Произведение искусства

Воздух в подвале Майка уже не такой спёртый, в нём уже давно не разносился смех партии, играющей в «Подземелья», но он наполнен таким же — нет, даже не таким же: больше, воздушнее — счастьем. Они сидят на ковре, Майк прислоняется к стене спиной, обняв Уилла сзади и соединив свои руки у него на животе. Ковёр под ногами мягкий, но свитер Майка, который Уилл ощущает спиной, мягче. Волосы Майка, слегка щекочущие его щёку, мягче. Дыхание Майка мягче, нежнее. Любовь Майка мягче, нежнее. На губах Уилла играет самозабвенная, мечтательная улыбка. Он рисует какие-то бессмысленные лёгкие наброски, положив скетчбук на колени слегка согнутых ног. Майк, устроив подбородок на его правом плече, с любопытством поглядывает в блокнот, но Уилл знает: на самом деле с гораздо большей заинтересованностью Майк любуется его руками, а не тем, что они рисуют. Уилл не видит, но может представить это словно загипнотизированное восхищение на его лице; Уилл знает, что Майк сопровождает своим нежным воздушным взглядом движения его пальцев, изящно держащих карандаш; знает, что губы Майка приоткрыты, и чувствует его слегка сбитое дыхание. Слегка сбитое — это состояние дыхания Уилла и Майка рядом друг с другом по умолчанию. Уилл чувствует Майка рядом с собой, и этого достаточно, чтобы удушающе трепетное тепло разливалось в груди, в животе, во всём теле, достигая и окрашивая любовью самые кончики пальцев. Майк немного поворачивает голову и утыкается носом в щёку Уилла, прикрывая глаза. Тот на мгновение замирает; его сердце трепетно вздрагивает (как всегда вздрагивало и будет вздрагивать до самого последнего взгляда, что Уилл обратит на Майка). Уилл тихо вздыхает, безуспешно пытаясь выровнять дыхание, — и оно чуть дрожит — и, не сдерживая улыбку на губах, медленно возобновляет движения карандаша по бумаге. Майк в это время едва ощутимо трётся носом о его щёку, Уилл чувствует его тёплое дыхание и невесомые прикосновения его ресниц, и все мысли затуманиваются им. Он уже почти не видит, что рисует в своём блокноте. Потом Майк мягко целует его в щёку, и Уилл выдыхает, выпуская карандаш из пальцев. — Майк, ты меня отвлекаешь, — с широкой улыбкой на лице протягивает он, слегка отклоняясь от Майка влево, но не изменяя их уютного положения полностью, только для того, чтобы повернуть голову к нему и наконец-то посмотреть на его лицо. — Я не могу сосредоточиться. Любимая улыбка Уилла — искренняя, светящаяся, та, от которой у Майка появляются крошечные морщинки у уголков глаз и блики в зрачках; россыпь веснушек на лёгком румянце щёк — и расположение каждой из этих веснушек Уилл за годы выучил наизусть; глаза, в чёрной ночи которых блестят, как звёзды, трепетное восхищение и необъятная любовь. Уилл на секунду перестаёт дышать; в груди так нежно и тепло, что ему почти что больно. Майк тихо смеётся, и улыбка его становится меньше, но ласковее. Он всё ещё обнимает Уилла сзади, и никому не хочется этого прерывать. Им обоим хочется быть друг с другом вечно. Хотелось всегда. — Прости, что так свожу тебя с ума, — говорит он, начиная блуждать взглядом по лицу Уилла. — Но хотя бы мы сходим с ума вместе. Взгляд Майка падает на губы; скорее всего, даже неосознанно — как было всегда. Но теперь, не как раньше, этот взгляд не быстрый, не мимолётный. Уилл ловит его; чувствует лёгкий жар, поднимающийся к щекам, но это его не останавливает — теперь не надо бояться. Уилл легко приближается к лицу Майка и, прикрыв глаза, касается его губ своими, быстро и нежно; брови Майка чуть-чуть приподнимаются, но тот отвечает даже на такой быстрый поцелуй, словно это что-то, что он умеет делать не задумываясь, словно это безусловный рефлекс, словно это самое естественное, что может быть на свете. Когда Уилл отстраняется, он улыбается шире, невозможно мягко. Глаза Майка блестят, румянец углубляется; он приоткрывает губы, но потом их снова касается улыбка. На всём свете есть только безумно влюблённые друг в друга Майк и Уилл, и они вместе, они рядом — и эта близость замыкает собой весь их мир. Проходит несколько мгновений, и теперь Майк подаётся вперёд, чтобы целовать Уилла. Тот отвечает, улыбаясь в поцелуй, немного поворачивается в руках Майка и подносит ладонь к его скуле. Лицо Майка под пальцами тёплое и ощущается как дом, губы Майка чуть влажные и тёплые и ощущаются как дом — дом, который Уилл отчаянно искал так много лет, а теперь он наконец-то может в нём остаться. В кончиках пальцев тепло, в груди порхает трепет; поцелуи всё такие же быстрые, маленькие, но трепетные и счастливые, губы встречаются и сминают друг друга нежно. Майк поднимает одну руку и бережно запускает пальцы в волосы Уилла, и тот чувствует, что готов умереть в его руках. Когда в воздухе раздаётся звук последнего поцелуя, они смотрят друг другу в глаза. У Уилла дыхание слегка сбито, сердце бьётся о рёбра, и он знает, видит, почти слышит, что у Майка — так же. Вдох застревает у Уилла где-то в дыхательных путях: Майк смотрит на него с приоткрытыми, чуть изогнутыми в намёке на улыбку губами, влажными, такими пухлыми и пунцовыми, смотрит своими щенячьими ночными глазами, полными такой заворожённости, что Уиллу почти хочется плакать. Веснушки висят на его щеках, как звёзды, а длинные кудри обрамляют лицо, как рама обрамляет произведение искусства. Пальцы Уилла соскальзывают со скулы Майка, чтобы снова взять карандаш. Он улыбается и чуть поворачивается обратно, прижимаясь спиной к его груди; тот выпускает пальцы из волос Уилла и вновь соединяет свои руки у него на животе, обнимая крепко, но безумно ласково и бережно. На мгновение разум Уилла снова пустеет. В нём звенит только трепет тепла и осознание: Майк хочет прижиматься к нему; Майк не хочет отпускать. Майк любит его. И Уилл — Господи, как может быть иначе? — любит его в ответ. Их сердца наполнены безграничной любовью — и она одна на двоих. И им хватает: она захлёстывает их с головой. Уилл собирается с мыслями и выдыхает, не борясь с улыбкой на лице, и переворачивает страницу скетчбука. Карандаш делает первый штрих, второй, третий… Уилл рисовал Майка бесчисленное количество раз; то были рисунки сперва детские и радостно нежные, потом волнительные, неловкие и тайные. Когда-то они ощущались как что-то, что нужно было скрывать. Как самый постыдный секрет, как вещдок того, что Уилл пытался душить в себе годами. Уилл пытался душить свои чувства к Майку годами ненависти к себе, годами страха; и все старые рисунки, даже когда в каждом штрихе и каждой крошке графита или капле краски была видна взволнованная глубокая любовь — они также были пропитаны и запахом того презрения, въевшегося в кровеносные сосуды Уилла голосами отца и Троя; того страха, что если кто-то узнает, то возненавидит его навсегда. Что если Майк узнает, то возненавидит его навсегда. Те страхи казались бы теперь нелепыми, если бы в своё время не испоганили Уиллу жизнь. Сейчас он чувствует только облегчение, от которого щиплет глаза, и безумную лёгкость, благодарность чему-то большому — почти что самой жизни. Ему наконец-то не нужно себя скрывать. Уилл рисует Майка, выводит графитом на бумаге родные черты, в которых он чувствует себя дома. Сперва общими штрихами; вьющиеся мягкие кудри по плечи, очертания острых скул, подбородка. Сначала Майк не смотрит, зарывается носом в волосы Уилла, и тот чувствует, как он вдыхает медленно, глубоко; Майк вдыхает родной запах, в котором чувствует себя дома. Грудь Уилла распирает от трепетной нежности, она разливается внутри и течёт по его венам вместо крови. Затем Майк снова кладёт подбородок на его плечо, и Уилл чувствует его взгляд на своих пальцах и на блокноте, чувствует, как Майк внезапно задерживает дыхание, и чувствует его сильное взволнованно восхищённое сердцебиение за своей спиной. Уилл в состоянии не отвлекаться на это слишком сильно и продолжать рисовать только потому, что рисует Майка, а этот навык вложен в его руки с самого рождения. Его пальцы были созданы для того, чтобы брать карандаш и выводить эти прекрасные черты. Его глаза были созданы для того, чтобы смотреть на Майка и пересчитывать веснушки на его носу. Уилл был рождён для того, чтобы встретить его — а равно полюбить его. И улыбка истинного счастья разливается по его лицу при мысли о том, что он знает: Майк чувствует то же самое. Рисунок погружается в детали. Уилл прорисовывает Майку его чёлку и веснушки, углубляет тени у скул, выделяет эти замечательные блики в заворожённых глазах, добавляет несколько штрихов к прекрасным приоткрытым губам. Дыхание Майка рядом с лицом Уилла неровно, словно он постоянно забывает, как вообще дышать. Уилл слышит, как их сердца бьются в унисон — одинаково ненормально. Он заканчивает, смахивая мелкие ошмётки от стирательной резинки, и смотрит на своё творение ещё несколько секунд, прежде чем вновь повернуть голову к Майку. Взгляд того прикован к листку, будто загипнотизирован. В изгибах всего его лица играет очарование, даже восторг. У Уилла перехватывает дыхание, когда Майк переводит на него взгляд своих блестящих глаз с робкой восхищённой улыбкой. Его брови чуть сведены вместе, концами своими приподнимаясь вверх, словно он не верит, что тот прекрасный мальчик, которого Уилл изобразил на бумаге, — это он. — Я правда такой… красивый? — спрашивает Майк тихо, почти как ребёнок. Уилл расплывается в улыбке такой нежной, что она касается его глаз, зажигая зрачки бликами. — Правда, — отвечает он, и кажется, что искренность его голоса видна где-то в воздухе. — Ты красивее и солнца, и луны, и всех звёзд вместе взятых, и… всего на свете. — Ну, я… Я могу с этим поспорить. — Майк неровно выдыхает. Уилл откладывает блокнот и карандаш со стёркой куда-то в сторону, на пол, меняя положение и полностью поворачиваясь телом к Майку, устраивается на своих коленях, продолжая смотреть ему в глаза. Его руки теперь лежат у Уилла на талии. — Я… Ты всегда… Я всегда думал… — Майк слегка задыхается от чувств (почти как в детстве, когда он слишком сильно увлекался своими рассказами), его мечтательно растерянный взгляд бродит по лицу Уилла, соскальзывает на его шею, ключицы, ладони, потом вновь поднимается к глазам. Майк чуть облизывает губы, шатко выдыхает свои слова: — Ты всегда был самым прекрасным, что я когда-либо видел. Ты… ты прекрасен. Я так тебя люблю. Чувствам Уилла тесно в груди, ему кажется, что ими наполняется всё пространство. «Я так тебя люблю» — слова, слетающие с губ Майка, селятся в сердце Уилла и наполняют его всем, о чём он когда-либо мечтал. «Я так тебя люблю» — теперь Майк не боится говорить эти слова, теперь они слетают с его губ легко, мягко и до боли естественно; потому что когда он произносит их, он не притворяется, — ему уже не нужно — не боится, — ему уже не нужно — теперь он говорит их не тому человеку, которому надо, а тому, которому всегда хотел. Уилл забывает, что такое дыхание, бережно берёт лицо Майка в свои ладони — тёплое от румянца на щеках, такое безумно родное. Ощущающееся как дом. — Я тоже. Так сильно тебя люблю. — Рядом с Майком на губах Уилла живёт улыбка. Он любуется этим лицом, мягко поглаживая его щёки пальцами, любуется, как в первый раз, и не хочет прекращать. — Ты не представляешь, как я люблю твои веснушки, и скулы, и губы, и волосы, и блики в глазах, и твои дурацкие шутки, и твой смех, и то, как ты повторяешь фразы, когда взволнован или искренен, как ты запинаешься об собственные слова. Глаза Уилла блестят от чувств, от глубокого, нежного восхищения, и у Майка — тоже; его брови чуть-чуть подрагивают, словно он вот-вот — тихо-тихо — заплачет. Увидеть такого прекрасного, открытого, искреннего, настоящего Майка — благословение, в которое Уилл до сих пор не может поверить. Его пальцы чуть смещаются со скул Майка и зарываются в корни его бархатных кудрей. От распирающей всё его существо замечательной любви Уилл не выдерживает. Он касается щеки Майка губами, тепло и ласково, а после начинает покрывать поцелуями все его щёки целиком: ему хочется поцеловать каждую веснушку, хотя по лицу Майка их рассыпано бесчисленное количество — Уилл хочет целовать его ровно столько же: бесчисленное количество раз. Майк дышит трепетно (по его плечам бегут маленькие мурашки — Уилл почти уверен, что чувствует это), его руки поднимаются по спине Уилла, хотят прижимать его ближе, крепче, мягче. И он хочет того же. Уилл хочет быть с ним вечно, настолько близко, насколько возможно, хочет посвятить ему всю свою жизнь, всё свое творчество, каждый вдох, всё своё сердце; хотя даже нет: Майк — и так его сердце. Всегда им был. По его щекам продолжают сыпаться поцелуи, пока внезапно губы Уилла не ощущают солёную влагу. Он с удивлением отстраняется от лица Майка и видит, что из уголков его глаз действительно стекают слёзы, его ресницы подрагивают; но он улыбается — дрожащей, но искренней счастливой улыбкой. — Я… — Майк неровно вздыхает, издаёт что-то среднее между беззвучным смехом и простым выдохом. — Прости, я просто… Я люблю тебя. Так безумно, невозможно. И… И всё наконец-то на своих местах… Он улыбается шире, у уголков его глаз появляются морщинки, но по щеке скатывается ещё одна маленькая слезинка. Уилл нежно утирает её большим пальцем, и ласково улыбается сам, сведя брови. Смещает правую руку и зарывается ей в мягкие волосы на затылке Майка, выдыхает и прижимается своим лбом к его. Майк дрожаще вздыхает, почти что всхлипывает, обвивает руки вокруг Уилла крепче. — И я до сих пор не могу в это поверить, — говорит он тоном едва громче шёпота. — Я тоже, — улыбаясь, отвечает Уилл. Его левая ладонь отпускает скулу Майка и ложится на его спину, и Уилл прижимается к нему, обнимая, кладя голову на его плечо. Майк словно пытается вжаться в Уилла всем телом, вновь прячет нос в его волосах и вдыхает их запах, — его запах — и его дыхание всё ещё подрагивает. Уилл действительно, тоже, до сих пор не может в это поверить. В то, что они в самом деле, правда, наяву — так близко, так сильно рядом, настолько вместе. В то, что он может чувствовать бархатную мягкость волос Майка под своими пальцами без страха и стыда; может говорить ему о своей бесконечной любви без страха и стыда; может слышать о его ответной, такой же бесконечной и такой же искренне восхитительной. В то, что он обнимает его любимого, его нежного, его чудесного Майка Уилера, тихо-тихо плачущего от счастья в его руках. Тихо-тихо плачущего от того, насколько сильно Уилл его любит. От того, как отчаянно он желал этого годами, не понимая, что он чувствует, испытывая за это стыд, боясь всё потерять, всё испортить, боясь того, что его, Майка, нельзя по-настоящему любить. От того, насколько совершенно всё наконец-то стоит на своих местах. Уилл чувствует то же самое. Он может говорить об этом часами, но им едва ли нужны даже десятки слов из этих десятков тысяч. Уилл смотрит в глаза Майка, и всё встаёт на свои места. Уилл касается Майка, ощущая покалывающее тепло в кончиках пальцев, и всё встаёт на свои места. Уилл проводит с Майком жизнь, и всё встаёт на свои места. Потому, что так должно было быть испокон веков. Он ласково гладит Майка по голове, и хочет остаться в этом моменте навсегда. Уиллу кажется, что какая-то часть него действительно останется здесь: в воздушных чёрных локонах, в трепещущем дыхании, в ощущающемся как дом запахе, во всепоглощающем тепле и чём-то большом, необъятном, дышащем в пространстве между ними, вокруг них, внутри них. Счастье. Уилл слегка отстраняется, чтобы посмотреть во всё ещё блестящие, но высыхающие от слёз глаза Майка и на его робкую, но солнечную улыбку. А тот смотрит на Уилла и видит прекрасного, прекрасного мальчика, купающегося в солнечном свете и всём самом замечательном, что есть в мире; мальчика, который протянул ему руку и пригласил купаться в свету вместе. Так же, как Майк однажды протянул руку ему, обещая вместе сойти с ума. Пожалуй, вот истинный смысл того обещания. Друг на друга смотрят два человека, потерявшие голову от необъятных чувств; два человека, забывающие дышать и моргать, как только их взгляды останавливаются друг на друге. Два человека; два сумасшедше, безумно влюблённых друг в друга сердца. И у них есть ещё тысячи дней впереди.