Напарник с того света

Солнце над Литтл-Крик стояло высокое, белое от зноя, и воздух над выжженной землёй дрожал, как вода в стакане, который кто-то забыл на крыльце. Городок был маленький — несколько улиц, церковь с покосившимся крестом, салун, лавка, кузница и участок шерифа. Участок, к слову, был самым тихим местом во всём Литтл-Крик. Тише только на кладбище, но и там иногда выли койоты. Бенджамин сидел на стуле, закинув ноги на стол, и смотрел в потолок. На потолке, кстати, он заметил трещину, которая напоминала ему карту неизвестного континента. Он даже дал названия некоторым её частям. Вот это — Залив Ничегонеделания, а это — Архипелаг Забытых Отчётов, которые он должен был заполнить ещё на прошлой неделе. Ему только что стукнуло двадцать один. По документам — шериф. По факту — мальчишка, которого всерьёз не воспринимал даже собственный заместитель, мистер Грейвз, сухой и длинный старик с усами, в которых можно было спрятать карандаш. Мистер Грейвз носил настоящий револьвер, а не шокер, и на задания ездил сам. Бенджамину он говорил одно и то же, каждый раз, не меняя интонации: — Сиди тут. Если что — кричи. И Бенджамин сидел. И кричать пока было не о чем. Сегодня, впрочем, кричать было особенно не о чем, потому что мистер Грейвз уехал в соседний городок — доставлять какого-то пьяного старателя, который перепутал салун с собственным домом и попытался уложить спать барную стойку. Бенджамин остался один. Совсем один. На целый день. И это было невыносимо. Он опустил ноги на пол, и стул жалобно скрипнул. Бенджамин подошёл к окну и прижался лбом к стеклу, нагретому солнцем. На улице не происходило ровным счётом ничего. Старая миссис Хоторн несла корзинку с яйцами. Пёс мэра спал в тени колодца. Где-то далеко, на краю города, за домами, за церковью, за покосившимся забором, темнела стена Леса. Лес был виден отовсюду. Он начинался сразу за северной границей Литтл-Крик, и его деревья были не такими, как обычные деревья. Их стволы уходили вверх, высокие и неестественно прямые, а кроны смыкались так плотно, что даже в самый солнечный день Лес казался погружённым в синеватые сумерки. Никто не ходил туда. Никто не говорил о нём вслух. Лес просто был — как гора, как небо, как то, что не требует объяснений. И забор был. Старый, деревянный, с табличками, которые давно выцвели. Когда-то на них что-то было написано, но время и ветер стёрли буквы. Осталось только одно слово на одной табличке: «НЕ». Не что? Не входить? Не смотреть? Не дышать? Этого никто уже не помнил. Бенджамин смотрел на Лес. Лес, казалось, смотрел на него в ответ. И, может быть, именно поэтому его нос, его вечно зудящий, вечно ищущий приключений нос, начал чесаться. — Нет, — сказал Бенджамин вслух. — Сиди тут. Если что — кричи. Он отошёл от окна, сделал три шага к столу, остановился. Потом развернулся и вышел за дверь. Забор был выше, чем казался из города. Бенджамин стоял перед ним, задрав голову, и чувствовал себя муравьём, который решил штурмовать сапог. Доски были старые, серые от времени, кое-где поросшие мхом цвета ржавчины. От них пахло сыростью и чем-то сладковатым, как от старых цветов, забытых в вазе. Бенджамин потрогал одну доску — она была тёплой от солнца, но под ней чувствовалось что-то другое. Холодное. Живое. — Я просто посмотрю, — сказал он себе, и его голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Один глаз. Один шаг. И сразу обратно. Он ухватился за верхний край забора, подтянулся, кряхтя, и перекинул ногу. На секунду он завис в нелепой позе — одна нога здесь, другая уже там, звёздочка шерифа цепляется за щепку, шляпа съехала набок. А потом ткань рубашки предательски хрустнула, цепляясь за гвоздь, и Бенджамин полетел вниз. Приземлился он головой. Хорошо так, с чувством, в мягкий мох, который пах грибами и чем-то древним. Шляпа откатилась в сторону. Шокер выскользнул из кобуры и улетел в кусты. Бенджамин сел, потирая лоб, и осмотрелся. Лес был... не таким. Солнце, которое снаружи палило нещадно, здесь исчезало где-то высоко-высоко, запутавшись в кронах, и свет, пробиваясь сквозь листву, становился синим. Не голубым — именно синим, глубоким, как чернила. Тени были чёрными, но не страшными, а скорее бархатистыми, и в них кое-где пробивались пятна зелени — мха, папоротников, каких-то светящихся грибов, которые росли прямо на стволах. Воздух был прохладным и влажным, и пахло в нём не так, как в обычном лесу. Не хвоей. Не прелью. А чем-то, чему Бенджамин не мог подобрать названия. Может быть, так пахнет время. Или сон. Бенджамин поднялся на ноги и отряхнул штаны. Он хотел было найти шокер, но передумал. С кем тут сражаться? С грибами? Он сделал шаг. Ещё один. Под ногами мягко пружинил мох. Где-то высоко в кронах что-то шуршало — не птицы, во всяком случае, не такие птицы, каких он знал. Звуки были глухие, ритмичные, как будто кто-то дышит. А потом он услышал хруст. Это был не хруст ветки. Это был хруст кости. Сухой, отчётливый, и он раздался совсем близко — из-за толстого ствола, обмотанного светящейся лианой. Бенджамин замер. Сердце его, которое до этого мирно дремало где-то в районе желудка, внезапно вспомнило о своём существовании и рвануло в пятки. А потом обратно. А потом куда-то в горло. Из-за ствола вышло существо. Оно было ростом с человека. Или даже чуть выше. Оно состояло из костей — чистых, белых, словно вываренных, — которые держались вместе без видимых связок и сухожилий. У него не было ни кожи, ни мышц, ни век. Только череп с пустыми глазницами, в которых горели два голубых огонька. Не холодных. Не жутких. Скорее... любопытных. Существо наклонило череп набок, и один голубой огонёк мигнул. Бенджамин заорал. Он не помнил, как выхватил шокер. Он вообще не помнил, что шокер остался в кустах. Но шокер уже был у него в руке, и палец сам нажал на спуск. Разряд с треском ушёл в сторону, попал в дерево, и с ветки на голову Бенджамину упало что-то мягкое и мокрое. Кажется, мох. Или гриб. Или чей-то ужин. Существо не шелохнулось. Оно стояло и смотрело. Потом подняло руку — костяную, с длинными, изящными пальцами — и медленно помахало. Жест был до странности человеческим. Таким, каким машут старым знакомым через улицу: «О, привет! А я тебя ждал!» Бенджамин перестал орать. Не потому что перестало быть страшно. А потому что воздух кончился. — Ты... — прохрипел он. — Ты что? Существо опустило руку. Его голубые зрачки сузились, потом расширились. Оно сделало шаг вперёд, и теперь Бенджамин мог разглядеть, что кости у него не просто белые — они были тёплого оттенка, чуть желтоватого, как старая бумага, на которой писали письма. На левом запястье была тонкая трещина. На правой ключице — след от чего-то острого. Оно не было новым. Оно было старым. Очень старым. И очень одиноким. — Ты... первый, — сказало существо. Голос его был тихим и удивительно мягким. Он не скрежетал, как можно было ожидать от говорящего скелета. Он звучал почти как человеческий — только чуть глуше, как будто доносился из-за закрытой двери. — Первый кто? — тупо спросил Бенджамин. — Первый, кто пришёл, — ответило существо. — Я долго ходил. Очень долго. Никого не было. А теперь тут ты. Бенджамин сглотнул. Ему полагалось, наверное, снова заорать. Или убежать. Или хотя бы выстрелить ещё раз. Но вместо этого он стоял и смотрел в голубые огоньки, и где-то глубоко в его душе, в том самом месте, которое отвечало за неуместное любопытство и вечные неприятности, зародилось странное чувство. Не страх. Не ужас. А что-то похожее на жалость. — А ты не собираешься меня убить? — спросил Бенджамин, и тут же понял, что вопрос прозвучал глупее некуда. Существо снова наклонило череп. Голубые огоньки моргнули. Ему показалось, или оно... улыбнулось? Но как может улыбаться череп? — А ты собираешься убить меня? — спросило оно в ответ. — Вообще-то я уже попытался, — честно признался Бенджамин и показал шокер. — Но, кажется, промазал. — Ты не промазал, — сказало существо. — Твоё оружие просто не может мне навредить. Наступила пауза. Бенджамин смотрел на скелета. Скелет смотрел на Бенджамина. Где-то в вышине снова зашуршало, задышало, заворочалось — но здесь, внизу, между молодым шерифом с шокером в руке и ожившим мертвецом с голубыми зрачками, время как будто остановилось. — Меня зовут Бенджамин, — сказал он наконец. — Я шериф. Ну, вроде как. Существо посмотрело на его звёздочку, съехавшую набок, на испачканную мхом рубашку, на шокер, из которого всё ещё поднималась тонкая струйка дыма. — А я... — оно запнулось. Голубые огоньки на мгновение потускнели. — У меня нет имени. Я не помню. Бенджамин моргнул. — Совсем? — Совсем. Я помню только Лес. Я ходил. Долго. Очень долго. — Оно снова сделало этот странный, человеческий жест рукой — как будто хотело коснуться лба, забыв, что у него нет кожи. — А до этого... ничего. Пустота. Бенджамин смотрел на него. Потом на лес вокруг. Потом на забор, верхушка которого виднелась в просвете между стволами. Потом снова на скелета. И что-то внутри него — то самое, что заставило его перелезть через забор, что вечно толкало его не в свои дела, что не давало усидеть на месте — приняло решение раньше, чем он успел его осознать. — Сайлас, — сказал он. — Что? — Я буду звать тебя Сайлас. Это значит... ну, в общем, это значит «лесной». Ты из Леса. Значит, Сайлас. Существо замерло. Кости его не шевелились. Даже голубые зрачки, казалось, перестали мерцать. А потом они вспыхнули — ярко, тепло, почти радостно — и Бенджамин готов был поклясться, что череп улыбнулся. По-настоящему улыбнулся. — Сайлас, — повторило существо, пробуя имя на вкус. — Сайлас. Да. Мне нравится. И в этот момент Бенджамин понял две вещи. Первая: он только что подобрал себе напарника. Вторая: мистер Грейвз его убьёт. Но это будет потом. А сейчас — сейчас они стояли вдвоём в сине-чёрной чаще Магического Леса, и молодой шериф, которого никто не звал на задания, впервые за долгое время чувствовал, что сделал что-то правильно. — Пойдём, — сказал он, протягивая руку. — Тут недалеко. У меня есть кофе. И запасное пончо. Костяные пальцы коснулись его ладони. Они были тёплыми. Удивительно тёплыми. — Кофе, — повторил Сайлас, и в его голосе прозвучало что-то, чего Бенджамин не ожидал услышать от скелета. Надежда. — Я не помню, что это. Но звучит хорошо. И они пошли. Через мох, через папоротники, через синий сумрак — к забору, за которым лежал мир, не готовый к тому, что в него войдёт оживший скелет с голубыми зрачками. Но Бенджамина это не волновало. Он уже придумывал, как объяснить мистеру Грейвзу появление нового помощника. «Скажу, что это мой дальний родственник. Очень дальний. Очень, очень дальний. С другой стороны...» Сайлас шагал рядом, и его кости тихо постукивали в ритм шагов, и этот звук был почти успокаивающим. Как метроном. Как сердцебиение. Как начало чего-то нового. Обратный путь через забор занял у них в три раза больше времени, чем хотелось бы. Главным образом потому, что Бенджамин, всё ещё взбудораженный знакомством с ожившим скелетом, напрочь забыл, как именно он перелезал в Лес. Та доска, на которую он наступал, та щель, в которую просовывал ногу, тот гвоздь, за который зацепился — всё это куда-то исчезло. Забор теперь казался сплошной, неприступной стеной, и только Сайлас, наклонив череп, заметил, что Бенджамин пытается штурмовать его задом наперёд. — Ты уверен, что ты шериф? — спросил он без тени иронии. — Вроде как, — пропыхтел Бенджамин, в очередной раз съезжая в мох. — Документы есть. В конце концов Сайлас просто подсадил его. Костяные руки оказались неожиданно сильными — Бенджамин взлетел вверх, как мешок с перьями, перевалился через забор и приземлился с той стороны, больно ударившись локтем о какой-то корень. Сайлас перелез следом, легко и бесшумно, и приземлился рядом, даже не запыхавшись. Впрочем, ему и нечем было запыхаться. До города они добрались, когда солнце уже начало клониться к закату и улицы Литтл-Крик окрасились в медовые и пыльно-розовые тона. К счастью, в это время все приличные горожане сидели по домам — ужинали, молились или сплетничали о соседях. Неприличные сидели в салуне. И те, и другие были заняты, и потому две фигуры, скользнувшие вдоль задних дворов, остались никем не замеченными. Впрочем, и заметить было бы трудно. Дом Бенджамина стоял на окраине, почти у самой границы города — двухэтажный, деревянный, с широким крыльцом и мансардой, окно которое смотрело прямо на Лес. Когда-то здесь жил его отец, а до отца — дед, и дом хранил следы их жизней: вытертые половицы, старые фотографии на стенах, часы с кукушкой, которые показывали правильное время ровно два раза в сутки просто потому, что стрелки застряли на половине шестого. Бенджамин получил его в наследство два года назад и с тех пор обитал здесь один, если не считать пауков, с которыми он заключил негласное перемирие. Он втащил Сайласа через чёрный ход, на котором замок не работал уже лет десять, и закрыл дверь на щеколду. Потом задёрнул шторы. Потом проверил, заперта ли входная дверь. Потом снова проверил шторы. — Ты нервничаешь, — заметил Сайлас. Он стоял посреди гостиной — высокий, белый, совершенно неуместный среди дубовой мебели и клетчатых пледов — и разглядывал комнату с тем же любопытством, с каким раньше разглядывал Бенджамина. — Почему? — Потому что я притащил в город оживший скелет, — прошептал Бенджамин, хотя в доме никого не было. — Это, знаешь ли, немножко против правил. Самую чуточку. Совсем капельку. — Ты же шериф, — резонно заметил Сайлас. — Ты сам устанавливаешь правила. — Вот именно поэтому я знаю, как сильно я их нарушаю. Сайлас, казалось, обдумал эту логику и нашёл её удовлетворительной. Он перевёл взгляд на камин, на часы с кукушкой, на фотографию отца Бенджамина — крупного мужчины с такими же растрёпанными бровями, — а потом его голубые зрачки остановились на книжном шкафу. — Это твой дом? — спросил он негромко. — Ну да. — Я никогда не был в чьём-то доме. — Он провёл костяными пальцами по спинке кресла, и жест этот был почти благоговейным. — Только в Лесу. Там нет домов. Бенджамин вдруг остро, почти физически ощутил, каково это — не иметь ничего. Ни имени, ни крыши, ни памяти. Только Лес, синий и бесконечный, и кости, которые почему-то продолжают ходить. — Сейчас будет, — сказал он и решительно направился к лестнице. — Подожди здесь. Вернее, иди за мной. Нет, подожди. То есть... тьфу. Иди за мной. У меня есть кое-что, что тебе подойдёт. Они поднялись на второй этаж. Лестница скрипела под ногами Бенджамина и под костями Сайласа — разными скрипами, но одинаково жалобно. Наверху был длинный коридор с четырьмя дверьми. Бенджамин толкнул четвёртую слева — дверь в спальню отца, которую он почти не открывал с похорон. Не из скорби — просто ему никогда не нужно было туда заходить. Но сейчас нужно. В спальне пахло старой тканью, кедром от обшивки стен и чем-то ещё — может быть, одеколоном, который выветрился много лет назад, но оставил после себя тень запаха, как оставляет тень свет. У стены стоял массивный шкаф красного дерева. Бенджамин распахнул дверцы, и на него пахнуло прошлым. Вещи отца лежали аккуратно, как он их оставил. Пиджаки, жилеты, рубашки — всё сшитое на крупную фигуру, всё добротное, немного старомодное. Но Бенджамин искал не это. Он опустился на колени и выдвинул нижний ящик — тот самый, в котором отец хранил вещи, не имевшие практического применения, но слишком ценные, чтобы их выбросить. Карта Мексики, которую никто никогда не разворачивал. Набор трубок, хотя отец не курил. Письма от матери, перевязанные выцветшей лентой. И — оно. Пончо. Бенджамин вытащил его на свет, и ткань заструилась в его руках — мягкая, плотная шерсть, окрашенная в цвета, которых он никогда не видел ни на одной другой вещи. Основной тон был голубым — но не обычным голубым, не небесным и не васильковым. Этот голубой напоминал воду в глубоком колодце. Или лёд на северных озёрах, которых Бенджамин никогда не видел, но о которых читал. По голубому полю шли узоры — зелёные, как мох, и тёмно-синие, как тени в Лесу. Те же самые оттенки. Те же самые. У Бенджамина по спине пробежал холодок. — Отец говорил, что купил это у какого-то торговца, — пробормотал он, скорее себе, чем Сайласу. — Сказал, что вещь редкая. Что она «из тех мест». Я тогда не понял, что он имел в виду. — Из Леса, — сказал Сайлас тихо. Бенджамин обернулся. Скелет стоял в дверях спальни и смотрел на пончо, и его голубые зрачки горели ярче, чем прежде. — Ты думаешь? — Я чувствую, — поправил Сайлас. — Оно... пахнет домом. Моим старым домом. Бенджамин не стал спрашивать, чем может пахнуть ткань для существа, у которого нет носа. Он просто встал, встряхнул пончо и подошёл к Сайласу. — Держи. Это тебе. Сайлас принял ткань с осторожностью, которая удивила Бенджамина. Костяные пальцы пробежались по узорам, и на мгновение ему показалось, что зелёные нити вспыхнули в ответ — совсем слабо, как светлячки в траве. — Оно тёплое, — сказал Сайлас. — Это шерсть, — кивнул Бенджамин. — Она обычно тёплая. — Нет, — Сайлас покачал черепом. — Оно тёплое... по-другому. Как руки. Как твои руки, когда ты меня коснулся. Бенджамин не нашёл, что ответить, и просто помог накинуть пончо на костяные плечи. Ткань легла идеально, словно её шили специально для Сайласа — или для кого-то очень на него похожего. Она закрыла ключицы, рёбра, руки до запястий. Сайлас повёл плечами, привыкая к весу ткани, и раздался тихий, сухой перестук костей. — Так лучше? — спросил Бенджамин. — Так... правильно, — ответил Сайлас. В шкафу нашлось и остальное. Штаны — тёмные, простого кроя, сшитые из плотной ткани, которая не износилась за столько лет. Бенджамин отвернулся из вежливости, пока Сайлас их надевал, хотя умом понимал, что стесняться скелету нечего — у него буквально не было ничего, что можно было бы прикрыть. Но инстинкт взял своё. Потом он протянул ему туфли — хорошие, кожаные, чуть великоватые, но Сайлас сказал, что это неважно. Оставалось последнее. Бенджамин выдвинул другой ящик — поменьше, в комоде у кровати. Там, завёрнутое в папиросную бумагу, лежало сомбреро. Оно было старым, но не ветхим, с высокой тульей и широкими полями, и его цвета были теми же самыми — голубой, зелёный, тёмно-синий. Узоры на полях повторяли узоры на пончо, почти в точности. — Это отец хранил отдельно, — сказал Бенджамин, разглядывая шляпу. — Говорил, что это «для особого случая». Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, для какого. Он подошёл к Сайласу и, привстав на цыпочки, водрузил сомбреро на его череп. Шляпа села как влитая. Поля бросали тень на голубые зрачки, и в этой тени они горели ещё ярче, как два озерца света в глубоком колодце. Бенджамин отошёл на шаг и осмотрел результат. Перед ним стоял Сайлас — не безымянный скелет из Леса, не жуткий мертвец, не ходячий кошмар. Перед ним стоял высокий, стройный человек в тёмных штанах, кожаных туфлях и голубом пончо, с широкополым сомбреро на голове. Конечно, если не смотреть на руки. И на лицо. Вернее, на его отсутствие. — Не хватает пары деталей, — сказал Бенджамин и порылся в своём собственном шкафу — в том, что стоял в его спальне через коридор. Через минуту он вернулся, держа в руках пару чёрных кожаных перчаток и шейный платок. — Вот. Надень. Если кто спросит — ты очень стеснительный. Или у тебя аллергия на солнце. Или ты дал обет не показывать лица. Я ещё не придумал, но что-нибудь придумаю. Сайлас натянул перчатки. Завязал платок вокруг шейных позвонков, скрыв щель между черепом и ключицами. Потом подошёл к зеркалу в углу комнаты — высокому, в резной раме — и замер. Бенджамин видел его отражение. Сомбреро, голубые зрачки, платок до подбородка, пончо, перчатки. Человек. Почти человек. Во всяком случае, достаточно, чтобы тот, кто не будет присматриваться, принял его за чудака. А в Литтл-Крик к чудакам привыкли. — Ну как? — спросил Бенджамин. Сайлас долго молчал. Потом поднял руку в перчатке, коснулся стекла кончиками пальцев и сказал: — Я похож на кого-то. — На кого? — Не знаю. — Голубые зрачки в зеркале мигнули. — На кого-то, кем я, может быть, был. Или мог бы быть. Или... ещё буду. Бенджамин не понял, что на это ответить, и поэтому просто хлопнул его по плечу. — Будешь, — сказал он уверенно, хотя уверенности не чувствовал. — Обязательно будешь. А теперь давай спускаться. Я обещал тебе кофе, а шериф своих обещаний не нарушает. — Ты вроде говорил, что ты «вроде как» шериф. — Вот именно. Вроде как шериф — значит, вроде как не нарушаю. Сайлас издал странный звук — тихий, сухой, как будто кто-то пересыпал камешки в жестяной банке. Бенджамину потребовалось несколько секунд, чтобы понять: это смех. Скелет смеялся. Оживший скелет в пончо и сомбреро стоял посреди спальни его покойного отца и смеялся, и это было самым странным и самым правильным, что случилось с Бенджамином за последние годы. Они спустились на кухню. Бенджамин разжёг плиту, поставил медный кофейник и достал две кружки. Одну — свою, любимую, с отбитой ручкой. Другую — старую, отцовскую, с выцветшей надписью «Лучшему шерифу». Он никогда ею не пользовался. Сегодня был подходящий день. Кофе закипел, наполнив кухню горьковатым ароматом. Бенджамин разлил его по кружкам, подвинул одну Сайласу и сел напротив. Сайлас взял кружку обеими руками в перчатках, поднёс к лицу, туда, где у живых людей были бы губы, и замер. — Что такое? — спросил Бенджамин. — Я не знаю, как, — признался он, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на растерянность. — Я не помню, как пить. Бенджамин посмотрел на него. Потом на свою кружку. Потом снова на него. — Ну, — сказал он и сделал большой глоток, обжигая язык, — честно говоря, я тоже иногда не знаю, как. Пьём и надеемся на лучшее. Сайлас помедлил. Потом наклонил кружку. Кофе потёк вниз, сквозь зубы, сквозь челюсть, сквозь шейные позвонки — и дальше, на пончо, на штаны, на пол. Кости, разумеется, не задерживали жидкость. Бенджамин замер с открытым ртом. На кухне повисла тишина, нарушаемая только звуком капель, падающих с подбородка на стол. А потом Сайлас сказал — задумчиво, почти мечтательно: — Я его чувствую. Он тёплый. Он спускается вниз... и там тепло остаётся. Где-то здесь. — Он коснулся перчаткой нижних рёбер. — Как будто у меня всё ещё есть желудок. Бенджамин моргнул. Потом отставил кружку, взял тряпку и начал вытирать лужу. — Значит, будем считать, что ты выпил, — сказал он. — В следующий раз попробуем через соломинку. — А что такое соломинка? — Это... знаешь, я тебе потом покажу. Слишком много впечатлений для одного дня. Он закончил вытирать пол и сел обратно. За окном окончательно стемнело. Часы с кукушкой, верные себе, показывали половину шестого. Где-то в городе пробили настоящие часы — десять вечера. Бенджамин вдруг осознал, как сильно он устал, и как много всего произошло, и как сильно завтрашний день будет отличаться от сегодняшнего. — Сайлас, — сказал он, глядя в свою кружку. — Да? — У тебя теперь есть дом. Понимаешь? Скелет долго не отвечал. Потом положил костяную ладонь в перчатке на стол, рядом с рукой Бенджамина, и тихо сказал: — Да. Кажется, понимаю. И они сидели так на кухне старого дома, и луна поднималась над Магическим Лесом, и где-то на границе города старый забор, никем не замеченный, едва заметно светился в темноте. Он знал, что его тайну забрали. И он ждал, что будет дальше.