Воспоминания.

Сколько же дней прошло с момента обращения его тела в пепел? Страшно было и сопоставить даты, осознать, насколько разум растянул эти несчастные мгновения пребывания в мире без него.  Без эликсира.  Без Дотторе. И какой смысл был в продолжении существования, когда счет идет уже даже не на десятилетия, на годы. И ведь не спрашивал он о принципах работы неизвестного состава жидкости. Станет ли его тело стареть? Как скоро, как быстро? Или, может, внешность его не изменится и на похоронах кто-то скажет о том, каким молодым он ушел из жизни? Вряд ли. Фатуи осведомлены. Он поднес к губам очередную сигарету, втянул ядовитый воздух в замененные им легкие. Смола сгоревшего древа хранила записи об изменениях в его теле, даже о его стаже курения. Панталоне усмехнулся. И данные о его вечно теряющихся очках были записаны младшим из сегментов едкими комментариями. По комнате разнесся хриплый кашель. И уже некому будет заменять его отравленные легкие. Не будут клоны в полном составе возвышаться над его неподвижным телом, рассматривая мозг, утверждая его стабильное состояние. И никто не предложит ему участие в особом эксперименте Доктора словами «Неужели вам совсем не скучно, Панталоне?».  Он надевал перчатки, держал его за запястье, измеряя медленно учащающийся пульс, касался губами места измерения, усаживал его на накрытую клеенкой кушетку. В жестяном лотке звенели разной формы скальпели, Дотторе тщательно выбирал из них подходящий. Взял один, повертел между пальцами, поднес к свету. Делец сглотнул, наблюдая, как острое лезвие отражает свет периодически мигающей операционной лампы под потолком. Он закатал рукав и почувствовал пока еще пробный надрез на предплечье, посмотрел на царапину, наливающуюся кровью. Доктор довольно улыбнулся, пальцем собрал стекающую жидкость и поднес ко рту, слизывая с материала перчатки красные капли. Скальпель опустился чуть ниже, и тонкие струйки, что стекали к ладони, были остановлены языком, который медленно оставлял влажные следы на покрытой мурашками коже руки. Панталоне морщился, чувствуя шершавость на идеально ровных краях открытой раны, прохладу сквозняка на мокрых дорожках слюны, смешиваемой с кровью, там же чужое дыхание. Пальцы другой руки нервно перебирали серебрянные кольца, мяли край рукава. А плащ падал на ранее стерильный пол, сейчас же покрытый медленно высыхающими пятнышками, когда очередной разрез плоти пришелся на запястье вытянутой вперед конечности. Неглубоко, не задевая сосудов, лишь легко пройдясь по тонким тканям, лезвие рассекало кожу. Дотторе изящно смахнул с него лишнюю жидкость, пачкая кафель, и, перевернув тупой стороной, провел по тыльной стороне ладони своего подопытного, ухмыляясь.  «Не боитесь?» — Язвительно спрашивал сегмент, медленно расстегивая верхние пуговицы его рубашки, обнажая ключицы. Надрез шел вдоль кости, инструмент снова заставлял Дельца шумно вздыхать прямо на ухо Доктору, улыбка того становилась шире. С каждым новым открытым участком кожи на ней возникала и новая рана, нанесенная с хирургической точностью, идеально правильной глубиной и единственно звучащей в комнате усмешкой. Запоздалого ответа на вопрос так и не следовало, и он считывал его по реакциям организма. Тело вторило ему каплями пота на груди, смешивающимися с другими, ярко-красными, вытекающими из особо глубокого пореза на ребрах. Следующий же спускался от грудины до верха живота, ни разу не нарушая изначально заданной глубины, не затрагивая лишних слоев тканей. Скальпель сменился на иной, более продолговатый, менее затупленный за время медленно проводящегося эксперимента. Им Дотторе аккуратно сдвинул край брюк, намекая расстегнуть ремень, и одним резким движением оставил заполняющийся кровью след на бедре. Панталоне закусил нижнюю губу, отвернул голову, не оставив движение незамеченным его партнером. Положив палец ему на щеку, тот вернул его в привычное положение, заставляя наблюдать за тем, как он оставляет его в одном нижнем белье и проверяет толщину кожи внутренней части бедра легкими, почти нежными касаниями. Доктор подцепляет инструментом оставшуюся на исследуемом теле ткань и смещает в сторону, оставляя пространство для очередной царапины. Режет медленно, позволяя прочувствовать каждый миллиметр рассекаемой плоти, с ухмылкой наблюдает, как его объект прикрывает глаза в попытке скрыться от неумолимо жестокого взора. И ведь признаваться не хочет, что нравится ему этот взгляд, что натягивается именно от него ткань нижнего белья. «Неужто боль вам так приятна?» — Следует закономерный вопрос, и Панталоне спешит усмехнуться. «Скорее факт, что именно вы ее причиняете». — Честный не от страха, от возбуждения, отвечает тот, приспуская резинку белья ниже. Дотторе же смеет остановить, цыкнув и удивительно мягко сжав покалеченное запястье. Не снимая перчатки, поддевает и стягивает, скальпель со звонким грохотом возвращается в лоток, рука ложится на бедро, поглаживая большим пальцем, другая же откладывает мешающе лежащую рядом маску на столик с инструментами, та грозится испачкаться, но обоим уже нет до этого дела. Воспоминания уносят Панталоне всё дальше от просторного кабинета, куда-то в пропахнувшую железом операционную, сигарета вслед за остальными оказывается безжалостно потушена о пепельницу, и он выдыхает дым куда-то в неподписанные, даже еще непрочитанные бумаги. И ведь больше не будет на подобных знакомой подписи и не будут они вовсе подписываться под мелодии, издаваемые роялем.  «Как романтично». — Вздыхает он и откидывается на спинку кресла.  Смешки заглушаются где-то между его ног и по помещению разносятся стоны, что он так отчаянно пытается заглушить здоровой рукой. Израненная же покоится на краю кушетки, заявляя о боли каждый раз, когда ладонь сжимается от переизбытка ощущений. Но на боль уже не отвлечешься, когда тонешь в чистом удовольствии, когда язык спускается с ран всё ниже, устраняя новые вспышки возбуждения и волнами накатывающее желание, тут же утопляемое Доктором в ранее неизведанных чувствах. Жар и холод сливаются воедино, разум затуманивается, зрение, что критиковалось ранее, становится все хуже, уже лишь слепо вверяет Панталоне свою жажду в руки Дотторе. И тот принимает. С непривычно для обычно тихой комнаты громким стоном Панталоне объявляет о завершении эксперимента, другой мотает головой, отрицая. Халатом стирает с тела жидкости, смешиваемые им же, рукавом промакивает рот. Мозговая деятельность возвращается в привычно стабильное состояние, перчатки вновь могут скрыть подрагивающие пальцы. Голова все еще кружится, когда он выпрямляется на кушетке и разъединяет слипшиеся от слез ресницы. Не будь даже эликсира, он бы и не отказался от повторения. Для точности данных. Но как же быть ему теперь, когда никто не будет с будто и не притворной нежностью держать иголку над его увечиями, аккуратно зашивать самим же и нанесенные, с мягкой улыбкой на обычно жестоком лице отрезать нить ножницами, издавая звонкий лязг, расплывающийся по операционной и вновь и вновь возникающий в голове Дельца даже после того, как перед горящим древом закончился их общий эксперимент.