Отвращение

Он спит крепким, пьяным сном, и лицо, странное дело, полно юношеского очарования, несмотря на незакрывающийся зубастый рот. Вокс стаскивает с него его щегольские дьявольские ботинки, стягивает рваный старый сюртук. Он мог бы раздеть его всего, но, конечно, не делает этого. Когти то и дело щелкают друг о друга, а то и издают практически мелодичный звон. Редко, очень редко Аластор спит в достаточной степени крепко, и то, что он спит так сейчас, мертвецки пьяный, ха-ха-ха, что это на самом деле означает? Что он так же несчастен, как и все другие в аду? Что наливаться целыми днями чревато? Что пятый час в баре был лишним, и следовало идти домой? Что утром его пробьет до холодного пота жестокое похмелье? Что он Воксу доверяет? Мысль эта оказывается почти болезненной, как иголка, на которую неожиданно натыкаешься, рыская в столе. Он ему доверяет - позволил себе напиться с Воксом, позволил Воксу привести его домой, позволил уложить себя спать. Твою же, сука, мать. Твою мать, твою мать, твою мать. Только в этот момент Вокс замечает, что язык снова вывалился и истекает вязкой слюной - контролировать эту штуку сложно. Осторожно запихнув язык обратно Вокс вешает сюртук Аластора на стул и ставит его щегольские, дьявольские туфли под стол. Аластор доверяет ему. Теперь надо оттереть с пола фосфоресцирующее пятно слюны. В общем-то после этого Вокс может идти, но он не уходит - находит себе причину, скажем, приготовить ему завтрак, и в самом деле - вполне даже мило, он просто хочет позаботиться, и так будет правильно, потому что Аластор неизбежно проснется с головной болью и страшным нежеланием жить на свете. Впрочем, может быть, страшное нежелание жить на свете свойственно одному лишь Воксу? Но так и получается, что рассветной кухне Вокс нарезает странное мясо с несколько противным запахом. Если не думать о его происхождении, то, в принципе, все в порядке. Не совсем свежее, конечно, - когти после него ужасно склизкие. Воксу хочется окунуть руки в хлорку после всего этого. Может быть, добавить уксуса? Может, в приготовленном виде пахнет лучше? Но вряд ли. Разок Вокс попадает ножом по пальцу, но кожа настолько толстая, что даже крошечного пореза не выходит. А будь он еще человеком - кто знает, началось бы заражение или нет. Как противно. Зачем ты это делаешь, если тебе так противно? Причина есть, наполовину она нежна, наполовину отвратительна. Где тут у нас специи? О, как хорошо, что больше Вокса не может стошнить. В его текущем состоянии много своих плюсов. А где-то там Аластор спит, чуть-чуть запрокинув голову, и рассветное солнце касается его мертвенной коже (какой, должно быть, это был теплый оттенок когда-то давно, при его жизни). Все идет своим чередом. В конце концов, даже странный запах мяса перестает смущать Вокса, и он расстегивает ширинку брюк. И, как назло, именно в этот момент слышит голос. - Как мило, Винни! Как странно. И молния, как назло, заедает. Твою мать, твою мать, твою мать. - Ал! Прости, если я тебя разбудил! Я шумел? - О, мне все равно. Молния, наконец, поддается, и Вокс оборачивается к Аластору. - Не думал, что ты проснешься так быстро! Ты как? Сложная ночь, а? А выглядит Аластор так, словно окончательно он все еще не проснулся - вид несколько невропатический, один глаз томно прикрыт, в уголке второго слеза. - Тебе больно? - Забавно. Мясо показалось тебе противным? - По-моему, оно подпорчено. Аластор улыбается шире обыкновенного, и его острый носик очень по-человечески морщится. - Первыми следует съедать органы. Они портятся быстрее всего. Мускульное мясо должно созреть. Мне нравится, когда оно мягкое. И я его обычно не готовлю. - Я думал, такое готовят. - О вкусах не спорят, Винни. Кто учил тебя этикету в твоем богатом доме? Становится, почему-то, ужасно стыдно - ну вот, он испортил его еду. Ведь хотел как лучше. - Только не переживай, - говорит Аластор. - Глупо об этом переживать. Ты уже все сделал. Но мне приятно. Никто не делает такие вещи добровольно, хотя я любого могу заставить. Улыбка его вновь кажется застывшей. Воксу хочется стереть вязкую, больную слезу с уголка его глаза. Аластор говорит: - Ты как собака, Винни. - Я люблю собак! О, знаешь, когда у меня появилась собака, я ей так завидовал. - Ты завидовал своей собаке, ну надо же. - Я имею в виду, она была так счастлива, всегда так счастлива, потому что умела сильно любить. Прекрасные и очаровательные создания. - О, - говорит Аластор. - Нет-нет-нет, я ненавижу собак. Однажды меня укусила бешенная собака, застрявшая в силке. И в моей безвременной гибели собаки приняли самое непосредственное участие. Терпеть не могу этих тварей. Но ты - ты похож на одну из них. Когти Вокса, наконец, пробивают грубую кожу на его ладони, но боли он не чувствует, просто не сразу может их вытащить. Зато ощущает запах горелого. - Да блядь! Аластор смеется, подавшись назад и прислонившись к косяку двери. Он кажется радостным, и Вокс вновь чувствует себя самым счастливым. А кроме того, запах горелой плоти намного лучше, чем запах подгнивающей плоти.