. Марк тяжело дышал, будто пробежал марафон. Денис стоял неподвижно, глядя в пол. — Тушинский, ты хорош, — сказал Брежнев. — Ты сыграл бросившего с холодным сердцем. Но Егоров... Егоров, ты сыграл того, кто отпускает. Это сложнее в тысячу раз. Ты не стал жалким. Ты стал трагичным. — Так кто? — спросил продюсер Костя, перестав жевать. — Кто победил? — Оба, — сказал Брежнев. — Но по-разному. Егоров — Веня. Главная роль. Тушинский — Саша, тюремный смотрящий. Роль второго плана, но она сожрёт экран. Марк побелел. Не от страха — от ярости. — Ты издеваешься? — спросил он, повышая голос. — Я проиграл тиктокеру? — Ты не проиграл, — спокойно ответил Брежнев. — Ты получил роль, которую можешь сыграть гениально. Злого, мстительного, сексуально-опасного. Это твоё ампуа, Марк. А Егоров будет играть твою жертву. Это не стыдно. — Не стыдно? — Марк засмеялся, но смех был похож на лай. — Я десять лет в профессии. У меня «Золотой орёл» за лучшую мужскую роль второго плана. А этот сопляк... — он кивнул в сторону Дениса, который всё ещё стоял молча, — этот сопляк пришёл с телефона и украл мою роль? — Не украл. Заработал, — отрезал Брежнев. — Если не нравится — дверь там. Марк сжал кулаки так, что побелели костяшки. Секунду казалось, что он ударит. Но он сдержался. Подошёл к Денису вплотную, почти касаясь носом его носа, и прошептал так, чтобы слышали только они двое: — Я сделаю твою жизнь на площадке адом. Каждый твой страх — мой крупный план. Ты пожалеешь, что родился, когда я закончу с тобой. И вышел, хлопнув дверью. Денис стоял неподвижно, глядя в закрытую дверь. В груди колотилось сердце, ладони взмокли. Он выиграл. Но почему-то чувствовал себя так, будто проиграл. В дверях появился Алексей Гармаш, который всё это время смотрел импровизацию из-за кулис. — Поздравляю, партнёр, — сказал он без энтузиазма. — Ты только что приобрёл врага на всю жизнь. И друга на время съёмок. — Он протянул руку. — Не подведи. Денис пожал её. Ладонь Гармаша была горячей и сухой. — Я не подведу, — сказал Денис. — Я умею учиться на ошибках. — Ошибки — это единственное, чему мы учимся, — ответил Алексей и ушёл, оставив Дениса одного на пустом перроне. Сцена пятая. Такси. Ночь после кастинга Денис сидел на заднем сиденье жёлтого «Хёндэ», залитого московским неоном фонарей. Он сжимал телефон в руке, не решаясь позвонить матери. Боялся, что расплачется. — Куда едем, молодой человек? — спросил водитель, узбек лет пятидесяти с усталыми глазами. — На Юго-Западную, — сказал Денис. — В общежитие. — И поправился: — Нет. Просто по кругу. Пока не скажу. Водитель пожал плечами и включил радио. Оттуда заиграла старая песня «Сплин» — «Выхода нет». Денис засмеялся. Горько, истерично. Он достал телефон и всё-таки набрал мать. — Мам, привет, — сказал он, когда в трубке раздалось сонное «Алло?». — Мам, я получил роль. — Какую роль? — мать не поняла. — Ты же на кастинге был? — Да. Я прошёл. Главную роль. У Брежнева, мама. У того самого. В трубке повисла пауза. Мать заплакала. Негромко, стараясь, чтобы сын не слышал. — Я знала, — сказала она наконец. — Я всегда знала, что у тебя получится. Папа бы гордился. При упоминании отца Денис закрыл глаза и прижал телефон к уху так сильно, что заболела мочка. — Мам, я его ненавижу, — вдруг вырвалось у него. — За то, что повесился. За то, что оставил нас. — Не надо, Денис, — мягко сказала мать. — Не надо сейчас. Ты сегодня победил. Не порти победу. — Я не победил, — прошептал Денис, глядя в окно на проплывающие огни. — Я просто сделал первый шаг. Самый лёгкий. А дальше — ад. — Тогда иди в этот ад и выжги его изнутри, — сказала мать. — Как ты умеешь. Денис улыбнулся сквозь слёзы. — Спасибо, мам. Я люблю тебя. — И я тебя. Спи. Он сбросил вызов, попросил водителя остановиться у круглосуточного супермаркета, купил пачку сигарет и бутылку дешёвого виски. Сел на лавочку у подъезда своей общаги, закурил — впервые за два месяца — и задумался. Перед глазами всё ещё стояла сцена: как Марк шепчет угрозы, как Алексей Гармаш пожимает руку с холодным «не подведи», как Брежнев смотрит на него своими птичьими глазами и говорит: «Егоров — рана». «Рана», — повторил про себя Денис, затягиваясь. — «Что ж, посмотрим, какая это будет рана. Для них или для меня». Он допил виски прямо из горла, хотя терпеть не мог виски. Потом разбил бутылку об асфальт, собрал осколки в пакет, выбросил в урну и пошёл в общежитие. Спать. Завтра начиналась новая жизнь. Сцена шестая. С другой стороны. Марк Тушинский В то же самое время Марк сидел в своей квартире на Кутузовском, смотрел на стопку сценариев, которые ему прислали на следующую неделю, и медленно, методично пил коньяк. Не закусывая. Хотелось горечи. — Сука, — сказал он пустой комнате. — Сука, сука, сука. Он не привык проигрывать. Даже когда его группа распалась, он вышел из этого победителем — забрал права на песни, оставил бывших коллег с носом. Даже когда ушла жена, он сделал так, что все подумали, будто это он её бросил. Но сейчас... Он открыл ноутбук, нашёл страницу Дениса Егорова в социальных сетях. Пролистал. Красивое лицо. Улыбка. Миллионы подписчиков, которые пишут «ты лучший», даже не понимая, что это за человек. «Червяк», — подумал Марк. — «Пластиковый червяк, который выиграл у меня, потому что умеет плакать на камеру». Марк взял телефон, нашёл контакт Брежнева, написал длинное сообщение — и стёр его. Написал другое — и снова стёр. Потом просто отправил: «Я согласен на роль второго плана. Но предупреждаю: я сделаю её так, что главная роль покажется вам дешёвой подделкой». Брежнев ответил через минуту: «Посмотрим. Жду на читке в понедельник. И, Марк... не пытайся мстить мальчику. Это будет плохо для тебя». Марк усмехнулся, отхлебнул коньяк и открыл блокнот. На чистой странице написал: «ПЛАН ОПЕРАЦИЯ НЕРВ». И ниже пункты: 1. Узнать все слабые места Егорова. 2. На площадке — давить, провоцировать, ломать. 3. Если повезёт — устроить так, чтобы он сломался при всех. 4. Забрать следующую роль. Он перечитал, подумал и дописал пятый пункт: 1. Если не получится — уничтожить его репутацию после съёмок. Любой ценой. Марк закрыл блокнот и улыбнулся. В этой улыбке было что-то от акулы, которая почуяла кровь за много миль. — Добро пожаловать в большой кинематограф, мальчик, — сказал он вслух. — Здесь не выживают милые. Здесь выживают хищники. А я был хищником, когда ты ещё в школе на уроках сидел. Он лёг спать, но спал плохо. Ему снился вокзал, пустой перрон, и Денис, который держит его за руку с такой нежностью, что хочется выть. А потом он просыпался, понимал, что это был сон, и ненавидел себя за то, что ему понравилось это прикосновение. Сцена седьмая. Читка. Первая встреча всей команды Понедельник, десять утра. Тот же павильон на «Мосфильме», но теперь здесь собрались все утверждённые актёры. Алексей Гармаш сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и делал вид, что читает сценарий, хотя на самом деле следил за Денисом. Тот нервничал, мял в пальцах уголок страницы и не поднимал глаз. Марк Тушинский вошёл с опозданием на десять минут — демонстративно, с кофе в одной руке и айфоном в другой. — Извините, перелёт был, — бросил он, хотя никто не спрашивал. Он сел напротив Дениса, посмотрел на него с лёгкой усмешкой и громко спросил: — Ну что, Веня, готов умирать по-настоящему? Денис поднял глаза. В них не было страха. Там была спокойная, холодная решимость, которую Марк не ожидал увидеть. — Готов, — сказал Денис. — А ты готов меня убивать? Потому что по сценарию твой персонаж насилует моего в пятой сцене. Это будет непросто. Для нас обоих. Марк поперхнулся кофе. Брежнев за столом хмыкнул и сказал: — Мне нравится этот настрой. Не так, как нравится, конечно — я вообще ничего не люблю. Но вам придётся научиться сосуществовать. Вы — два полюса одного магнита. Если разойдётесь — фильм развалится. Если срастётесь — разорвёт кинозалы. Поняли? — Поняли, — ответили все трое, но каждый подумал о своём. Алексей подумал: «Этот мальчик — не игрушка. Он сможет выстоять». Денис подумал: «Я не позволю себя сломать. Ни Марку, ни кому-либо ещё». А Марк подумал: «Я раздавлю тебя, Егоров. И сделаю это с улыбкой на лице». Читка началась. Первые реплики звучали деревянно, но к середине дня текст ожил, задышал, задымился. Когда Денис и Марк в первый раз отыграли сцену конфликта — без камер, просто за столом — напряжение было таким, что ассистентка выронила блокнот. — Стоп, — сказал Брежнев после их монолога. — Не так. Вы ненавидите друг друга как актёры, но ваши персонажи любят. Сначала полюбите. Потом уже ненависть. — Как нам полюбить, если мы друг друга видим второй раз в жизни? — спросил Марк. — А ты представь, что он — твоя самая большая слабость, — ответил Брежнев. — Та, которую ты не можешь контролировать. От этого захочется убить. Но сначала — захочется обладать. Марк посмотрел на Дениса. Тот на Марка. И впервые за весь день между ними пробежала искра — не дружбы, не симпатии, а чего-то электрического, опасного. — Ладно, — сказал Марк. — Давай попробуем ещё раз. И они начали сначала. Уже по-другому. Уже страшно. Эпилог второй главы Читка закончилась в восемь вечера. Все разошлись. Денис остался один в павильоне, сидел на сцене, смотрел в темноту зрительного зала. На коленях у него лежал сценарий, испещрённый пометками Брежнева красной ручкой. «Нерв», «ищи боль», «не бойся быть уродливым», «здесь ты умираешь, но без пафоса» — было написано на полях. Денис перелистнул на последнюю страницу, где режиссёр оставил одну фразу: «Веня — это ты, Егоров. Вопрос только в том, согласен ли ты показать это всему миру». — Не знаю, — прошептал Денис в пустоту. — Не знаю, согласен ли. Дверь скрипнула. Вошёл Алексей Гармаш, который, оказывается, тоже не ушёл. Он стоял в проёме, смотрел на Дениса, и в его глазах было что-то новое — что-то, чего Денис не мог распознать. — Ты чего не ушёл? — спросил Денис. — Думал, — ответил Алексей. — О том, какого чёрта я вообще ввязался в этот проект. Я не люблю молодых актёров. Они либо самоуверенные идиоты, либо пластмассовые красавчики. — И какой я? — Ты — третий вариант, — сказал Алексей, садясь рядом на сцену. — Ты — тот, кто заставляет меня вспомнить, почему я вообще полюбил эту профессию. За то, что ты сделал сегодня на импровизации... Марк не понял. А я понял. — Что именно? — спросил Денис. — Ты его отпустил. Не играл, а именно отпустил. Это называется «действие без действия». Это высший пилотаж. Откуда ты это умеешь? Денис молчал долго. Потом сказал: — Я многих отпускал в жизни. Отца. Друзей. Любимых. Я научился делать это красиво, чтобы не унижаться. Наверное, это стало частью меня. Алексей посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг взял его за руку — просто так, без объяснений, сжал пальцы и отпустил. — Не всегда нужно отпускать, — сказал он. — Иногда нужно держать. Даже если больно. Денис посмотрел на свои пальцы, которые ещё помнили тепло чужой ладони. — Спасибо, — сказал он. — За совет. Хотя я не понимаю, зачем ты мне это говоришь. — Потому что, — сказал Алексей, поднимаясь, — через четыре месяца мы будем снимать сцену, где твой персонаж умрёт у меня на руках. И если ты не научишься держать, а не отпускать, эта сцена будет фальшивой. А я не умею врать в кадре. И он ушёл, оставив Дениса одного в темноте павильона с перепачканным красными чернилами сценарием и с руками, которые всё ещё помнили чужое тепло. Денис закрыл сценарий, посмотрел на чёрный потолок и прошептал: — Держать. Не отпускать. А ты уверен, что это твой совет, Гармаш? Или ты просто боишься, что я научусь отпускать тебя? Тишина не ответила. Только где-то далеко завыла сигнализация припаркованной машины, напоминая, что мир за пределами павильона всё ещё существует.